Цена сделки

      

Глава 25. Лоскут

             Лос-Анджелес              Штаб кампании Джеймса Харриса располагался на двадцать седьмом этаже стеклянного небоскрёба в центре Лос-Анджелеса. Здание принадлежало одному из его крупных спонсоров – нефтяному магнату, который предпочитал оставаться в тени, но щедро финансировал тех, кто обещал ослабить экологические ограничения. Харрис знал цену таким людям и умел с ними работать.              Кабинет был просторным, около пятидесяти квадратных метров, с высокими трёхметровыми потолками и панорамными окнами в пол. Отсюда, с верхнего этажа, открывался вид на весь город – от побережья до предгорий, от дымки Силвер-Лейк до огней Санта-Моники. Политик любил этот вид. Он любил смотреть на город, который собирался завоевать, и чувствовать, как внутри поднимается то самое, первобытное, почти животное ощущение триумфа, которое не купить ни за какие деньги.              Стены кабинета были отделаны тёмным деревом – настоящим, дорогим, с благородной текстурой, которая стареет красиво. На одной стене висела карта Калифорнии размером два на три метра, утыканная разноцветными флажками. Синие флажки обозначали округа, которые уже были за ним. Жёлтые – где шла активная борьба. Красные – проблемные зоны, где рейтинги всё ещё колебались. Харрис часто смотрел на эту карту, мысленно переставляя флажки, предвкушая, как скоро все они станут синими.              На другой стене, напротив карты, висели портреты. Не предков, нет. Харрис не был из тех, кто вешает на стены семейные реликвии. Это были портреты людей, которых он считал своими учителями: Рейган, Никсон, и чуть в стороне, почти в тени, – какой-то малоизвестный губернатор Техаса семидесятых, чью тактику Харрис изучал в университете. Он не вешал их для гостей – он вешал их для себя. Чтобы помнить, что власть не даётся просто так. Её нужно брать. Её нужно завоёвывать. И её нужно удерживать любой ценой.              В центре кабинета стоял массивный письменный стол из чёрного полированного дерева – идеально отполированный, без единой царапины, без единого пятна. На столе – ничего лишнего. Только то, что нужно для работы. Монитор, включённый на CNN. Два телефона: один служебный, второй – личный, зашифрованный, с защищённой линией. Стеклянная пепельница, хотя Харрис бросил курить пять лет назад – теперь она стояла как напоминание о дисциплине, о том, что он может отказаться от чего угодно, если это не служит его целям. И бокал. Всегда бокал с виски, когда мужчина в хорошем настроении. Сейчас он был в хорошем настроении.              Политик сидел в своём кресле – массивном, кожаном, с высокой спинкой, которое стоило больше, чем большинство машин в этом городе. Кресло было развёрнуто так, чтобы он мог одновременно видеть и город за окном, и экран телевизора на стене, и дверь, через которую могли войти. Харрис любил контролировать пространство. Он знал, что власть начинается с контроля над тем, что тебя окружает. Каждая деталь в этом кабинете была продумана – от расположения стола до угла, под которым стояло кресло.              На нём был безупречный тёмно-синий костюм, сшитый на заказ в Лондоне, из тонкой итальянской шерсти. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Галстук ослаблен – чтобы выглядеть расслабленным, но не слишком, чтобы не казаться небрежным. На запястье – часы Patek Philippe, подарок от одного из спонсоров. Харрис знал, как работать с образом. Он знал, что даже в одиночестве, даже когда никто не видит, должен выглядеть как победитель. Потому что привычка побеждать начинается с того, как ты сидишь в своём кабинете.              Мужчина смотрел на экран телевизора, висевший на стене слева от него, и улыбался.              Ухмылка была широкой, обнажающей идеально ровные зубы, которые обошлись его спонсорам в кругленькую сумму. Он позволил себе эту улыбку впервые за последние недели, когда напряжение кампании почти достигало точки кипения. Теперь можно расслабиться. Политик считал, что мог наслаждаться моментом. Мог смотреть на экран, где Малори Картер сидела в студии CNN, и чувствовать, как победа струится по венам.              Она была идеальна. Бледная, с дрожащими руками, с выражением жертвы, которое он репетировал с ней за два дня до эфира. Слёзы текли по её щекам, голос дрожал. Она смотрела в камеру, и миллионы зрителей по всей стране видели в ней женщину, которую предали. Женщину, которую уничтожила та, кому она доверяла. Женщину, которая боялась за свою жизнь. Харрис знал, что это сработает. Он знал, что Малори выполнит всё как надо. Если чуть приукрасить факт, он приобретает новые грани. Главное – чтобы зрители верили. И они верили.              Харрис взял бокал с виски – двенадцатилетний Macallan, его любимый, – и сделал медленный, смакующий глоток. Тёплая жидкость разлилась по горлу, оставляя приятное послевкусие. Он закрыл глаза на секунду, позволяя себе насладиться моментом. Он думал о Реджине Миллс. О её лице, когда она увидела эту запись. О том, как она стоит сейчас на своей жалкой пресс-конференции, пытаясь сохранить лицо, но её руки дрожали. Он почти чувствовал её страх. Почти слышал, как бьётся её сердце. Она знала, что проигрывает. Она знала, что её карьера рушится. Она знала, что Харрис победил.              Мужчина открыл глаза и снова посмотрел на экран. Малори вытирала слёзы. Роберт Картер сжимал её плечо. Андерсон Купер задавал вопросы. Харрис улыбнулся шире. Всё шло по плану. Лучше, чем по плану. Он выиграет эти выборы. Он станет губернатором Калифорнии. А Реджина Миллс станет лишь примечанием в истории, напоминанием о том, что происходит с теми, кто встаёт на его пути.              Он сделал ещё глоток виски и позволил себе тихо рассмеяться. Звук был низким, почти беззвучным, но в нём было всё – победа, удовлетворение, предвкушение.       Где-то в глубине кабинета, у входа, раздался тихий звук – скрип дверных петель. Политик услышал его краем уха, но не обратил внимания. В его штабе всегда кто-то входил и выходил. Помощники, советники, курьеры. Он привык к этому шуму и научился его игнорировать. Его внимание было приковано к экрану.              Он снова взял бокал, поднёс к губам, но не сделал глотка. Замер. На экране Малори говорила о том, как боялась, как Реджина угрожала ей, как она жила в страхе. Харрис улыбнулся. Она была хорошей актрисой. Лучше, чем он ожидал.              Дверь открылась шире. Звук был тихим, почти незаметным, но Харрис краем глаза уловил движение в дверном проёме. Он не обернулся. Он продолжал смотреть на экран, наслаждаясь моментом. Кто бы это ни был, они подождут. Он был боссом. Он мог позволить себе не обращать внимания.              В кабинет вошёл молодой человек. Он двигался бесшумно, его шаги были лёгкими, почти неслышными на толстом персидском ковре. В руках он держал тонкую кожаную папку – тёмно-бордовую, с тиснёным логотипом кампании на обложке. Он остановился у стола, не решаясь нарушить тишину, и ждал. Его поза была почтительной, но в ней не было раболепия. Парень стоял прямо, смотрел перед собой, и в его глазах читалась спокойная уверенность.              Это был Аарон Кейн. Двадцать семь лет. Выпускник Стэнфордского университета, где он закончил школу права с отличием. Он был лучшим на своём курсе, но не потому, что был гением, а был просто одержим. Он мог сидеть за учебниками по восемнадцать часов в сутки, разбирая прецеденты и анализируя судебные решения. Он знал конституцию наизусть – не потому, что учил, а потому, что она была частью его мышления. Он видел мир через призму закона, порядка и справедливости.              Аарон не был богат. Он вырос в семье потомственных иммигрантов, которые держали небольшую пекарню в Бруклине – от отца к сыну, от деда к внуку. Его отец вставал в четыре утра каждый день, включая воскресенья, и работал до самого вечера, пока мука не въедалась в поры его кожи, а запах дрожжей не становился его вторым дыханием. Мать – тихая, выносливая женщина – проводила за прилавком по двенадцать часов, принимая заказы и считая мелочь, чтобы к концу месяца свести концы с концами. Они говорили с заметным акцентом, который передавался из поколения в поколение, но они твёрдо знали одно: их сын должен учиться. Они отдавали последние деньги на его учебники, на репетиторов, на те самые шансы, которых у них самих никогда не было. Аарон не забывал этого. Он носил в себе чувство долга, как тяжёлый груз, который не давал ему расслабиться ни на минуту.              Парень был худым, почти тощим – вечно недоедавший в университете, потому что экономил на еде, чтобы купить очередной том судебной практики. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и внимательные глаза серо-зелёного оттенка, которые, казалось, видели самую суть вещей. Он не носил очков, хотя ему следовало бы – он просто не хотел тратить деньги на оправу и предпочитал щуриться, когда уставал, старая привычка. Его костюм был не от кутюр, но сидел отлично – он покупал его в магазине среднего уровня, а потом отдавал перешивать в ателье в районе, где работали за половину цены. Аарон знал, как выглядеть прилично, даже когда у тебя нет денег. Он научился этому у отца, который всегда носил чистую рубашку, даже когда месил тесто в четыре утра.              Харрис нашёл его два месяца назад, когда кампания пробуксовывала. Старые советники предлагали старые решения, рейтинги падали, спонсоры начинали нервничать. Аарон пришёл на собеседование без рекомендаций, без связей, без ничего, кроме папки с анализом электоральных данных, который он сделал за свой счёт. Парень потратил три недели, изучая демографию каждого округа, историю голосований, социальные сети, даже погоду в день выборов. Он пришёл с готовым планом. И Харрис, который никогда не нанимал людей без рекомендаций, нанял его. Потому что в словах Аарона была правда. А Харрис, который ненавидел правду, умел её использовать.              Харрис нравился Аарону. Он нравился ему как человек, который не боится принимать решения. Как лидер, который идёт к своей цели, не оглядываясь. Но они постоянно спорили. Потому что Кейн говорил, что играть надо честно. А Харрис считал иначе.              – Что у тебя, Аарон? – спросил он, и в голосе его послышалось лёгкое раздражение. – Это не может подождать?              Парень шагнул ближе. Свет лампы упал на его лицо, и Харрис увидел тени под глазами – следы бессонных ночей, которые Аарон провёл в офисе, проверяя факты. Он стоял прямо, его плечи были расправлены, но в глазах читалось напряжение, которое он не мог скрыть.       – Мистер Харрис, – сказал Аарон тихо, но отчетливо. Голос его был сухим, как пергамент. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов «Breguet». – Я думаю, вам стоит переключить канал. Прямое включение с Сакраменто. Там говорят о пресс-конференции губернатора Миллс.              Политик нахмурился, и на его гладком, ухоженном лбу пролегла глубокая складка. Его пальцы, все ещё сжимавшие бокал, замерли. Улыбка, которая только что освещала его лицо, начала медленно сползать, как будто кто-то стёр её влажной тряпкой, оставив после себя лишь липкую, неуверенную гримасу.              – Я не смотрю её, Аарон. Она там, на экране. – Он мотнул головой в сторону плазмы. – Что-то изменилось? Она говорила, что уходит с поста? Она плакала? – В его голосе появилась плохо скрываемая надежда на её унижение.              – Она прервала пресс-конференцию, – сказал Кейн, не повышая тона. – Посреди выступления. Просто встала и ушла. Посреди ответа на вопрос журналиста из «L.A. Times».              Харрис замер. Его улыбка исчезла полностью, сменившись выражением чистого недоумения. Он перевёл взгляд с Аарона на экран – и увидел, что пресс-конференция действительно закончилась. Там, где минуту назад стояла губернатор, теперь зияла пустая трибуна с одиноким микрофоном, похожим на черную вдову. На экране была уже студийная заставка CNN с надписью «Экстренные новости». Ведущий, молодой человек с идеальной укладкой и встревоженным лицом, размахивал руками. Звук был выключен, но даже без него было видно, что в студии паника.              – Что? – переспросил Харрис, и его голос вдруг стал хриплым, словно он наглотался песка. – Что значит – ушла? Она не могла просто уйти. У неё пресс-конференция. Прямой эфир на всю страну. Это её шанс оправдаться! Ты не можешь просто взять и уйти оттуда, если у тебя в рукаве нет туза. Это не имеет смысла. Где логика?              – Она ушла, – повторил Аарон, и его голос оставался ровным, без единой эмоции, словно он читал сводку погоды. – Ведущий только что объявил, что она покинула зал по личным обстоятельствам. Срочный вызов. Они сказали, что это связано с её семьёй. Она не сказала больше ничего. Просто встала и вышла.              Политик смотрел на экран, и внутри него поднималось что-то холодное и вязкое. Что-то, чему он не мог найти логического объяснения. Семья? Разве, что мать? У Реджины Миллс не было семьи. Это был факт. Это был краеугольный камень их стратегии. Она была разведена. У неё не было детей. Она была абсолютно одна на этом свете, одинокий волк, закованный в броню политической карьеры. Так говорила Малори. Так шептали его информаторы.              – Это ложь, – сказал он, и голос его стал тверже, хотя в груди, где-то за рёбрами, уже зарождалось неприятное, липкое чувство тревоги. Он сжал бокал так, что побелели костяшки. – Это просто тактика. Она чувствует, что проигрывает, и пытается переломить ситуацию. Хочет показать себя жертвой. Не политиком, а дочерью, которой мешают работать! Это игра на публику. Она хочет, чтобы все смотрели на неё и жалели, вместо того чтобы копаться в её грязном белье.              Аарон покачал головой, и этот жест показался Харрису лезвием ножа. Он открыл папку, которую держал в руках, и достал оттуда несколько листов бумаги – распечатки новостных лент, которые обновлялись каждые несколько секунд. Ленты были красными, с жирными буквами «СРОЧНО».              – Я проверил, – сказал он, кладя бумаги на стол перед Харрисом. – Срочные новости подтверждаются всеми крупными каналами. Это не просто уход. Это физический побег. Она покинула здание Капитолия с такой скоростью, будто за ней гнались преследователи. С ней была только её личная помощница. Представители Капитолия не комментирует. Но источники, близкие к администрации губернатора, которые всегда сливали нам информацию, сейчас молчат, как рыбы об лёд. Они говорят только одно: это связано с экстренной ситуацией. Что-то серьёзное, возможно, катастрофическое. Они используют слово «кризис».              Политик резко поставил бокал на стол. Виски плеснулось через край, заливая полированное дерево и дорогие бумаги, но он не обратил на это внимания. Его глаза были прикованы к экрану, где ведущий CNN уже переключился на картинку с вертолёта, летящего над шоссе, ведущим к Капитолю. Харрис схватил пульт и включил звук на полную мощность. Голос ведущего ворвался в кабинет, звонкий и напряжённый.              – ...мы только что получили подтверждение от трёх независимых источников СМИ в администрации губернатора, – тараторил ведущий, и его голос дрожал от возбуждения. – Губернатор Миллс покинула пресс-конференцию в связи с чрезвычайной ситуацией в её семье. Подробности пока неизвестны, но источники сообщают, что это может быть связано с её детьми. Повторяю, по неподтвержденным данным, у губернатора Миллс есть дети, о которых общественность не знала. Мы пытаемся получить официальный комментарий от пресс-службы губернатора, но пока безуспешно. Пресс-секретарь выглядит растерянным...              Харрис застыл. Слово «дети» ударило его, как пощёчина. Как удар в солнечное сплетение. Как нож, который вошёл между рёбер и провернулся там, оставляя ледяную пустоту.              – Дети? – переспросил он, и голос его дрогнул, превратившись в фальцет. — Какие дети? У неё нет детей! Это ошибка! Это какая-то идиотская ошибка CМИ! Она не могла скрыть детей. Мы бы знали! Мы проверяли её жизнь под микроскопом! У неё нет записей в роддомах, нет упоминаний в старых налоговых декларациях! Мы всё проверяли!              Кейн молчал. Он стоял у стола, держа папку в руках, и смотрел на босса с выражением, которое Харрис не мог прочитать. В его глубоких глазах не было удивления. Не было растерянности. Там было что-то другое – что-то, что политик отчаянно не хотел видеть. Понимание. Усталость человека, который слишком много раз предупреждал и слишком много раз ошибался в своём боссе. Знание того, что всё, что они построили с таким трудом, эта карточная башня интриг, может рухнуть от одного дуновения ветра.              – А если не ошибка, – сказал Аарон тихо, но голос его был твёрд, как сталь клинка. – Судя по всему, у губернатора Миллс нет смысла играть в такие игры. Это не пиар-ход и не тактическое отступление. Она не стала бы разрушать собственную пресс-конференцию ради дешёвого спектакля. Она слишком умна для этого. Слишком опытна.  Похоже, это что-то другое. Что-то реальное. Что-то, что заставило её забыть о политике, о рейтингах, о карьере. Она скрывала их ото всех – от прессы, от коллег, возможно, даже от ближайших друзей. Она построила вокруг этой тайны стену такой толщины, что мы не смогли её пробить.              Харрис вскочил с кресла. Движение было резким, почти судорожным. Предмет мебели отлетел назад и ударился о стену с глухим стуком. Его лицо, ещё минуту назад розовое от виски, побагровело, глаза налились кровью. Он смотрел на экран, где ведущий продолжал говорить о «тайных детях губернатора», и чувствовал, как ярость поднимается внутри него, как горячая лава, как кислота, которая разъедает все на своём пути, оставляя после себя только дым и пепел.              – Это ложь! – закричал он, и голос его сорвался на хрип, на визг, который он не мог контролировать. – Это чёртова ложь! Мы проверяли! Мы всё проверяли! Малори сказала, что у неё нет детей! Она сказала, что она одна! Она сказала, что Миллс – одинокая, холодная, бездушная карьеристка, у которой нет никого, кроме работы, кроме этих чёртовых законопроектов! Это всё её игра, её тактика, её попытка спасти свою жалкую карьеру! Она специально организовала это, чтобы отвлечь внимание! Она хочет, чтобы все смотрели на неё и жалели, пока мы тонем в этой грязи!              Он ударил кулаком по столу. Бокал подскочил, виски разлилось по бумагам, образуя коричневые лужи. Харрис не заметил. Его глаза горели ненавистью, дыхание было прерывистым и хриплым, грудь тяжело вздымалась, разрывая пуговицы на дорогой рубашке.              – Набери мне Картера, – сказал он, и голос его стал низким, почти рычащим, как у зверя, загнанного в угол. – Сейчас же. Я хочу знать, что происходит. Я хочу знать, какого чёрта они скрыли от меня эту информацию, если это правда. Я хочу знать, что это за дети и почему она ничего не сказала. Я хочу слышать его голос, когда я буду вырывать из него правду!              Аарон уже доставал телефон. Его пальцы двигались быстро и чётко, но лицо оставалось непроницаемой маской. Он знал, что сейчас лучше не спорить. Босс был в ярости, и спорить с ним в таком состоянии было все равно что пытаться остановить ураган голыми руками. Это было бессмысленно и опасно.              Он набрал номер и протянул телефон боссу. Харрис схватил его, прижал к уху с такой силой, что динамик впился в кожу. В трубке раздавались длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Тишина.              – Алло! – крикнул политик в трубку, и его голос эхом разнёсся по кабинету, отражаясь от мощных стен. – Картер! Ты почему трубку не берёшь?!              На том конце повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Потом раздался голос Роберта – низкий, хриплый, с явными признаками того, что он только что проснулся или, скорее, притворялся спящим, чтобы избежать этого разговора. В его голосе звучала фальшивая сонливость, как у старого актёра, который давно забыл, что такое искренность.              – Джеймс? – переспросил Картер, и в его голосе послышалась нарочитая задумчивость. – В такую рань? Что-то случилось? Я только что лёг. Доктора прописали мне строгий режим, знаешь ли. Сердце...              – Заткнись про своё сердце! – заорал Харрис, и его голос стал громче, почти истеричным, перекрывая шум вертолёта в телевизоре. – Ты мне скажи, что случилось! Какие, чёрт возьми, дети? У неё есть дети?! Ты мне лгал? Ты сказал, что у неё нет никого, что только шавка Свон что-то для неё значит! Ты сказал, что она никого не любит, кроме себя и своих дурацких опросов! Ты был моим главным союзником! Я тебе поверил!              Роберт замолчал. В трубке было слышно только его дыхание – тяжёлое, прерывистое, с явными признаками паники, которую он тщетно пытался скрыть за старческой одышкой.              – Джеймс, – сказал он наконец, и голос его дрогнул с такой фальшивой искренностью, что у Харриса свело скулы. – Джеймс, послушай меня. Я не знал. Клянусь тебе, я не знал. Она никогда не говорила о детях. Никогда. Даже когда мы были близки, когда я помогал ей с первой кампанией... она была закрытой книгой. Я думал... я думал, что у неё нет детей. Она никогда не упоминала их. Ни разу. Ни одного слова. Ты же знаешь Реджину, Джеймс. Она всегда была скрытной. Она никому не доверяла. Даже мне. Я, можно сказать, отец ей был, а она и мне не сказала. Ну разве это не показатель?              – Ты думал?! – Харрис сжал телефон так, что пластик корпуса начал трещать под давлением его пальцев. Он слышал эту фальшивую нотку в голосе Картера – ту самую, которую старый лис использовал каждый раз, когда врал. Каждое слово было отрепетировано, каждая пауза выверена до миллисекунды. Картер играл роль оскорбленного невиновного, и играл её с таким мастерством, что Харриса тошнило. – Ты пришёл ко мне, ты рассказал эту историю про измену, про угрозы, ты получил деньги, ты получил контракты для своей дочери, ты получил всё, что хотел, и теперь ты говоришь, что не знал? Ты! Сам! Пришёл! Ко мне! С этой информацией! Ты продал мне эту историю! Ты сказал, что это правда! Ты говорил мне, что знаешь её как облупленную! Что ты знаешь все её скелеты в шкафу! А теперь выходит, что ты не знал самого главного? Ты хочешь, чтобы я в это поверил?              – Я... я не знал про детей, – повторил Роберт, и его голос стал плаксивым, почти жалобным, но в нём уже проскальзывала та самая стальная нотка, которую Харрис так ненавидел в этой семейке за столь короткий срок. Он говорил так, будто его несправедливо обвиняют, будто он сам стал жертвой коварной Миллс. – Я рассказал тебе то, что знал. Про измену, про угрозы, про то, как она использовала мою дочь. Про детей... я не знал. Откуда мне было знать? Она скрывала это. Она всегда всё скрывала. Она никогда не была до конца откровенна даже со мной. А я был её наставником, Джеймс. Я учил её всему. Я верил ей. И даже я не знал. Что я могу сделать, если она умела лгать лучше любого из нас? Ты же знаешь Реджину – она могла бы обмануть самого дьявола. И ты хочешь, чтобы я, старый больной человек, знал все её тайны? Да я сам в шоке, Джеймс. Я не думал, что это всплывёт. Она всегда говорила, что работа – её единственное дитя. Ну разве я виноват, что она врала всем вокруг, даже жене?              Политик зарычал. Звук был низким, почти животным – рычание загнанного в угол зверя, который чувствует, что его победа ускользает сквозь пальцы. Он повернулся к окну, сжав телефон в руке так, что пластик трещал и гнулся. Он слышал эту фальшивую нотку в голосе Картера. Он знал, что старый лис врёт. Знал, что тот был в курсе. Знал, что Картер прекрасно знал о детях, но намеренно скрыл эту информацию, чтобы Харрис купил историю, не задавая лишних вопросов. И сейчас Картер отыгрывал роль милой невинности с таким наигранным пафосом, что это было почти оскорбительно.              – Ты не знал, – повторил он, и голос его стал тише, но от этого не менее опасным, змеиным шипением. – Ты понимаешь, что это значит, старый ты идиот? Если у неё есть дети, она может использовать это! Она может показать себя жертвой, матерью, которую преследуют злые дяди из большого бизнеса! А ты, ты сделал меня соучастником лжи! Ты втянул меня в это дерьмо по самые уши! И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты ничего не знал? Ты, который знал о ней всё? Не смеши меня, Картер! Ты знал! Ты знал с самого начала!              – Я не хотел, – почти прошептал Роберт, и в его голосе послышались слёзы, но Харрис уже не мог понять, настоящие они или фальшивые. Скорее всего, фальшивые. – Я не знал. Я просто хотел... я просто хотел, чтобы она заплатила. За всё, что она сделала. За то, что она выбросила мою дочь, как мусор. За то, что она разрушила нашу семью. Но я не знал про детей. Поверь мне. Я не виноват в том, что ты не проверил. Ты сам захотел этой истории. Ты сам заплатил за неё. Я не давал тебе гарантий, Джеймс. Я просто продал тебе то, что у меня было. Ты сам полез в это дерьмо. Ты сам решил, что это твой билет наверх. А я тут при чём? Я всего лишь рассказал тебе то, что знал. А ты уж сам решал, что с этим делать. Ты же большой мальчик, Джеймс. Сам принимаешь решения. Сам отвечаешь за последствия. Я не думал, что это всплывёт. Я думал, что ты умнее. Я думал, ты проверишь. А ты – нет. Ты просто взял и купил. Как на базаре. И теперь ты хочешь свалить всё на меня? Это нечестно, Джеймс. Совсем нечестно.              – Не зови меня «Джеймс»! – рявкнул он, перебивая его. – Не смей звать меня по имени! Вы все – лгуны. Ты, твоя дочь, вся ваша чёртова семейка. Ты врёшь мне в лицо, Картер! Я слышу это! Ты думаешь, я не вижу, как ты играешь роль бедного старого дурачка? Ты думаешь, я не понимаю, что ты знал о детях с самого начала? Ты специально скрыл это, чтобы я купил историю вслепую! Ты хотел, чтобы я был в дерьме по самую шею, чтобы я не мог отступить! И теперь, когда всё пошло не по плану, ты делаешь вид, что ты ни при чём?!              – Это не мои проблемы, – сказал Роберт, и в его голосе появилась странная нотка – дерзость, ледяная сталь, которой Харрис раньше не слышал от этого старого, вечно ноющего человека. Он перестал всхлипывать. Его голос стал твёрже, холоднее, как зимний ветер, дующий с гор. Теперь в нём не было ни капли наигранной беспомощности. Только холодный расчёт и откровенное издевательство. – Я сказал тебе всё, что знал. Всё остальное – твои проблемы. Я не несу ответственности за то, что ты сделал с моими словами. Ты сам решил, что это правда. Ты сам не захотел копать глубже. Ты купил историю, потому что она была тебе выгодна. А теперь пожинай плоды. Ты хотел уничтожить Миллс? Ты её уничтожишь, но заодно и себя. Так что не звони мне больше. Я тебе ничего не должен.              Политик замер. Его челюсть сжалась так сильно, что мышцы на скулах напряглись, а зубы скрипнули друг о друга. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом телевизора.              – Что ты сказал? – переспросил он тихо, и в голосе его послышалась такая угроза, от которой у Аарона, стоящего в углу, побежали мурашки по коже.              – Ты был так ослеплён ненавистью к Реджине, что готов был проглотить любую грязь, которую я тебе подсуну. Вот и проглотил. Всё остальное – твоя головная боль. Ты хотел крови? Ты её получил. Только не своей жертвы, а своей собственной. Я тут ни при чём, Джеймс. Я всего лишь продал товар. А ты его купил.              В трубке раздались короткие гудки. Картер бросил трубку с той же театральной небрежностью, с какой актёр закрывает занавес после удачного спектакля.              Харрис смотрел на телефон в своей руке, не веря своим ушам. Он медленно опустил руку, и телефон, выскользнув из ослабевших пальцев, упал на ковёр с глухим стуком. Его лицо было бледным, как мел, глаза горели яростью, которую он не мог контролировать.               – Мразь, – прошептал он, и голос его был тихим, как шелест змеиной кожи. – Он использовал меня, чтобы отомстить своей бывшей невестке, а теперь умывает руки. Он вышел сухим из воды. Сука. Старая сука!       Аарон молчал. Он смотрел на босса, и на его лице было выражение, которое Харрис никогда раньше не видел. Спокойствие. Почти сожаление. Он знал, что сейчас скажет что-то, что босс не захочет слышать. Но он должен был это сказать, ради собственного спокойствия, если не ради логики.              – Я с самого начала говорил, – сказал Кейн тихо, но отчётливо, каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в воду, расходясь кругами. – Я с самого начала говорил, что нельзя использовать непроверенную информацию. Я говорил вам, мистер Харрис. Мы должны были проверить всё. Каждое слово. Каждый факт. Мы должны были нанять частных детективов, проверить медицинские записи. Мы должны были быть уверены, что Картер говорит правду. Мы не были уверены. Мы приняли желаемое за действительное. И теперь мы платим за это. Мы платим за то, что поверили на слово обиженной женщине и её жадному отцу.              Харрис резко повернулся к нему. Его глаза горели такой ненавистью, что Аарон на мгновение отшатнулся.              – Да мне плевать, что ты говорил! – заорал он, и голос его сорвался на крик, эхом разнёсся по кабинету. – Роберт сам пришёл ко мне! Он сам предложил эту информацию! Он пришёл, он сказал, что знает всё, что дочь готова говорить, что она хочет уничтожить Миллс! Я не мог ему не доверять! Он был моим союзником! Он хотел того же, что и я! Он хотел видеть её уничтоженной! Он ненавидел её так же сильно, как я! Сильнее!              Аарон смотрел на него. В его глазах не было страха, только усталость и, возможно, тень сочувствия к человеку, который сам вырыл себе яму.              – Он хотел денег, – сказал Аарон, и его голос был ровным, как сталь клинка, рассекающего воздух. – Он хотел победы любой ценой. И он продал вам историю, которая должна была принести ему всё это. Но он не проверил её. И вы не проверили. А теперь у нас проблемы. Большие проблемы. Потому что если у Миллс действительно есть дети, и она сейчас едет к ним, то всё, что мы сделали, все наши планы, все наши ходы – они могут рухнуть в один момент. Мы проиграем информационную войну.              Политик замер. Он смотрел на помощника, и в его глазах была ненависть. Но в глубине, где-то под слоем ярости и алкоголя, он знал, что Аарон прав. Он знал, что они не проверили. Он знал, что они поверили на слово. И теперь они платили за это.              – Что мне делать? – спросил он, и голос его был тихим, почти беззвучным. В нём не было ни уверенности, ни силы. Только страх и растерянность человека, который вдруг понял, что потерял контроль над ситуацией. Это был страх падения с той самой вершины, на которую он так долго карабкался.              Аарон посмотрел на него долгим, твёрдым взглядом. В его глазах не было жалости. Только усталость, знание и холодный расчёт.              – Ждать, – сказал он. – И готовиться к худшему. Потому что если у Миллс действительно есть дети, если она действительно едет к ним, то всё, что мы сделали, все наши планы, все наши ходы – они могут рухнуть в один момент. Мы должны быть готовы к этому. Мы должны иметь план Б. Потому что план А только что провалился. И похоронен под звуки этого вертолёта.              Политик смотрел на него, и в его глазах была пустота. Он повернулся к окну, глядя на город, который собирался завоевать. Он видел отражение своего бледного лица в стекле. Но теперь он не чувствовал триумфа. Он чувствовал только страх. Холодный, липкий страх, который сжимал грудь и не давал дышать. Страх, который говорил ему, что его победа ускользает из рук, превращаясь в песок. Что он проигрывает. Что он всегда проигрывал, просто не хотел этого видеть.              ***               Сакраменто              Реджина Миллс захлопнула дверцу автомобиля с такой силой, что стекло задребезжало в раме, а весь корпус машины слегка качнулся на рессорах. Звук захлопывающейся двери эхом разнёсся по подземному паркингу Капитолия, но она уже не слышала его – её сознание было занято другим. Её руки дрожали. Не от холода – в машине было тепло, кондиционер работал на комфортную температуру. Не от страха – она привыкла бояться и умела с этим справляться. Это была та дрожь, которая появляется, когда всё, что ты строила годами, вдруг оказывается под угрозой, и ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как бежать.              Она не помнила, как выбежала из пресс-центра. Не помнила, как пролетела по коридорам Капитолия, не замечая ни охранников, ни помощников, ни журналистов, которые кричали ей вслед, пытаясь задать последние вопросы. Не помнила, как села в машину. Она помнила только одно – слова Сидней, произнесённые шёпотом, когда та наклонилась к её уху прямо посреди пресс-конференции: «У неё начались роды».              Эти слова прозвучали как взрыв. Как удар молнии. Как сигнал тревоги, который отключил всё остальное. Реджина помнила, как встала из-за стола. Помнила, как повернулась к журналистам и сказала те самые слова, которые теперь разлетятся по всем новостным каналам: «Я еду к своим детям». Помнила, как в зале повисла тишина, а потом начался хаос – крики, вопросы, вспышки камер. Но она уже не видела этого. Она уже бежала.              Машина тронулась с места, плавно выезжая с подземной парковки. Водитель – немолодой мужчина с седыми висками и каменным лицом, работавший на администрацию губернатора уже больше трёх лет, – не задавал вопросов. Он просто делал свою работу: вёл машину быстро, но аккуратно, объезжая пробки и не обращая внимания на сигналы других водителей. Его руки лежали на руле спокойно, глаза были прикованы к дороге. Он знал, что сейчас не время для разговоров.              Реджина откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как дорогая кожа облегает её спину. Она пыталась унять дрожь в руках, сжимая и разжимая пальцы, но это не помогало. В голове крутились мысли, одна за другой, сталкиваясь и создавая хаос. Она пыталась дышать ровно, но дыхание сбивалось, грудь сжималась.              – Сидней, – сказала она, и голос её был хриплым, чужим, как будто принадлежал кому-то другому. – Где она? Что произошло?              Помощница сидела рядом с ней на заднем сиденье. Она была бледной – бледнее обычного, и это было заметно даже в полумраке салона. Её лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, но голос оставался ровным – профессиональным, собранным, как всегда. Только глаза выдавали её состояние: они были широко раскрыты, в них читалась тревога, которую она пыталась скрыть.              – Подробности я не знаю, – сказала Сидней, и её голос звучал глухо, почти безжизненно. – Мне позвонили с пункта охраны особняка. Сказали, что у мисс Свон начались схватки. Она жаловалась на боли внизу живота – сильные, нарастающие. Потом начались регулярные схватки. Охрана вызвала скорую, но мы же договаривались, что в случае чего мы везём её в частный перинатальный центр. Я отдала распоряжение. Её уже отвезли. Генри остался в особняке, хотя и рвался за ней.              Миллс закрыла глаза. Она чувствовала, как под веками пульсирует кровь, как в висках стучит сердце. В голове крутились обрывки мыслей, и она пыталась собрать их воедино, но это было трудно – слишком много всего происходило одновременно.              – Так ещё рано, – сказала она, и голос её дрогнул. – Ещё рано. Врачи говорили, что до родов как минимум несколько недель. Мы не готовились к этому. Я не готова.              Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была слабой, но достаточной, чтобы немного отрезвить.              Сидней посмотрела на неё. В её взгляде была усталость, но не было страха. Она привыкла к кризисам. Она умела с ними работать. Она знала, что сейчас нужно говорить спокойно, уверенно, чтобы успокоить босса.              – Роды на таком сроке бывают, – сказала она, и её голос стал чуть мягче, почти успокаивающим. – Тем более при тройне. Это не редкость. Врачи готовы к этому. Мы подготовили всё заранее. Лучший перинатальный центр в Сакраменто – один из лучших в Калифорнии. Мы наняли лучших специалистов. Всё будет хорошо.              – Куда её повезли? – спросила Реджина, и голос её стал твёрже. Она открыла глаза, посмотрела на Сидней. В её взгляде читалась сталь – та самая сталь, которая появлялась у неё в моменты кризиса, когда нужно было принимать решения. – Конкретно. Я хочу знать адрес. Я хочу знать, где она.              Сидней уже достала свой телефон, открывая заметки. Её пальцы двигались быстро, но лицо оставалось сосредоточенным.              – В перинатальный центр «Sacramento Medical Group», – сказала она, и её голос стал более деловым. – У них есть отделение высокого риска. Мы договаривались с ними заранее, как вы и просили. Всё уже заряжено. Она там. Врачи ждут нас. Я отправила им все документы, все анализы, всю историю беременности. Они готовы к любым осложнениям.              Миллс кивнула. Её пальцы сжимали и разжимали край пиджака, оставляя на ткани глубокие складки. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то не страх, – нет, страх был где-то далеко. Это была ярость. Ярость на ситуацию, которая вышла из-под контроля. Ярость на Харриса, который вынудил её сделать это. Ярость на себя за то, что она не была готова.              – Но мы не готовились, что вы появитесь там, – сказала Сидней, и в её голосе появилась странная нотка – не то упрёк, не то предостережение. – Зачем вы раскрыли информацию так публично и так резко? Вы прервали пресс-конференцию посреди прямого эфира. Вы сказали, что едете к своим детям. Теперь вся страна знает. Все журналисты будут ждать нас на каждом углу. Они будут ждать вас. Они будут задавать вопросы. Это катастрофа.              Реджина смотрела в окно. Город проплывал мимо – серый, мокрый, равнодушный. Дождь, который шёл всё утро, наконец прекратился, но небо оставалось тяжёлым, набухшим слезами. Она видела отражение своего лица в стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с выражением, в котором смешались страх и решимость.              – Да потому что, Сидней, – сказала она, и голос её стал низким, почти шёпотом, но в нём чувствовалась сталь. – Если я не сделаю это сейчас, я погрязну в этом болоте навсегда. Харрис построил свою кампанию на образе меня как холодной, бездушной карьеристки. Он и его команда рассказывали историю о моей измене, о моих угрозах, о моей бездушности. Если я позволю им продолжать, если я позволю им контролировать нарратив, я проиграю. Я потеряю всё.              Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Потом продолжила, и в голосе её появилась та самая решимость, которая заставляла её побеждать в самых сложных битвах.              – Если с утра все говорили о моей измене, то я думаю, к вечеру всё будет иначе. Они будут говорить о моих детях. Они будут говорить о том, что я скрывала их. Они будут говорить о том, что я мать-одиночка. И, возможно, они попытаются представить это как скандал. Но я сделаю так, чтобы это работало на меня. Я скажу им правду. Я скажу им, что у меня есть дети. Что я люблю их. Что я готова на всё ради них. И это будет сильнее любой лжи. Потому что это правда.              Сидней смотрела на неё, и в её глазах было понимание.              – Так вы специально это сделали? – спросила она тихо, и в голосе её послышалось удивление. – Вы специально прервали пресс-конференцию? Вы хотели, чтобы все узнали?              Реджина повернулась к ней, и в её взгляде горел холодный огонь.              – Я не могла иначе, – сказала она, и голос её стал твёрже. – Они вынудили меня. Они использовали ложь, чтобы уничтожить меня. Они использовали Малори и её отца, чтобы опорочить моё имя. Они сделали меня преступницей в глазах миллионов людей. И у меня не было другого выбора, кроме как использовать то единственное, что у меня есть – правду.              Она сделала паузу, переводя дыхание.              – Я думала об этом всю ночь. Я не спала. Я лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что делать. И я поняла – если я позволю им контролировать эту историю, я проиграю. Если я буду молчать, я проиграю. Если я буду оправдываться, я проиграю. Единственный способ выиграть – это переломить нарратив. Сделать так, чтобы они говорили о том, что я хочу. А я хочу, чтобы они говорили о моих детях. О том, что я мать. О том, что я готова на всё ради них.              Сидней смотрела на неё, и в её глазах была усталость, но также и уважение. Она знала, что Реджина права. Она знала, что это единственный способ выиграть эту битву.              – Вы рискнули всем, – сказала Сидней, и её голос стал мягче. – Вы рискнули своей карьерой, своей репутацией, своим будущим. Вы могли бы дождаться, пока ситуация успокоится. Вы могли бы найти другой способ. Но вы выбрали этот путь. Прямой. Открытый. Без страховки.              – Я знаю, – ответила губернатор. – Но у меня не было выбора. Если бы я промолчала, если бы я позволила им продолжать эту игру, я бы потеряла всё, что построила. Всё, ради чего я работала. Всё, ради чего я жила. Я не могла позволить им победить.              Она сделала паузу, и её голос стал мягче, почти шёпотом.              – А теперь скажи мне, Сидней. Что с Эммой? Что с детьми? Ты знаешь что-нибудь?              Помощница покачала головой. Она снова посмотрела на телефон, но экран был пуст.              – Пока ничего, – сказала она. – Я связалась с центром, но они сказали, что врачи осматривают её. Она в хороших руках. Лучшие специалисты Калифорнии. Я обещаю вам, с ней всё будет в порядке.              Миллс кивнула, но в её глазах всё ещё была тревога. Повисла тишина. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. Её нарушал только ровный гул двигателя да редкие звуки города, пробивающиеся сквозь тонированные стёкла автомобиля. Реджина смотрела в окно, но не видела ничего – ни серых домов, ни мокрых улиц, ни редких прохожих, которые спешили укрыться от дождя. Она видела только одно лицо. Бледное, испуганное, но сильное. Лицо, которое она так полюбила за эти месяцы. Лицо, которое она, возможно, поставила под удар.              Сидней нарушила тишину первой. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая появлялась у неё в моменты, когда нужно было сказать правду, какой бы неприятной она ни была. Она не собиралась щадить начальницу. Она не собиралась смягчать слова. Она знала, что Реджина должна услышать это.              – А что насчёт самой Эммы? – спросила Сидней, и в голосе её появилась осторожность, но не робость. Скорее – предостережение. – Вы подумали о ней? Она раскрыта как ваша любовница. Журналисты уже знают её имя. Они будут искать её. Они будут преследовать её. Они будут задавать вопросы. Она не готова к этому. Она никогда не просила об этом.              Реджина вздрогнула. Слова ударили её, как пощёчина. Как удар в солнечное сплетение. Как нож, который вошёл между рёбер и провернулся.              Она думала о политике, о стратегии, о том, как переломить ситуацию. Она думала о том, как использовать эту новость, чтобы ослабить Харриса. Она думала о том, как защитить свою карьеру. Она не думала об Эмме. Она не думала о том, что эта публичность может разрушить её жизнь. Она не думала о том, что Свон никогда не хотела быть в центре внимания. Она не думала о том, что Эмма не просила об этом. Она не думала о том, что Эмма может не выдержать этого давления.              Её руки, лежащие на коленях, начали дрожать. Мелко, почти незаметно, но дрожь поднималась всё выше – от пальцев к запястьям, от запястий к плечам. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, тяжёлое, почти болезненное. Вина. Стыд. Страх.              – Я знаю, – сказала Миллс тихо, и голос её дрожал. – Я знаю, что я сделала. Я знаю, что я раскрыла её. Я знаю, что я подвергла её опасности. Я знаю, что я поступила неправильно. Я знаю, что у меня не было права делать это без её согласия.              Она замолчала, пытаясь справиться с дыханием. Горло сдавило, и она сглотнула, чувствуя, как ком поднимается к гортани.              – Но у меня не было выбора, – продолжила она, и в голосе её появилась та же самая дрожь. – Ты понимаешь? У меня не было выбора. Харрис и его команда загнали меня в угол.              Она повернулась к Сидней, и в её глазах стояли слёзы. Не те слёзы, которые она показывала на публике. Настоящие. Горячие. Солёные.              – Я знаю, что это звучит как оправдание, – сказала она, и голос её сорвался. – Я знаю, что это звучит так, будто я пытаюсь переложить вину. Но это правда. Я не хотела делать это. Я не хотела втягивать её в это. Я не хотела, чтобы её имя появилось в новостях. Я не хотела, чтобы её преследовали журналисты. Я не хотела, чтобы она страдала из-за меня. Но я не видела другого выхода.              Сидней молчала. Она смотрела на начальницу, и в её взгляде была усталость. Усталость человека, который уже много раз видел эту борьбу. Усталость человека, который знает, что словами не помочь. Но она не отводила взгляда. Она продолжала смотреть, и в её глазах была не только усталость, но и что-то ещё – может быть, понимание, а может быть, осуждение.              – Это не оправдание, – сказала она наконец, и голос её был ровным, как сталь. – Вы должны были подумать о ней. Она носит ваших детей. Она рискует своей жизнью ради вас. Она заслуживает лучшего, чем быть пешкой в вашей политической игре.              Реджина резко повернулась к ней. Её глаза горели. В них больше не было слёз. Только гнев. Только боль. Только желание защитить то, что она любила.              – Ты думаешь, я не знаю этого?! – спросила она, и голос её дрожал от ярости. – Ты думаешь, я не понимаю, что я сделала?!              Она замолчала на секунду, пытаясь успокоиться. Её грудь тяжело вздымалась, пальцы сжимали край пиджака так, что ткань трещала.       – Но я не могу позволить Харрису победить, – сказала она, и голос её стал твёрже. – Потому что если он победит, я потеряю не только свою работу. Я потеряю всё. Я потеряю её. Я потеряю детей. Он сделает всё, чтобы уничтожить нас. Он не остановится ни перед чем. И если я не буду бороться, если я позволю ему победить, мы все потеряем всё.              Она замолчала, и в машине снова повисла тишина. Слышно было только дыхание двух женщин – тяжёлое, прерывистое.              Сидней смотрела на неё. Её лицо было непроницаемым, но в глазах было что-то новое. Не усталость. Не осуждение. Понимание.              – Я знаю, что вы не хотели причинять ей боль. Но вы должны понимать, что это не сделает её жизнь легче. Она будет под прицелом. Журналисты, папарацци, Харрис – все они будут искать её. Все они будут пытаться использовать её против вас. Это будет тяжело. Очень тяжело.              Реджина снова посмотрела в окно. Город проплывал мимо, но она не видела его. Она видела только лицо Эммы. Она видела, как та смотрит на неё с доверием. Она видела, как та улыбается. Она видела, как та держит её за руку.              – Я знаю, – сказала Миллс тихо. – Я знаю, что это будет тяжело. Я знаю, что я сделала ей больно. Я знаю, что я подвергла её опасности. Но я надеюсь, что она меня поймёт.              Она повернулась к Сидней, и в её глазах была решимость.              – Ты должна мне помочь, – сказала она. – Ты должна быть рядом. Ты должна делать всё, что в твоих силах, чтобы защитить их. Потому что если что-то случится с ними, я не прощу себе. Я не прощу тебе. Я не прощу никому.              Сидней смотрела на неё, и в её глазах была усталость, но также и решимость.              – Я сделаю всё, что смогу, – сказала она. – Я всегда делала.              Реджина кивнула. Она знала, что Сидней не подведёт. Она никогда не подводила.              – Скажи водителю, чтобы ехал быстрее, – сказала она. – Я должна быть там. Я должна быть рядом с ней.              Сидней кивнула и передала указание водителю. Машина ускорилась, вливаясь в поток, и они понеслись в сторону перинатального центра. Город мелькал за окнами, как в ускоренной съёмке, но Реджина больше не смотрела на него. Она смотрела только вперёд. Туда, где её ждала Эмма. Туда, где её ждали дети. Туда, где начиналась новая глава её жизни.              Она не знала, что принесёт ей этот день. Но она знала одно – она будет бороться. За свою любовь. За свою семью. За свою жизнь.              И она не остановится ни перед чем.              Двадцать минут долгого, изнурительного пути, которые растянулись в вечность. Каждая секунда казалась часом, каждая минута – вечностью. Машина петляла по мокрым улицам Сакраменто, объезжая пробки и не обращая внимания на сигналы других водителей.              Реджина не замечала его взглядов. Она смотрела вперёд, туда, где за поворотом должно было показаться здание перинатального центра. Она ждала этого момента с такой надеждой, с таким отчаянием, что казалось, её сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Её пальцы сжимали край пиджака так сильно, что костяшки побелели, а на дорогой ткани остались глубокие складки. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, тяжёлое – страх, смешанный с надеждой, боль, смешанная с ожиданием.              И вот, наконец, оно появилось.              Здание перинатального центра было современным, высоким, стеклянным. Оно возвышалось над окружающими постройками, сверкая на фоне серого неба отражениями облаков и редких лучей солнца, которые пробивались сквозь тучи. Фасад был выполнен из стекла и стали – холодный, стерильный, но в то же время какой-то почти космический. Он казался воплощением современной медицины, где всё подчинено науке, где нет места случайностям, где каждый шаг просчитан, где каждая секунда на счёту. Стеклянные панели отражали серое небо, создавая иллюзию бесконечности, и Реджина на мгновение замерла, глядя на это здание, которое должно было стать местом рождения её детей.              Но она видела не это. Она видела только свет в окнах. Она знала, что где-то там, за этими стёклами, находится Эмма. Она знала, что где-то там решается судьба её детей. Она знала, что где-то там начинается новая глава её жизни. И она должна была быть там. Любой ценой.              Машина притормозила у входа, но парковка была переполнена. Миллс нетерпеливо заёрзала на сиденье, чувствуя, как внутри неё поднимается раздражение. Каждая секунда промедления казалась преступлением. Она видела, как другие машины медленно продвигаются вперёд, занимая свободные места, и чувствовала, как внутри неё закипает ярость.              – Сидней, – сказала она, и голос её был резким, почти грубым. – Почему мы стоим? Почему мы не двигаемся?              Помощница уже смотрела на парковку через тонированное стекло. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога, которую она пыталась скрыть. Она знала, что должна сохранять хладнокровие, даже когда внутри всё кипит.              – Парковка переполнена, – сказала она, и её голос был ровным, профессиональным. – Видимо, сегодня много пациентов. Или кто-то уже сообщил журналистам, и они заняли все места. Я попрошу водителя найти место.              Реджина сжала кулаки. Она чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Ярость на эту парковку, ярость на пробки, ярость на весь мир, который, казалось, сговорился против неё. Она хотела выскочить из машины и бежать, бежать, не оглядываясь, но знала, что это только замедлит её.              – Я не могу ждать, – сказала она, и голос её дрожал от напряжения. – Я должна быть там. Сейчас.              Сидней повернулась к ней, и в её глазах была усталость, но также и понимание. Она знала, что Реджина на пределе. Она знала, что нужно быть осторожной.              – Я знаю, – сказала она тихо. – Мы найдём место. Но вы должны успокоиться. Вы не сможете помочь ей, если будете в таком состоянии. Она нуждается в вас спокойной, собранной. Не в панике.              Губернатор хотела возразить, но слова застряли в горле. Она знала, что Сидней права. Она знала, что должна взять себя в руки. Но это было так трудно. Так невыносимо трудно. Она чувствовала, как внутри неё бушуют эмоции, как они переполняют её, не давая дышать.              Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Выдохнула. Ещё один вдох. Ещё один выдох. Она закрыла глаза на секунду, представляя лицо Эммы, её улыбку, её глаза. И это помогло. Немного, но помогло.              – Хорошо, – сказала она тихо, и голос её стал чуть спокойнее. – Я попытаюсь.              Сейчас Сидней снова обернулась к ней, и в её голосе появилась та самая осторожность, которая появлялась у неё каждый раз, когда она собиралась сказать что-то неприятное. – Но прежде чем мы войдём, я должна спросить. Вы уверены, что готовы войти туда и раскрыть все карты? Вы понимаете, что как только вы переступите порог этого здания, всё изменится? Журналисты уже знают, что вы здесь. Они будут ждать вас у входа. Они будут задавать вопросы. И когда вы выйдете, вы будете уже не просто губернатором Миллс. Вы будете матерью. Публичной матерью. И это изменит всё.              Реджина смотрела на здание, которое возвышалось перед ними. Она видела отражение своего лица в стекле – бледное, испуганное, но решительное. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое – не страх, не сомнение, а твёрдая, непоколебимая уверенность.              – Я не имею другого выхода, – сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. – Эмма вынашивает моих детей. В самый важный момент я должна быть там. Иначе зачем всё это? Зачем все эти месяцы ожидания, все эти бессонные ночи, все эти страхи и надежды? Я должна быть рядом с ней. Я должна быть рядом с ними. Это единственное, что имеет значение.              Сидней молчала. Она смотрела на начальницу, и в её глазах была усталость, но также и уважение. Она знала, что Реджина права. Она знала, что это единственный способ.              – Тогда поехали, – сказала она тихо.              Машина наконец нашла место на парковке, и Реджина выскочила из неё, даже не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Она почти побежала к входу, не чувствуя ни холода, ни ветра, ни дождя, который снова начал моросить. За ней, едва поспевая, бежала Сидней, сжимая в руках сумку с документами. Они вбежали в приёмную, и Миллс остановилась на мгновение, пытаясь перевести дыхание.              Приёмная была большой, светлой, стерильной. Белые стены, белый пол, белый потолок. Пахло антисептиком и чем-то сладковатым, химическим. Вдоль стен стояли кресла, в которых сидели пациенты – беременные женщины, мужчины, дети. Они смотрели на вошедших с любопытством, с удивлением, с узнаванием. Реджина слышала, как они перешёптываются, как они обсуждают её. Она не обращала на них внимания. Она видела только одну цель – стойку регистрации, где сидела молодая девушка в белом халате.              Она подбежала к стойке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Её руки дрожали, дыхание сбивалось, но она заставила себя говорить.              – Эмма Свон, – сказала она, и голос её был прерывистым, почти умоляющим. – Она здесь. Я хочу её видеть.              Девушка за стойкой подняла голову. Она была молодой, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в строгий хвост, и большими карими глазами. На её лице было выражение профессиональной вежливости, но под ним чувствовалось напряжение. Она уже знала, кто стоит перед ней. Она видела Реджину по телевизору. Она знала о пресс-конференции. Она знала, что губернатор Калифорнии только что публично объявила о своих детях.              – Губернатор Миллс, – сказала она, и голос её дрожал от волнения. – Я... я не ожидала вас увидеть.              – Где она? – перебила Реджина, и голос её стал резче, почти требовательным. – Я хочу знать, где она. Сейчас же.              Девушка замялась. Она перевела взгляд на Сидней, которая уже подошла и стояла рядом с Реджиной. Она явно не знала, что делать. Она не была готова к такому напору.              – Я... я не могу просто так... – начала она.              Сидней шагнула вперёд, и в её руках уже была папка с документами. Она открыла её и достала несколько листов – разрешения, сертификаты, письма от адвокатов. Всё, что могло понадобиться.              – Я помощница губернатора, – сказала она, и голос её был ровным, профессиональным, не допускающим возражений. – У нас есть все необходимые разрешения. Мисс Свон – пациентка этого центра. Мы имеем право знать, где она находится.              Девушка снова замялась. Она явно не была готова к такому напору. Она смотрела на документы, которые протягивала ей Сидней, но не брала их.              – Я... я должна позвать главного врача, – сказала она, и голос её был почти шёпотом. – Он всё вам объяснит.              Миллс почувствовала, как внутри неё закипает ярость. Она не могла больше ждать. Каждая секунда промедления казалась вечностью. Она чувствовала, как время ускользает, как каждая минута приближает её к чему-то неизвестному, чему-то страшному.              – Я прошу вас, – сказала она, и голос её дрожал от напряжения. – Скажите мне просто, где она? Я должна быть рядом с ней. Я не могу больше ждать.              Девушка смотрела на неё, и в её глазах было что-то – страх, неуверенность, сочувствие. Она явно хотела помочь, но не знала, как. Она не была готова к такому.              – Я... я попрошу главного врача выйти к вам, – сказала она, и её голос был почти шёпотом. – Он всё вам расскажет. Пожалуйста, подождите здесь.              Она взяла трубку внутреннего телефона и быстро набрала номер. Реджина слышала, как она говорит что-то тихо, быстро, но слов было не разобрать. Она стояла у стойки, чувствуя на себе взгляды пациентов, которые смотрели на неё с любопытством и удивлением.              «Они знают, кто я, – подумала она. – Они видели меня по телевизору. Они знают, что произошло. Они знают, что я здесь. И они будут смотреть, что я сделаю дальше».              Она чувствовала, как напряжение растёт внутри неё, как сжимаются мышцы, как пересыхает горло. Она ждала. Ждала, когда появится главный врач. Ждала, когда она сможет увидеть Эмму. Ждала, когда всё изменится.              Через несколько минут из двери, ведущей в коридор, вышел мужчина. Он был высоким, худым, с седыми волосами и усталыми глазами. На нём был белый халат, на груди – бейдж с именем и должностью. Он шёл быстро, но его лицо было спокойным, профессиональным.              – Губернатор Миллс, – сказал он, подходя к ней. – Добрый день. Я доктор Оливер Бут, главный врач центра.              Реджина шагнула к нему, чувствуя, как внутри неё поднимается надежда. Она смотрела на него, пытаясь прочитать по его лицу, что происходит.              – Доктор Бут, — сказала она, и голос её дрожал. – Эмма Свон. Она здесь. Я хочу её видеть. Пожалуйста, скажите мне, как она?              Врач посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было что-то – усталость, может быть, или сочувствие. Он знал, что сейчас скажет что-то, что она не захочет слышать.              – Да, мы приняли её, – сказал он, и голос его был ровным, профессиональным. – Сейчас она в родильном блоке. Её готовят к родам. Вся необходимая помощь уже оказана, врачи дежурят. Мы делаем всё возможное.              Реджина почувствовала, как внутри неё поднимается волна облегчения. Она была здесь. Она была жива. Она была в безопасности.              – Я могу войти туда? – спросила она, и голос её был почти умоляющим. – Я должна быть рядом с ней. Пожалуйста.              Врач нахмурился. Он перевёл взгляд на Сидней, потом снова на губернатора. Он явно не хотел говорить то, что собирался сказать.              – Я понимаю ваше желание, губернатор, – сказал он, и голос его стал мягче. – Но есть одно обстоятельство, которое я должен вам сообщить.              Реджина замерла. Внутри неё что-то похолодело. Она смотрела на врача, пытаясь понять, что он скажет.              – Что? – спросила она, и голос её был почти беззвучным. – Что случилось?              Врач сделал паузу, подбирая слова. Он явно не хотел говорить это, но должен был.              – Мисс Свон попросила никого не пускать к ней, – сказал он. – Она сказала, что не хочет видеть никого. Никого, кроме медицинского персонала.              Реджина почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она смотрела на врача, пытаясь осознать услышанное.              – Что? – переспросила она, и голос её был почти беззвучным. – Она не могла... Она не могла так сказать. Она не могла запретить мне войти.              Врач посмотрел на неё с сочувствием. Он видел её боль, её страх, её отчаяние.              – Я понимаю, что это трудно, губернатор, – сказал он. – Но это её право. Она пациентка. Она имеет право на приватность.              Политик чувствовала, как внутри неё поднимается ярость. Ярость на Эмму, которая отказалась от неё. Ярость на врача, который не пускал её. Ярость на весь мир, который, казалось, сговорился против неё. Но под этой яростью была боль. Острая, режущая боль.              – Спросите её ещё раз, – сказала она, и голос её стал твёрже. – Скажите ей, что это я. Скажите ей, что я здесь. Скажите ей, что я хочу быть рядом с ней. Пожалуйста. Это важно.              Врач смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул.              – Хорошо, – сказал он. – Я передам ей ваши слова. Но я ничего не обещаю.              Он развернулся и ушёл в коридор. Миллс осталась стоять, чувствуя, как внутри неё бушуют эмоции. Она смотрела на дверь, которая закрылась за врачом, и ждала.              Сидней стояла рядом с ней, молча. Она знала, что сейчас не нужно говорить лишних слов. Она просто была рядом, готовая поддержать в любой момент.              Реджина стояла, чувствуя на себе взгляды пациентов. Она слышала, как они перешёптываются, как они обсуждают её. Она не обращала на них внимания. Она смотрела только на одну дверь, которая вела к Эмме.              Она ждала.