Дистанция

      — И я, шлёпнув папкой по столу, ему говорю: боже, дядь, да какое условно досрочное?       Сидя со стаканчиком заботливо купленной ему капучинки, Кадзуха пилил монитор с самым убитым видом на свете. Он спал… а сколько он вообще спал? Ну, в сумме. О боже, нет, не надо никаких сумм.       — Пусть лепит шахматы из хлебного мякиша дальше, — Хэйдзо оживлённо рассказывал без остановки, сортируя цифровые файлы по папкам, — я-то знал, что он не такая беленькая голубка, какой хочет казаться. Было что ещё повесить сверху, понимаешь, и я, чёрт возьми, — активные щелчки мышкой почти гипнотизировали, — повесил. Вынюхал, откопал и доказал, — он бил ногтем по столу, — всем назло.       — Ага, — Каэдэхара попытался кивнуть, стараясь держать голову ровно. По ощущениям она весила целую тонну, — ты вообще… такой большой молодец.       Кадзуха спал хреново. Супер хреново. Не мог сомкнуть глаз, проклиная свою романтичную натуру; проклиная свою любовь к размусоливанию и анализу. Скарамучча - он наконец позволил себе нагло называть его по имени - стал для него такой же непонятной, противоречивой и выбивающей переменной. Почему он вообще вёл себя вот так; зацепился за него, имея явный интерес к женщинам? Кадзуха не был дураком. Ладно, был, но ведь не настолько.       Сегодняшний его убитый и потерянный взгляд наверняка напугал даже неодушевлённый потолок съёмной квартиры.       Логика не позволяла остановиться на самом примитивном и лёгком для себя варианте: «да он наверняка со всеми так». Господи, а может и правда со всеми? Вон, чего только их «отношения» с Хэйдзо стоят. Да. Логично.       Может, Скарамучча вообще словил к нему антипатию? Иногда бывает, что от одного лишь взгляда тебя могут невзлюбить; поддаться иррациональной неприязни по набору ненавистных черт. А может, он и вовсе просёк об его ориентации? Так-то, весьма сложная и табуированная тема. Очевидно, что это привело бы к понятному мужчине отвращению.       — Конечно я молодец, — Хэйдзо отпил свой кофе из чашки с до абсурда реалистичным принтом оленёнка: бабушка подарила, — вот бы это признавали все. Хотя я, в таком случае, наверное, умер бы от икоты и чихоты. Одновременно. Ужас. Какая мучительная кончина. Ой, да, возвращаясь к прошлой истории…       Веки Кадзухи повержено прикрылись; голова слегка покачнулась вперёд. Пальцы обхватывали крохотный на фоне чужой кружки стаканчик, казалось, из последних сверхъестественных сил. Так, чтобы не пролить и капельки, не накренить, соблюдая чуткий баланс.       Увлечённый бубнёж Хэйдзо, тихие переговоры коллег позади, шум кондиционера, компьютеров и клавиш клавиатур так сладко убаюкивали. Но… его внутренний голос вёл свой скромный монолог с трибун, не спеша замолкать.

Скарамучча, ох…

      Да какая ему вообще разница… Все его отношения «до» гнили на сердце зловонными руинами. Кадзуха жил без отношений, любого намёка на романтику, страсть и любовь уже пятый год. В своём удобном стерильном аквариуме; с острой проблемой доверия и оголения. И из-за замыленных стёкол он, видимо, наивно загляделся на живущего в совершенно ином мире черношёрстного кота.       Чёрт, он ненавидел своё чувство типажа. На всех этих мрачных, закрытых, холодных, роковых, до чёртиков красивых, непонимающих, малоэмпатичных, пренебрегающих, больно ранящих и…       Губы поджались. Опомнившись, Кадзуха резко распахнул глаза, заставляя себя стрункой выпрямиться. Кофе почти навернулся на брюки, но, благо, досталось лишь кончику кофейно-клетчатого галстука: высохнет, и след точно не будет заметен… наверное.       — Зу, — Хэйдзо обратился к нему уже серьёзно, кажется, в своём рассказе замолкая… минуту как? И как давно он не слушал, — это не дело. Давай я тебя отпрошу, — кружка шумно поставилась на стол, вынуждая нервно вздрогнуть. — Поспишь у меня на заднем сиденье хотя бы часик, или я тебе пустой кабинет выбью. Не будет он долго ругаться.       — Нет, — Кадзуха тут же взбодрился ещё на капельку, вытягивая руку с жестом «стоп», — пожалуйста, не надо.       В такие моменты он проклинал свой импровизированный «надзор». Как на днях пояснял Хэйдзо - Скарамучча почти не промышлял личным контролем, предпочитая перекладывать управление и контроль кадров на руки руководителей отделов. В принципе на других, и Хэйдзо был одним из таких «контролирующих звеньев», значительно руководя их отделом. А тут… тут вот как.       — Ты почти пускаешь сонную сопельку, — Сиканоин не сдавал, — я ведь сказал: это не дело.       — Не дело - это не спать почти всю ночь, зная, что тебе с утра на работу, — сдержанный зевок, щёки слегка надулись, — я дурачок, дай мне с этим пожить. И сделать полезные выводы.       — Если этот дурачок подпортит мне документацию, — Хэйдзо, не сдержавшись, хмуро зевнул следом, заражаясь, — где-нибудь опечатается, неправильно напишет инициалы или ещё что похуже…       — М…?       Тяжело вздохнув и покачав головой, Сиканоин прокрутился в кресле, утыкаясь взглядом в свой монитор; желание зевнуть накатило с новой силой. Как бы не заразить пол офиса этой пакостью: она передаётся даже издалека. На уровне зрительного контакта.       — …То я ничего ему не сделаю, очевидно, — ладонь накрыла горлышко кружки. — Отложи сложные и заковыристые задачи на завтра, потом ещё спасибо за совет скажешь. И кофе пей.       Сместив взгляд на стаканчик вновь - боги, Кадзуха уже успел о нём позабыть, хотя он и лежал в его ватных ладонях всё это время - он лишь кратко кивнул. Ну что. Лучше залпом?       Помолившись и пожелав не запачкать свои, так-то, далёкие от официального стиля парные галстуку клетчатые брюки, Кадзуха принялся выпивать кофе залпом. Спасибо огромное, что это именно капучино: сливочные молочные нотки разбавляли терпкую горечь; сахар спасал ситуацию ещё больше. И всё же голову посетил привычный, не единожды доказанный факт: кофе - совершенно не его.       — Он ещё и осадок дать успел, бррр, — Кадзуха аж ощетинился, — но да, знаешь, — стаканчик полетел в урну для макулатурных отходов, — помогло. Да, жить хочется чуточку меньше, но чувствую я себя получше.       Лишь сдержанно, по-доброму хмыкнув, Хэйдзо покачал головой, возвращаясь к обыденным трудовым задачам.       Зевота, будь она неладна, и правда загуляла по офису, вызывая у Кадзухи стойкое чувство неловкости. До слуха доносились то сдержанные, то хриплые и протяжные, то совсем уж сахарные зевки. Учитывая то, что недосып - одно из проклятий нормированной работы - он явно подбросил подлянку.       Оперевшись локтем о стол и запустив руку в волосы, Кадзуха уткнулся в монитор, ловя себя на мысли: господи, как же всё это неправильно. Его вольная суть трескалась по швам от такой монотонной работы; никакого творчества, даже малейшего шанса блеснуть фантазией. Он обязан прийти в полосатой рубашке на следующей день. Чёрно-белой. Как в тюрьм—       — Каэдэхара Кадзуха.       Пальцы тут же зависли над клавишей enter; почти механически. Чёлка прильнула ко лбу из-за моментально дрогнувшей хватки. Но поза, в противоречие, оставалась изящно-умиротворённой. Оу.       И как Кадзуха не услышал, как тонированная стеклянная дверь распахнулась? Он чутко улавливал чуть ли не любой шум; даже отличительный скрип замученной дверцы микроволновки далеко позади, а тут… а, ну да. Очевидно, вспоминая, сколько вообще он спал. Стоп, а и правда сколько? Так. Нет. Нет-нет, точно, никаких сумм.       Весь офис замолчал. Ни щелчков, ни клацаний, ни… вообще ничего. Гробовая тишина. Волшебство, никто более даже почти не зевал. Отличился лишь Хэйдзо, бросивший на вошедшего в их скромную обитель максимально настороженный взгляд… с протяжным зевком.

Черношёрстный дьявол посетил их скромную обитель. Почтил своим личным визитом.

      — Ну нифига себе, — Сиканоин позволил себе ляпнуть, пробивая кого-то из коллег неподалёку на тихий смешок, — явление Христа народу. Пару лет минимум вашей ноги здесь не было. У нас тут как раз кофемашина немного сломалась, капучинатор, кажется, — он снова протяжно зевнул, — приятно, что вы явились лично. Так неравнодушно.       Юмор Хэйдзо мало-мальски спасал. Но, наверняка, даже он понимал: Скарамучча пришёл по его душу опять. Эту бархатность, строгость и тяжесть невозможно ни с чем спутать. Пронюхал, что он лажает по всем рабочим фронтам, да?       Позволив себе обернуться - точнее самым глупым образом прокрутиться на стуле, Кадзуха молчал, моментально зажмуриваясь от чуть более яркого освещения ламп из коридора. Но он разглядел. Мрачный, тёмный - подобно пришедшему по его душу жнецу - Райдэн стоял у раскрытой им же двери, скользя глазами от макушки к макушке.       — Кажется, твоё имя и близко не начинается на «К», — Скарамучча безразлично произнёс, наконец выцепляя разыскиваемого взглядом, — и тем более не заканчивается на «адзуха», а вот на «и» и «диот» - вполне. Что у тебя с лицом, — директор резко переключился, наконец переступая черту их офиса.       Кадзуха слегка приподнял бровь, доходя моментально: он это ему, да?       — А что с ним? Может, вам издалека кажется, — он выдал с самым умиротворённым выражением лица на свете, переплетая пальцы между собой и прижимая их к животу. Хэйдзо, не сдержавшись, очень тихо хваляще усмехнулся.       Зачем Скарамучча вообще сюда пришёл? Никаких наводящих и логичных вопросов, понятной мотивации. Сплошная хаотичность.       — У вас с ним обоюдное отупение? — Скарамучча зашагал в сердце офиса: по ощущениям, именно к нему. Нет, уже даже не по ощущением. К нему. — Может, мне вас, двух опёздалов, рассадить по разным партам? Для большей эффективности.       — Не материтесь, пожалуйста, — подперев щёку рукой, Хэйдзо серьёзно бросил, в противоречие слегка улыбаясь, — это нарушает рабочую этику. И создаёт токсичную атмосферу.       Закатив глаза словно бы на самый глупый комментарий в своей жизни, Скарамучча, не проседая в шаге, подошёл к выискиваемому Каэдэхаре чуть ли не впритык. Плотно. Вжавшись лбом в метафоричную стену и так трещащей по швам рабочей субординации.

Чёрт, вкусно. Так вкусно пахнет. Кадзуха и его кинк на запахи выли подобно волку на луну. Горечь, каждый её оттенок на нём и его не менее горьком образе… ммм.

      — Так и что с лицом? У тебя глубокие синяки под глазами, — наклонившись, чуть ли не пощекотав живот Кадзухи галстуком, Скарамучча констатировал. Иссиня-чёрные прядки мягко прильнули к абсолютно гладкому лбу; ни единой хмурой морщинки. Эмоциональная живость. Ещё одно движение, и начальник точно бы нагло придавил ему носочки обуви своей, — как у потасканной дворняжки.       Офис пребывал в не просто гробовой, а в помноженной уже на вечность мёртвой тишине. Даже гроб потерялся. Сам Кадзуха молчал, тем не менее сохраняя отточенную до идеала полную невозмутимость. С лёгкостью поддерживая нагло установленный начальником зрительный контакт. Как психотерапевт, выслушивающий самые каверзные и мрачные истории от своего самого сложного пациента.       — Капилляры полопались, выглядишь плачевно и жалко, — Райдэн позволил себе краткую ухмылку, заглядывая в алые солнышки сверху-вниз. И всё-таки как же внимательно. — Взбаламошенный. Даже дышишь иначе. Что случилось?       Вслушиваясь и вслушиваясь, анализируя, Хэйдзо застыл, буравя Скарамуччу с самым мрачным лицом на свете. Недоверчиво. Тяжело. Грузно настолько, что аж воздух вокруг сгущался.       Внимательно выслушав и кратко кивнув, Кадзуха лишь отзеркалил чужую ухмылку, полярно преисполняя её свойственной ему мягкостью. Нога закинулась на ногу, без тени неловкости упираясь в чужие колени и бёдра. Показывая на деле, как нагло пересеклась тонкая черта его личного пространства.       Какие интересное, даже уникальное, колючее проявление любопытства, внимательности. Так легко заметил перемену? Мило. Будь Скарамучча геем, Кадзуха бы позволил себе мысленно дополнить: какие интересные защитные комплименты. А где же уже то самое излюбленное и острое «щенок»? Постеснялся?       — Спал от силы пару часов, — кулак подпёр щёку, сам Каэдэхара уже улыбался глазами; взгляд Скарамуччи, словно лёд, скрипел у него на пальцах, остро кусая, — но, как видите, даже не посмел допустить и мысли о прогуле. Так и… — он склонил голову вбок, — что?       — Боже, щенок, — Райдэн хрипло усмехнулся, — ты не заслужил и малейшей похвалы за свою верность, — в последнем слове остро слышался сарказм. — Твой сладкий сонный лепет режет мне уши. Как тебе вообще можно доверить хоть что-то?       А вот и оно. Стоп. Сладкий? А это плохо? Да, для него наверняка да. Они были абсолютными противоположностями. И, вероятно, его миловидность, вот эта абстрактная «слащавость», общая мягкость и светлость отталкивали.       Заметив, как тесно их ноги упирались, вжимались друг в друга, Райдэн сделал резкий шаг назад. Явно обжигаясь. Точно испытывая отвращение. Наверняка.

Неприятно. Внутренности зачесались, комкаясь, скрипя и сужаясь.

      — Тогда мне стоило обменять всю свою верность на прогул, не так ли, — Кадзуха произнёс, с уже ощутимой апатией разрывая зрительный контакт, частично отворачиваясь, — благодарю вас. Учту. И приношу свои извинения, — голос наполнился категоричным холодком, — за то, что испортил своим жалким видом ваше, несомненно, позитивное утро.       Хэйдзо тут же метнул взгляд к нему. Переживающая хмурость отразилась на уже сморщившейся переносице.       Словно бы подавившись от такого шершавого, сухого, лишённого всякой солнечности ответа, Скарамучча, к удивлению всех уже следящих за «шоу» подчинённых, промолчал. Мрачный окрас - единственное, что на секунду разбавило проявившуюся следом блеклую безразличность.       — Так и что, — Кадзуха подводил к логичному итогу, не смотря директору в глаза, — вы от меня хотели?       Тишина. Ни единого слова. Гнетуще. До разрыва лёгких натянуто и гнетуще. Секунда. Три. Почти десять.       — Ничего, — отвернувшись, Скарамучча, наконец, резко и сухо ответил. По ощущениям, метая в лоб отравленный острый нож, — лишь исполняю то, что озвучил тебе лично, Каэдэхара. Лишнее оставь при себе.

Ни мата. Ни оскорблений. Ничего. Лишь прямой, удивительно дипломатичный ответ.

И что это за качели, блять.

      Понимание лопнуло за долю секунды; ну какая же тонкая, грубая, язвительная иголочка. Почему Скарамучча вообще ворвался сюда? Без единого «привет» и «здравствуй», как и тогда, на их первой встрече. Обращаясь с порога прямо по имени и фамилии всему офису на потеху, удобряя почву для будущих сплетен. Портя жизнь. Почему вот так сосал из него кровь, мелочно докапываясь. Для пущего вредительства? Личного интереса? Если это и он, то до боли извращённый.       От натурала хорошего не жди, особенно если он подозрительно лезет в каждую щель твоего пространства; жизни. А если ещё и с личными допросами, будучи, так-то, влиятельным мужчиной - тем более. Может, он заприметил в нём конкурента? Может, ещё что похуже? Но к чему тогда то его «умница», вот этот повышенный интерес, как и…

Нет. Кадзуха наступал на те же ночные грабли.

      — Господин Райдэн, — Хэйдзо внезапно подал голос, вынуждая вновь потерявшегося в себе Кадзуху поднять расфокусированный взгляд, — после всех ваших слов я, как неравнодушный руководитель отдела, посмею попросить…       Названный лишь молча, тягуче перевёл на него взгляд, пряча руки в карманах строгих брюк. Тяжёлый. Очень тяжёлый. Трескающий и давящий на манер вжимающейся в щёку обуви. Одна-единственная формулировка ему не понравилась. Остро. Сильно. И особенная мрачность, пугающая глубина, бездонность… уставились на подчинённого - Сиканоина - в акте неозвученного: «что?». Райдэн обгладывал глазами; топил в себе, как в бочке радиоактивных отходов.       — …Дать ему часик поспать. Хотя бы один.       Прищур тёмно-синих глаз чуть ли не сразу сместился. Ранее пугающий блеск обратился привычной ледяной корочкой.       — Хоть три, — неспешно зашагав прочь, оставляя за собой лишь тот отличительный выбивающий шлейф, Скарамучча произнёс, — попроси ключи от каморки на двадцать втором, — дверь распахнулась; лампы объяли невысокую фигуру, волосы обдал лёгкий сквозняк, — и более даже не беспокой меня по таким вопросам, — дверь шумно закрылась, ставя в их разговоре импровизированную точку.       Тишина. Жизнь отдела не спешила биться вновь. Чуть ли не все пребывали в явном шоке: многие до… даже не видели Скарамуччу в лицо вот так лично. Великолепный повод прикупить лотерейный билетик на обратном пути домой.       — Сам пришёл, сам ушёл, — Хэйдзо устало вздохнул, — хаос рогатый. Ещё и недовольным в итоге «беспокойством» оказался. Ну что за талант, — пальцы принялись вынимать распечатавшийся документ из принтера, — оставить после себя такой тяжёлый осадок.       Губы Кадзухи горько поджались: и почему после его прихода… всё, что даже видно по Хэйдзо, полетело в тартарары? Почему. Что такого он всковырнул, что ненароком задел и надорвал у или в Скарамучче? Он не имел права судить; не имел права лезть и копать туда, куда его не просят. Особенно когда речь шла о его полнейшем антиподе. Лучшее, что он может сделать, если ситуация ненароком обострится - тихо уволиться, попросив Хэйдзо лично разорвать договор.       Две недели ада - мелочь. Особенно на фоне всех тех проблем и неудобств, что он, судя по всему, уже доставлял.

• • • • •

      Переступив порог своей съёмной однушки, Кадзуха тут же почувствовал облегчение: родной аромат корицы - щепетильно подобранного аромадиффузора - моментально подарил то самое чувство спокойствия и уюта. Окружение себя комфортными запахами - основа ментальной стабильности. Именно поэтому он не мог и дня просуществовать без любимых ароматов; годами подобранного набора парфюма: морской свежести, душистой мяты, лёгкой хвойности, травянистости, нежной, сливочной, совсем не приторной карамели, и… повторять можно вечность. Ну конечно он выглядел для Скарамуччи по-гейски.

Ну и в чём он, как бы, был не прав?

      Сбросив с плеч сумку прямиком на коридорную тумбочку, Каэдэхара тяжело вздохнул, фантомно шлёпая себя по щекам. Необходимо сейчас отрезвляюще. Его пятидневка подошла к концу, на носу законные выходные, отдых; нечего думать о всяких злых и низкорослых - не то чтобы он был лучше - начальниках. Благо, после последнего «казуса» в офисе они почти не пересекались. Даже грустно, нет, чёрт, это звучало как очередной прокат на качелях.       Стоя с задумчиво курящим Хэйдзо и парой других курящих коллег чисто за компанию - у главного входа - Кадзуха листал меню одного из ресторанов, заранее прикидывая варианты на вечер. Законный перерыв на обед, ещё целых десять остаточных минут.       — Фу, блять, — знакомый мурчащий голос раздражённо бросил уже заранее, с самой лестницы. Кадзуха моментально оторвал взгляд от дисплея. Олицетворение всего чёрного и мрачного направлялось на работу, резким движением доставая брелок из брюк, дабы заблокировать машину. Так-то, припаркованную по всем правилам. Ну что за умница, Кадзухе сладко подумалось. Не одному же ему нести бремя хорошего мальчика.       — Ой, здравствуйте, господин Райдэн! — одна из девушек радушно заулыбалась, принимаясь активно махать ручкой. Парочка других коллег отзеркалили её позитивный настрой, но, конечно же, в сути своей это не имело и толики смысла. Кадзуха лишь посочувствовал их неудачным попыткам, позволяя понимающей улыбке сорваться.

Скарамучча, ожидаемо, на него даже не посмотрел. Окинул серым взглядом лишь пару девиц.

      — Не курите при мне, — Райдэн холодно закончил фразу, проходя мимо так же резко, как и появился. Хлёстко задевая кого-то подолом пальто. Намеренно или нет - не сильно важно.       — Всё, ребят, теперь и улица в чёрном списке, — усмехнувшись, Хэйдзо бросил, стоило мрачной фигуре исчезнуть за дверьми. Докуренная сигарета культурно полетела в урну. — Откисаем в курилке. Никаких вам позитивчиков и свежего воздуха больше; запах курева тоже с одежды вывести не забудьте, — рука поманила Кадзуху внутрь, — и записываемся в гадалки, дабы считывать, где и когда он в очередной раз нарисуется. Сегодня мы ему проиграли.       Не поняв, в чём крылась суть шутки до конца, Кадзуха уточнил о всём интересующем уже в лифте. И Хэйдзо ему охотно, но кратко пояснил: Скарамучча на дух не переносил запах сигарет, электронок и табака. Не переносил - даже мягко сказано. И всё потому, что и сам он… являлся заядлым курильщиком когда-то в прошлом.       Нечего о нём думать, да? Совсем уж недолго вышло, хах. Кадзуха и сам не заметил, как его слегка влажное от снега пальто оказалось на вешалке, а сам он - уже разут. Всё, что осталось висеть грузом - лишь крупной вязки алый шарф.       Скинув его с шеи следом, заботливо укладывая на комод, к ключам и сумке, Кадзуха украдкой проверил торчащие из неё уголки почтовых писем. Больше, чем обычно. Больше, чем одно в месяц. И ему это не нравилось. Фантомное гадкое послевкусие свербило на языке уже заранее.       Пусть это будет старый потерянный счёт за коммуналку или какая-то наглющая реклама, пожалуйста. Ох. Да. Такой «прекрасный» анбоксинг стоит производить в компании булочек и чая, благо, он не забыл наведаться в излюбленную пекарню у себя в районе. Спасибо всем богам, что Хэйдзо был понимающим другом, чтящим его скромную любовь к выпечке. Иначе пришлось бы ползти самому.       Но даже она подождёт. Этот тяжеленный, налипший тонким зудящим слоем день хотелось смыть с себя поскорее. И Кадзуха даже не посмел задерживаться, шумно - скребясь самыми ступнями о пол - направляясь в ванную.       Ничего лишнего. Работа - вон. В его голове расставлены капканы. Стоит хоть одной мысли о ней и нём мелькнуть - она лишится руки. Стоп, а не это ли она сейчас?.. Тьфу.       Укутавшись в любимые, щепетильно выстиранные с любимым порошком и гелем вещи; оживившись после способного облегчить любой гадкий день душа - Кадзуха зашагал на кухню, не забыв утянуть телефон с собой. Так-так-так, пересланные политические новости он спешно пролистал; рабочий чат аккуратно приоткрыл, дабы не позволить голове вскипеть от кратчайшего интереса в сторону какого-то мимолётного обсуждения. Тайный санта? Боже-упаси, нет, он точно не переживёт очередного предпраздничного разочарования. Носки, кружка, гель для душа, упаковка дрянных, кажется, с уже истекающим сроком годности маслянистых конфет или какая-то примитивная открытка - лишь верхушка его коллекции. Всё-таки столько коллективов позади, а проблема до иронии схожа: никто так и не смог ответить на его подарок схожей взаимностью; ну хоть капельку постараться. Либо же он… был уж слишком эмпатичным романтиком? Вот тем самым, что вынюхивал и воплощал в подарке всё то, что человеку могло понравиться; свой тёплый восковой отпечаток. Независимо от условленного бюджета. От и до. С щепетильностью следя и анализируя, что из себя представлял его коллега: интересы, вкусовые предпочтения, повадки, темперамент и даже менталитет.

Скарамучче он бы подарил мешок угля, кстати.

      Усмехнувшись и покачав головой, Кадзуха наполнил и поставил чайник. Грядёт самая лучшая, самая тёплая часть его дня: чашечка мятного, едва-едва сладкого чая. Свежего, впитавшего в себя лучики деревенского солнышка: того, что для него с любовью и заботой высушил из своего личного сада дедушка. Аккуратно, трепетно, между листами тонкой бумаги; так, как и сам учил его когда-то в детстве. И из-за этого Кадзуха, неловко, так и не смог отпустить всей своей нежной страсти к изготовлению гербариев. И мечт об одинокой жизни вне городской черты.       Выключив чайник чуть заранее, дабы не довести дело до кипятка, Кадзуха поспешил придвинуть стоящую в ожидании кружку поближе: совсем небольшую, бежевую, лишённую лишних цветастых и громоздких деталей. Пара движений, и приятный мятный аромат залил кухню, ласково приглаживая его обоняние.

Лучше любой валерьянки.

      Поставив чай на стол, он уже налегке вернулся к сумке с выпечкой и письмами. Как мало нужно для счастья после адской работы, особенно если к жизни у тебя самые низкие ожидания. Плюхнувшись на стул полубоком и закинув ногу на ногу, Каэдэхара приоткрыл бумажный пакет, тут же тая от нежнейшего аромата корицы и сладкой сдобы. Ох, боже, он ещё даже не украсил квартиру к празднику, а аромат синнабонов уже пробил его на лёгкое праздничное предвкушение. Да. Мало нужно для счастья.       Заскользив любопытным взглядом по адресной информации, он едва улыбнулся: письмо дедушки, наконец, до него дошло. Ничего особенного, лишь маленькая семейная традиция: обмен рукописными письмами в эпоху тотальнейшей цифровизации. Казалось, именно ради этого он когда-то и занимался каллиграфией до слёз и посинения из-за…       Ладони сдвинули письмо дедушки в сторону, обнажая второе подозрительное, прятавшееся под ним. Да, почтовая марка; точно заполненные данные, которые глаза не спешили зачитывать. Точно не мошенники и даже не коммунальная или, не дай господи, налоговая служба. Интересно.       Подцепив ушко кружки, Кадзуха притянул чай к губам, позволяя себе лёгкий прищур. Имя? Имя… Кагэхару. Каэдэхара Кагэхару. И родной, выученный наизусть адрес.       Кружка тут же отстранилась, зависая рядом с грудью. Хах.       Циничная, особенно мрачная усмешка несдержанно сорвалась с губ. Веки припустились, прогибаясь под надавившей на них тяжестью. Какой сюрприз, какое чудо. Чудо, что хоть какая-то ниточка контакта смогла сохраниться. Он что, не оборвал абсолютно всё? Как непредусмотрительно. И как отец выведал его адрес? Вопрос открытый. Желания копаться, анализировать и допускать варианты тут же подавлялось грубой хваткой руки.       Прикрыв веки и сорвавшись на тяжёлый вздох, Кадзуха откинулся на спинку стула, убрав чай из рук. Гадко. Воспоминания, абстрактные ощущения и горькие чувства и даже запахи просачивались внутрь; липли, подобно промокшей до нитки тяжёлой одежде. Пробивали на непрекращаемый озноб. Стул, ранее служащий уютной опорой, словно бы отпнулся одним грубым движением назад: в ледяное озеро, тяжёлое прошлое, то самое дно. А к его ногам, кажется… вновь привязали ту самую тяжелющую гирю. Сердечный стук замельтешил в ушах; время, казалось, встало на паузу:

Долг. Призвание и обязанности. Семья. Клетка. Спёртость. Закостенелость. Бессмысленность. Безвыходность и… безысходность.

      — Ох, хах, — размякшие пальцы запустились в распущенные волосы. Губа слегка закусилась, — и из раза в раз ты с лёгкостью находишь всё то, что ещё можно задеть во мне. Но я бы никогда не подумал, — разговор с самим собой позволял хоть малость «переключиться». Почти детская привычка. В ту пору из его жизни властно вычёркивались все друзья, даже Хэйдзо, — что даже одно твоё физическое напоминание о себе… так меня уколет. Невероятно.       Придя в себя - благо, он столько лет вёл и ведёт углублённую работу над собой - Кадзуха небрежно вскрыл конверт. М? Обычная белая бумага. Никакой дизайнерской фактуры, никакого тиснения и… не менее обычные прописные буквы. Его отца что, выкрали? И теперь кто-то другой, совершенно обычный и нормальный, выходил с ним на связь ради галочки?       Выудив листок из конверта, Кадзуха удивился: всё его содержание умещалось в парочке строк. «Здравствуй», «я в здравии», «связывался с твоим дедушкой, но он не говорит со мной о тебе», ни обращения по имени, ни капли тепла, ни намёка на доброту в каждой линии угловатых букв, но, тем не менее…

«Приезжай домой на Рождество»

      Одна бровь неверяще потянулась вверх. Странно. Его сердце давно покрылось толстой ледяной корочкой в отцовскую сторону; Кадзуха даже не мог сказать, что любил его. Слишком красивое, слишком нежное, глубинное и тонкое чувство; в его понимании - полная самоотдача. С ним же всё пошло под откос, стоило матери умереть. И пропасть между ними рылась настойчиво, вбивчиво, упорно и слишком долго. Так, что не докричаться; так, что даже в самых сладких и волшебных фантазиях её не пересечь, и не дай боже попытаться перепрыгнуть.

Дистанция.

      Отодвинув отцовское письмо в сторону, от себя подальше, Кадзуха вновь прильнул к чаю, принимая честное решение: он не будет отвечать. Но и проявит капельку человеческого уважения: не выкинет чужие труду в помойку, а просто гуманно сожжёт.       А вот дедушке - рука тут же потянулась к сладкой булочке, перекладывая её на чайное блюдце - он сегодня точно ответит. И обязательно поблагодарит за чай от всей души.