Дистанция

«Чем больше ты смотришь в бездну, тем больше бездна смотрит в тебя»

      Тот самый чёрный пиджак вылавливался алыми солнышками даже в толпе. Кадзухе не показалось?       — Каким образом отец на тебя вышел? Хотя, нет, забудь, — Хэйдзо задумчиво стучал пальцами по столу, даже не касаясь еды, — влияние и деньги решают все вопросы. Прозвучал сейчас так наивно, что аж от самого себя тошно.       Либо у него галлюцинации всю эту неделю, либо это действительно Скарамучча. Скромно заглянувший за кофе в кафетерий в самый людный и забитый час - обеденный перерыв. Кадзуха замечал его украдкой вчера, позавчера, и даже позапозавчера, нет… чуть ли каждый божий день. До работы, после работы, в общих коридорах, на подземной парковке, на парковке у главного входа…

Он и сам не заметил, как много господина Райдэна стало в его пространстве.

      Аккуратно, медленно, цепко; Кадзуха чувствовал фантомные острые когти у себя на плечах, почти в. Но ни единого взгляда. Скарамучча более на него не смотрел. Даже не подавал голоса. Лишь существовал на уровне пугающего, преследующего и следящего за каждым его вдохом и выдохом полтергейста.

Тревожно.

      — Это не сильно важно, — Каэдэхара сместил взгляд к другу, срываясь на грузный вздох, — я сжёг его письмо на балконе в часа два ночи. Вот если бы сработала пожарная сигнализация - да, было бы действительно страшно.       — Теперь и от твоей наивности тошно, — Хэйдзо ткнул вилкой в овощи, хмурясь, — не верю, что он вот так легко тебя отпустит, раз нашёл. Кто-кто, но точно не он.       — Не драматизируй, — Кадзуха позволил себе лёгкую, уже абсолютно спокойную улыбку, спеша оспорить, — и не позволяй своей ненависти туманить разум, Хэй. Пять лет позади. Его эго не позволит цепляться за меня так открыто, всё-таки я, как-никак, — пальцы приподнялись вверх, дабы заранее изобразить кавычки, — «проклятый предатель семьи».       Грубо наколов чери на вилку, Сиканоин подпёр щёку рукой, хмурясь острее. Отец Кадзухи, несомненно, был их обоюдной больной и проблематичной для обсуждения темой.       — Ты упускаешь, Зу. Он уже переступил своё эго, отправив тебе письмо, — ещё один грубый накол, — и мне это не нравится. Вдруг, узнав, что ты ему намеренно не ответил, а он узнает, — овощной сок и склизкие семечки залили белёсое блюдце, — он обозлится ещё сильнее. Знаешь, как мне кажется, такое уже «переступленное» эго, — Сиканоин отзеркалил кавычки, — треснет кратно громче и жёстче, если его жертва в итоге не оправдается.       Позволив себе краткую паузу на подумать, Кадзуха откинулся на спинку, утягивая чашку с пакетированным чаем с собой.       — И даже здесь я с тобой не согласен, — он бросил спустя недолгую паузу, — такого рода разбитый и лишённый смысла жизни человек не станет плести всё то, чего ты боишься. И ты знаешь. Он строг, во многом жесток, но не подл.       Его отец - болезненное противоречие, и это слабо сказано. Кадзуха убил всю свою юность на попытки его понять, полюбить и простить. Обострённая эмпатия превращала его в слепого щенка, льнущего мокрым носом к своему единственному родителю; подавляла гордость, любовь к себе, его самого. Вторила быть рядом несмотря ни на что; даже если всё происходящее «дома» - сущий ад. Ребёнком он верил, что травма от смерти матери ранила, но не убила в нём когда-то любящего отца. В каждом наказании видел благо, учёбу; в каждом акте пренебрежения и жестокости - потаённую любовь, которая точно когда-нибудь проснётся и расцветёт. Нужно лишь ещё капельку подождать. Не уходить. Попытаться поговорить. Быть рядом. Ещё немного, и он одумается…

«Я смогу ему помочь»

      Десятки рисунков с несуразной подписью «папе» в уголке, глупые стихи, поделки, жёлуди и камушки из их сада, оригами, попытки взять за руку… бессмысленно. При нём Кадзуха даже почти не плакал: боялся. Не наказаний или холодного тона, нет… боялся надавить своими чувствами. Сделать только хуже.

Но…

      Иначе жить было попросту невозможно. Иначе он бы не выжил. Вероятно, ребёнком Кадзуха просто не мог принять: чувства отца, его любовь к жизни умерли вместе мамой. И гораздо проще верить в то, что тебя всё ещё любят, нежели принять суровую реальность, где нет, не так ли?       На принятие ушло шестнадцать долгих - частично оторванных от социума - лет. И даже несмотря на весь травмирующий опыт… он не единожды наступал на одни и те же грабли. Уже в отношениях.       — А я не соглашусь с тобой, — Хэйдзо лишь сухо бросил, — и буду начеку. Пусть только попробует начать копать - я вырою яму быстрее.       Лишь по-доброму усмехнувшись такой небезразличности, заботе, Кадзуха покачал головой с безмолвным: «как скажешь». Хэйдзо имел право на все свои чувства, на всю злость и ненависть: отец не давал им здоро́во общаться, стоило их связи вскрыться благодаря следящей по пятам вне дома прислуге, заперев его в клетке домашнего обучения и десятков - если не сотен - репетиторов. В их скромной резиденции. «Дома». Мешал любым попыткам общаться письмами и более хитрыми - как позволял детский смышлёный мозг - способами. Их связь не угасала лишь благодаря дедушке, к которому Кадзуху отпускали каждое лето: общение смс-ками через старый телефон-раскладушку дедушки - своего у Кадзухи не было, запрещали - а после уже и личные тайные визиты по разрешению - то, что сдружило их ещё крепче.       Не имея возможности забрать опеку, дедушка лишь сглаживал то, что мог: поддерживал в Кадзухе жизнь, дарил то самое волшебное, лёгкое детство каждое лето. Приглашал к себе погостить и Хэйдзо, быстро найдя с его родителями общий язык. Всё-таки их тёплая и крепкая связь для всех была как на ладони. За исключением его отца, разумеется.       — Ешь давай, — голос Хэйдзо прозвучал метафоричным щелчком у носа, — двадцать минут осталось. Никаких мне чайных диет, как тогда.       — Как мы с тобой взаимны в плане вот такой опеки, хах, — взяв в руки палочки и с треском разделив их, он показательно взял кусочек тамаго. — Воду свою выпить не забудь. И с собой бутылку возьми. Раз из куллера и чайника принципиально не пьёшь, дурачок. Потемнеешь уже скоро со своим кофе, — подушечка пальца ткнула на крышку некогда позабытой, взятой судя по всему ради галочки воды, — вымыв все жалкие проценты воды из своего организма.       Театрально вздохнув, Хэйдзо показательно накрыл чужой палец своим, с азартом скидывая его с бутылки, подобно вялому сопернику с ринга. Ещё одна парочка не менее театральных телодвижений, и вода полилась в пластиковый стаканчик.       — Умница, — Кадзуха хваляще бросил, опуская взгляд к еде. Готовясь резать грудку с помощью ножа и вилки, — всегда бы ты так меня слушался.       А Хэйдзо? Не спешил пить. Странным образом молчал. Пара секунд, три, четыре, десять… тишина, он словно бы завис, вынуждая взгляд алых глаз вновь заскользить вверх, к нему. Пальцы его свободной руки принялись интенсивно постукивать по столу, привлекая к себе ещё больше внимания. Внезапная перемена. Говорящая. Что такое.       Одно веко Хэйдзо улыбчиво прикрылось; некогда стучащая рука спрятала губы от зала, образуя ладонью маленький щит.       — На нас пялится кто-то очень страшный и грозный, — он почти прошептал, — не давай ему читать по губам.       А? Ну и что это за симулятор хоррора с элементами сталкинга? Ну, зато теперь точно очевидно: изначально ему не показалось. Чёрный кот, увязавшись, преследовал его всю долгую дорогу. Заглядывал в окна после. Наверняка он хотел сожрать его внутренности; вылакать всю кровь, обглодать даже кости, пока ничего не останется…       — А он уме—? — ляпнув, Кадзуха спохватился, спотыкаясь на середине фразы. Обрабатывая наконец, что шёл он против очевидного предупреждения.       Застыв с ножом и вилкой в руках, он не придумал ничего лучше, чем поддаться своей глупой лисости. Если Скарамучча и правда умел читать по губам - во что верилось с трудом из-за любви Хэйдзо смешивать шутки и реальные факты, - его точно уволят. Но зато каким героем. Маленькая невинная глупость, ничего такого.       — У вас очень милый и проницательный взгляд. Гав.       Был бы Кадзуха более нахальным и наглым - точно бы сорвался на комплимент в сторону бёдер. Но он культурный. И очень воспитанный. Пусть эта маленькая симпатия останется внутри, глубоко-глубоко. Там, где никто не увидит.              — Умеет, Кадзуха.       Сорвавшись на ни капельки не стыдливую полуулыбку, названный запоздало прикрыл губы ладонью, срываясь на единственное краткое:       — Ох.       Помолившись на своё боковое зрение, Кадзуха постарался сосредоточиться, дабы незаметно выцепить взглядом своего маленького сталкера. Тщетно. Слишком далеко, слишком мыльно. Боже, ну почему у него всего одна пара глаз?       — Вот тебе и ох, — Хэйдзо сощурился, пряча губы усерднее, умело подбирая угол, — приятно было поработать, господин Каэдэхара. На похороны заявиться в официальном, или мы обойдёмся без всех этих нудных формальностей? У меня в чулане до сих пор валяется тот самый костюм-тройка с дурацким принтом.       — Обойдёмся кремацией и романтичным рассеиванием моего праха над морской гладью.       Перешёптываясь, держа какой-то до уморительности тесный зрительный контакт, они и сами не замечали и даже не думали, как до чёртиков глупо выглядели со стороны.       — Ха-ха, смешно. Думаешь, он станет заморачиваться? Ты его вообще видел?       — Видел. Красивый, — Кадзуха усмехнулся, стоило Хэйдзо с душой закатить глаза, вскоре продолжая: — Так-то, даже у самых безнадёжных преступников перед казнью сохраняется право на последний ужин, — разговор не менее глупым и образом ушёл в какую-то абстрактную серьёзность, — а я, попрошу заметить, перед законом абсолютно чист.       — Тебя штрафовали за безбилетный проезд.              — Блин. Значит, и меня ждёт казнь электрическим стулом?       Кратко цокнув языком, Хэйдзо отстранил ладонь от лица, сдаваясь. Недоеденный обед и стремительно ускользающее время волшебным образом привлекли его внимание. Комфорт поспешил вернуться: острое чувство зрительного преследования отпустило тело; чутьё позволило окончательно расслабиться. Оно точно не могло обманывать.       Страшный и ужасный Скарамучча пропал с радара долой.       — И все же… какой же ты гей, — Сиканоин спокойно бросил, наконец припадая к воде, дабы смочить успевшее пересохнуть горло, — слов моих нет.       — К великому сожалению, — веки Кадзухи прикрылись вкупе с уже апатичным вздохом, пальцы накрыли нож и вилку, — и это моё глубочайшее проклятие. Даже нарыв.       — Аккуратнее, Зу, — голос друга окрасился мрачноватой серьёзностью; он внезапно поднял глубокий в оттенках взгляд, впиваясь, — помни, какие люди тебя окружают. И помни, какие предрассудки существуют. В их головах, обществе, всём, — еда вновь лишилась внимания. — Ты белая ворона, а-ля неправильная переменная. Особенно в его глазах. Не играй с огнём. Такой человек может сломать тебе жизнь одной-единственной подписью.       Промолчав, переварив каждое слово, пропустив через себя мысль, Кадзуха поджал губы. Да. Хэйдзо был прав. Искать в чужих действиях возможный намёк - что вилами по воде. Идеалистично предполагать, что в его скромном флирте гетеросексуальный мужчина не углядит оскорбления или, не дай господи, угрозы. Как неуважительно сложилось. Он не имел права. Особенно имея на руках информацию, что Скарамучча по девушкам. Может, вообще имел отношения, судя по тому самому тонкому, постороннему аромату. Как неправильно. Кадзухе захотелось горечно извиниться.

Но…

      Горький ком подступил к горлу; тревожность уколола сердце, закручивая внутренности в миниатюрную трубочку. Иррациональные и эгоистичный чувства: словив такую острейшую симпатию, удар в чувство типажа, вкус, он с болью воспринимал то, что Скарамучча - в перспективе лишь его специфичный начальник. Ни больше. Эти чувства было тяжело даже обобщить, не то что объяснить: ему было больно, что такой, несомненно, особенный человек принадлежал кому-то другому, любил кого-то другого. Почему это иррационально? Потому что Кадзуха не знал его, как человека. Не закопался даже на миллиметр глубже, но одно лишь чувство предвкушения от того, что могло скрывается внутри… сводило его с ума.       Скарамучча виделся умным, эрудированным, до восторга изящным. Остроумным, по-хорошему непредсказуемым, тонким. Грубым так, как ему нравится; прямолинейным так, как он просто обожал. Чувство стиля, внешность, этот особенный набор черт, волосы, ухмылка, бёдра и телосложение, голос, хрипотца, речь, дикция, даже эта ворчливая очаровательная ругань… ох, чёрт.

Ах. Да. Теперь всё ясно.

Кажется, Кадзуха «капельку» влюбился. И это, чёрт возьми, истерично вопящий сигнал SOS.

• • • • •

Ну вот. Так гораздо лучше.

      Маленькая миниатюрная искусственная ёлочка приземлилась на некогда скучный рабочий стол. Поближе к монитору, дабы радовать глаз. Мелочь, а сколько бонусных очков к уюту. Мм, так, а ведь Кадзуха прихватил с собой ещё и большую кружку, пару баночек хорошего чая, шоколадное печенье, и даже сливочные ириски. И всё по разрешению своего непосредственного начальника: Хэйдзо. Даже выбивать его - это самое разрешение - долго не пришлось. Кумовство чистой воды.       Жалко, что на маленькую милую гирлянду согласия выпросить не удалось. Ему мягко напомнили, что в этом скромном здании обитает угрюмый душнила, и если так сильно хочется - прочие разрешения нужно выпрашивать непосредственно у него лично. Вывод предсказуемый и абсолютно логичный: не так уж ему и была нужна эта гирлянда, ага.       Выйдя на работу после долгожданных выходных, пересмотрев свой подход к нудной рутине, Кадзуха пребывал в, удивительно, бодром состоянии. Хроническая усталость от постоянных перебежек и давящих на плечи работы и обязанностей годами временно отошла на второй план. И это казалось чем-то уж слишком странным, таящим в себе незаметный подвох. Возможно, работа с Хэйдзо рядышком скрашивала всё то, с чем одному справляться было кратно сложнее. Да, вот так просто. Без подвохов. Человек - существо социальное. Хотелось надеяться, что это взаимно, и он сам хоть капельку скрашивает будни друга и своей компанией тоже.       Засыпая в кружку идеально выверенное количество чайных листьев - всё же горечь и вязость он терпеть не мог - Кадзуха бросил взгляд на чайник, удостоверяясь, что он полностью свободен для пользования. Прекрасно. Чашечка ароматного чая, любимое печенье в прихваченной собой крохотной миске, которую он ещё не успел достать, но это временный казус, и…       — Кадзуха?       Названный тут же уловил, с любопытством приподнимая бровь вверх. Он узнал этот голос, хоть и слышал его относительно редко: всего парочку раз. Девушка с ресепшена, что всегда ему любезно улыбалась при каждом коротеньком контакте глазами. Как интересно, почему она здесь?       Хэйдзо на месте не было, потому вопрос пришлось задать беззвучно и, к сожалению, лишь самому себе.       — Кадзуха, ты тут? — она переспросила чуть громче, едва ли не вставая на цыпочки, дабы окинуть весь офис взглядом. Как приятно, никакой душащей официальности.       — Да, здравствуй, — компенсировав пробел в виде приветствия, он вытянул кисть вверх, перебирая пальцами, дабы привлечь внимание к себе движением, — что-то случилось?       Наконец «отрыв» среди десятков других трудящихся его кремовую макушку, девушка сорвалась с места - дабы не орать из коридора - стремительно направляясь к нему перебежками: подобно неуклюжей уточке из-за плотно облегающей ноги и бёдра юбки-карандаш. Повернувшись к ней заранее для большего удобства, Кадзуха отложил кружку в сторону, готовясь излюбленно слушать.       — Да, случилось, ам, как бы тебе сказать, — она тут же перешла к сути, стоило подобраться к объекту поисков поближе, — тут такое дело…       Позволив себе немного подумать, проанализировать очередную необычность ситуации и внезапную «нужность» кому-то - Хэйдзо бы просто позвонил ему лично, так что вариант с ним легко отметался - Кадзуха лишь расслабленно улыбнулся, с мягким прищуром заглядывая в карие глаза. Проницательное уточнение опередило любое её возможное слово, вклиниваясь в затянувшуюся заминку:       — Господин Райдэн?       — Да.       — Но ты ведь… — кисть подпёрла щёку; белоснежные прядки плюшево упали на запястье, — не его секретарша. Какими судьбами?       Не ожидав такого вопроса, прощупывания прямо в лоб, девушка проглотила, так-то, уже готовый ответ, искренне удивляясь. Почему… настолько серьёзно?       — Он просто… позвонил на ресепшн и попросил тебя позвать лично, — она наконец ответила, стараясь удержать неловкий для неё зрительный контакт, — мы все страшно перепугались, ха-ха, — смешок был явно нервным, — ты даже не представляешь.       Почему Скарамуччу чуть ли не все так боялись? Хотя, ответ очевиден: его недружелюбная аура, строгость, холодность и показательная дистанция со всеми, кто его вообще видел - прекрасные поводы. Кадзуха почти не встречал таких людей до. Надменных и напыщенных - да, частенько, особенно в светском обществе, но… Скарамучча таким не казался; не прощупывался. Он был скорее… ходячей железной девой, нежели чем-то до отвращения пернатым и тщеславным. Эгоцентричным, но в меру. Интересным. Идеальным по балансу закрытости и мрачности.       — Хорошо, — Кадзуха кивнул, оборачиваясь к монитору, дабы понять, что делать дальше, и сколько времени у него вообще в запасе, — он не уточнил, когда?       — Уверена, что чем раньше, тем лучше. С ним только так.       — Принято. Благодарю, что сообщила, — отправив компьютер в спящий режим, Кадзуха мягко улыбнулся, спеша обернуться к собеседнице вновь. — И доброго дня. А, ох, — что-то вспомнив, он поспешил добавить: — у меня тут печенье так и не добралось до миски, угощайся, — упаковка тут же оказалась любезно протянутой.       — Кадзуха, — она расплылась в ответной улыбке, тянясь к аппетитно шоколадной хрустящей сладости без единой заминки. Явно голодная, — ты такой душка. Просто беги отсюда, я тебя прошу.       — Если моё бренное тело сегодня окажется на асфальте, прямо под его кабинетом, — удостоверившись, что печенье взяли в желаемом количестве, Кадзуха аккуратно запаковал его обратно, кратко вздыхая, — знай, что я прислушался к твоему совету.       Лишь усмехнувшись такого рода корпоративному юмору - кажется, касательно Скарамуччи так шутили абсолютно все - она лишь добавила:       — Удачи.       — Пригодится.       Проводив уже удаляющуюся, соболезнующе машущую фигуру взглядом, Кадзуха вернул его к печенью, что лежало уже на коленях. Может, его тоже угостить? Ах, точно: господин Райдэн ненавидел сладкое, Хэйдзо же ненароком рассказывал, ммм… чёрт. Внутренняя лисость так и хотела поподтрунивать; слегка закусить директору руку, невинно притащив пару печенек, но… противоположная всему мягкость и эмпатия - очевидная зрелость - говорили «нет». Аккуратно.       Поднявшись со стула с молчаливым прощанием в сторону желанной выпечки и, к сожалению, не менее обездоленного чая, Кадзуха уложил сладости на соседний стол. Стол Хэйдзо. Сорвав с блока стикер, он быстро настрочил на нём: «рискую не вернуться, ешь», спешно налепливая его на пачку.

Ох.

      Как забавно, даже под давлением спешки и неудобной для расписывания поверхности его почерк… сохранял присущую себе мягкую изящность. Почти идеальность. Она ему не нравилась. Но отучиться уже невозможно. Уже слишком поздно.       Ноги зашагали из офиса прочь; мысли покрывала абсолютная пустота, намеренно мёртвая тишина: Кадзуха запретил себе рыться в нём. Запретил думать о возможной мотивации, запретил думать о том, почему Скарамучча не отпускал его, следуя по пятам чуть ли не в каждом рабочем аспекте. И даже вне. Стоит запрету треснуть, даже малость посыпаться - и он снова станет рабом: своих мыслей, надежд, мечтаний, и… его - Скарамуччи - самого.       Лифт. Привычный пересчёт этажей. И… снова этот тёмный коридор: мрачное заснеженное царство. В первый раз Кадзуха, не зная всех тонкостей и особенностей лично, чувствовал себя в нём гораздо теплее. Но даже сейчас… в глубине души ему было тепло и трепетно коснуться уголка в котором, несомненно, Скарамучча обитал большую часть своего времени. Почти его дом. Просторное кошачье логово.       Стоило этому «кошачье» банально мелькнуть в мыслях - и в памяти сиеминутно всплыла та особенная мурлычащая хрипотца. Господи, вся его сдержанность давала слабину; чуть ли не слышимо трескалась. Почти неделю его голос не ласкал слух. Неделю Скарамучча не обменивался с ним ни единым словом, мрачно преследуя, но не менее мрачно молча.       Скучал. Действительно успел соскучиться по такой, казалось бы, банальной мелочи. Нет. Это далеко не мелочь. Это красивая, вкусная, важная и очень глубокая деталь. Голос - то, чем говорила и говорит душа. И голос Скарамуччи… был чертовски глубоким, обволакивающим, красивым, хах, мягко сказано.

Раб? Раб.

      Глубоко вздохнув, Кадзуха зашагал к уже знакомому кабинету, разбавляя стуком обуви схожую с когда-то его мыслями мёртвую тишину. И всё же как тихо. Как тускло. Как одиноко.       Излюблено предупреждающе постучавшись три раза: аккуратно, тихо; так, чтобы не напугать и не сбить, он дёрнул ручку и толкнул её вперёд.       — Здравствуйте…       Приятная прохлада отдала в лёгкие невесомой волной расслабления. Кажется, кто-то тоже на дух не переносил духоты и спёртости. И этот кто-то… спокойно работал, даже не отвлекаясь; словно бы совсем его не замечая. Сосредоточенный, что-то неспешно читающий… такой недоступный. Где-то за незримой, но толстенной стеклянной стеной.       В этот раз без пиджака, лишь в тёмно-серой рубашке; визуально пушистый, как кот с блестящей иссиня-обсидиановой шубкой. Такой густой, переливающейся; прохладной, если коснуться, словно он вечность лежал в тени. Немного хмурый, но привычно невыразительный в любых других эмоциональных окрасах.

Красивый. Немного тяжёлый, как и всегда. И… с лёгким отпечатком от очков на бледной коже носа.

      — …Вы меня звали, господин Райдэн? — Кадзуха поспешил подать голос, даже не замечая, как особенно нежно он прозвучал.       — Очевидно, — взгляд не отрывался от текста, — раз ты здесь.       И снова не поздоровался, так ещё и не ответил нормально. Даже не перешёл к теме. Колючка, кактус, шершавая губка, кусок строительной пены—       — Думаю, я совершенно очевидно вложил в свои слова больше, чем один вопрос, — Кадзуха сказал это так мягко, так себе присуще легко, что острота слов почти нивелировалась. Но уголки губ не могли не потянуться вверх, стоило одной брови начальника потянуться вверх. — Я вам для чего-то нужен?       — Как мило, — Райдэн наконец позволил себе оторвать взгляд от бумаг, впиваясь в глаза Кадзухи; лёгкий прищур так и выдавал его мрачную, кошачью усмешку, — не прошло и минуты, а ты уже грызёшь мои пальцы.       Первый зрительный контакт после того неловкого инцидента в офисе казался до невозможности противоречивым. Но никто из них, забавно, даже не смел давиться в неловкости. Наоборот.       — А вы излюбленно показываете мне один лишь кнут, — Кадзуха невозмутимо отразил, — когда я заслужу от вас хотя бы одно скромное приветствие?       Не отпуская фантомной руки - их крепкого зрительного контакта - Скарамучча на мгновение разомкнул губы, дабы в итоге своём… просто промолчать. Пара особо вкрадчивых секунд, и он опустил взгляд к бумагам, сухо переходя к делу:       — Более ты не работаешь в офисе, — господин Райдэн излюбленно утверждал, принимаясь преспокойно помешивать кофе чайной ложечкой. Свободная рука громоздко-накрывающе улеглась на стол, — может, совсем чуть-чуть. Изредка. Когда я разрешу. Часто на это в любом случае не рассчитывай.       Брови Кадзухи тут же стянулись к переносице: а? Господи, этот человек - живое воплощение Гипотезы Римана: загадка, чёрт возьми, тысячелетия.       — Это какой-то специфичный способ сказать мне: ты уволен? — Кадзуха не менее преспокойно ответил, делая невозмутимый шажок вперёд. Ближе. Ещё ближе.       — Нет, Кадзуха, — моментально «поймав» шажок, Скарамучча тут же поднял взгляд. Лёгкая полуухмылка расплылась на губах; голова откинулась набок, — лишь способ пересадить тебя на поводок покороче.       — Подробнее, — Кадзуха так и горел желание добавить такое же, не менее личное «Скарамучча». И отрицать невозможно: «поводок покороче» ощутимо надавил на его и так надломанное «я» в плане чувств, — господин Райдэн.       — Иногда мне не хватает парочки толковых рук, — закинув ногу на ногу, директор откинулся на спинку кресла, невозмутимо продолжая, — и раз собака - вернейший друг человека, мой выбор совершенно очевиден. Ты великолепно гавкаешь, Кадзуха, — господи, это тот самый камень в его огород, тот самый «гав», — и, как я успел заметить, — глаза остро заблестели, — весьма умный мальчик.       Ох. Несколько лет без отношений, романтики, близости… остро давали о себе знать. Он реагировал, чувствуя, как каждая, будь она неладна, двусмысленная фраза бьёт по его… всему. Либидо, терпению, чувствам, банальным желаниям, особой потребности в человеке. Нужды в романтике. Ведь Кадзуха и сам… был глубоко чутким романтиком.       — Из всего широкого, я не сомневаюсь, штаба, — он великолепно держал оборону, не позволяя и намёку на смущение выскользнуть; даже отразиться на лице и речи, — вы выбираете меня? У вас нет секретарши, даже банально помощницы?       — У меня нет ни секретарши, ни помощницы, — Скарамучча внезапно резко отрезал, — и никогда не будет. Ещё вопросы?       — Почему я, — честно и прямолинейно. Этот вопрос волновал Кадзуху от ситуации к ситуации чуть ли не с самого трудоустройства.       — А разве я не обозначил причины доходчиво? — бровь Скарамуччи потянулась вверх. Тяжело. Мрачновато. Будто бы Кадзуха позволял себе больше положенного.       Устрица. Настоящая, настежь зажатая упрямая устрица. Выпустив из рук метафоричный нож для вскрытия, Каэдэхара перешёл к излюбленному анализу. Вслух, разумеется.       — Вам что, нужны мои навыки бариста? — Кадзуха невинно улыбнулся, принимаясь перечислять всё, что он успел о себе раскрыть на прошлой неделе: — или, может, парфюмера? Менеджера? Писателя? Или не дай боже штурмана, м?       — Я тебя умоляю, — глаза Скарамуччи показательно закатились. — Для чего, по-твоему, у меня в кабинете стоит кофемашина? А прочее… нет. Отказ.       — В таком кофе нет души, господин Райдэн, — Каэдэхара поспешил оспорить; из некогда желанной попытки капнуть чуть глубже он перешёл к дурачливому нападению, — и ни грамма фантазии.       — Лакомиться я предпочитаю человеческими, — хриплый смешок, абсолютный цинизм. — А это? Просто кофе. Ему ни к чему быть особенным. У него есть функция, Кадзуха. Лишь одна. Как и у тебя.       Хм. Да. Эти формулировки. Это прекрасные, абсолютно рэд флажные формулировки. Потрясающе. Вкусно.       — И какая же, господин, — он намеренно избавился от «Райдэн», дабы придать своим словам не менее глубокой двусмысленности. Скарамучча грешил этим ежесекундно, — у меня функция?       — Слушаться, — сложив кисти рук вместе, крепко скрестив их, директор чётко и остро выговорил, — беспрекословно, верно, немного жалко, но не молча. Тебе не идёт молча. Слушайся и будь собой, — веки припустились, придавая взгляду тяжёлого, ехидного, мрачного цинизма, — в рамках моего кабинета. И побудь для меня хорошими руками, Каэдэхара Кадзуха.       Прямолинейность - враг. Язык его начальника растерял все кости; даже такое важное понятие как рамки… по ощущениям в его голове полностью отсутствовали.       — Жду тебя здесь завтра. В десять утра, — Скарамучча отвлёкся, подхватывая какую-то бумагу. Ту, что лежала к нему ближе всего. Пара секунд, внимательное изучение, и он добавил: — Если мои планы изменятся - я оповещу тебя по личному номеру телефона. Всё. Более никаких вопросов. И…       Усмешка окрасила губы, и тонкую, особенно глубокую в окрасах очередную полуухмылку - нужно было ещё постараться её заметить, не утонув в эмоциональной блеклости - спрятала блестящая чёрная кружка. Глаза сощурились, тёмно-лукаво выглядывая.       — …Доброго тебе дня, Кадзуха. Кыш…

Попрощался? Хах, вау. Стоп, а откуда… у Скарамуччи его личный номер телефона?

      — …Маленький белоснежный щенок.

Ох. Чёрт. Блять… да.

Какой же Кадзуха гей.