Календарь страха и привязанности, или Как Олень спас Новый год

В Сеуле стоял такой холод, что даже уличные фонари, казалось, дрожали, пытаясь свернуться в клубок и спрятаться от мороза. Воздух резал лёгкие — резко, неожиданно, с лёгким металлическим привкусом. На шестнадцатом этаже стеклянного небоскрёба, похожего на гигантский кубик льда, сидел Мин Юнги — 28 лет, композитор, аскет и признанный мастер избегания эмоциональных ловушек. Черные волосы, темные как бездна глаза, в которые можно провалиться и не выбраться, так сильно они притягивали. Белая рубашка, голубые джинсы и любимые джорданы. Его квартира являла собой эталон минимализма: чёрный диван, белый стол, полка с нотами, кофемашина — и ни единой новогодней гирлянды. Даже ёлки не было. Ни малейшего намёка на праздник. Юнги смотрел в окно. За стеклом мельтешили огни города, а в голове крутилась абсурдная мысль: «Можно ли подать в суд на Новый год за ложные обещания? Или хотя бы составить официальную жалобу: Уважаемый Санта, ваши услуги не соответствуют заявленным ожиданиям. Требую компенсацию в виде душевного спокойствия — или хотя бы пощады». Он не любил праздники. Не из злобы и не из цинизма. Просто… они неизбежно заканчивались. А вместе с ними уходили ощущение чуда, тепло, смех, объятия. Оставались лишь пустые бутылки, засохшие мандарины и горькое чувство, будто ты снова не успел сказать что‑то важное. Единственным человеком, кто регулярно нарушал стерильную тишину его жилища, был Ким Намджун. Друг. Пожалуй, единственный настоящий друг за последние годы. Намджуна все называли Оленем. И дело было вовсе не в доброте или мягкости характера. Причина куда прозаичнее: он с завидной регулярностью врезался в дверные косяки. — Мозг у меня большой, — обычно оправдывался он, потирая лоб после очередного столкновения, — а квартира маленькая. Намджун был живым противоречием: огромный, как медведь, но с душой плюшевого кролика; он мог говорить без умолку, но был прирождённым слушателем; вечно опаздывал, но для Юнги он всегда приходил вовремя. Его пепельно-русые волосы были слегка волнистыми, будто их только что потрепал ветер. Глаза, зелёные, как лесной мох, оживали искоркой, когда он смеялся. Он носил объёмный свитер с оленями (да, он понимал всю иронию), потрепанные джинсы и грубые ботинки на толстой подошве. А от него пахло корицей, пылью старых библиотек и надеждой, которая так и не поняла, что безнадёжно застряла во френдзоне. Его душа была штормом из внезапной эйфории и приступов тревоги. Но в этом хаосе он нашёл точку опоры — Юнги. Намджун раскрывался перед ним, как книга, делясь самыми сокровенными переживаниями и с искренним, почти жадным интересом впитывая каждую деталь жизни другого. Он инстинктивно стремился быть рядом, защищать, заботиться. Одним словом, он был влюблён по самые уши. В тот вечер Намджун заявился без предупреждения — как всегда. В его руках красовались два стаканчика с латте и пакет с печеньем в форме ёлок, а под мышкой он зажал свёрток, безуспешно пытаясь его не уронить. — Ты опять игнорируешь декабрь? — спросил он, скидывая ботинки у порога и с облегчением ставя свёрток на пол. — Это уже не принципиальность, Юнги. Это диагноз. Юнги пожал плечами. — Я не игнорирую. Я… рационально подхожу к реальности. Новый год — это просто смена цифр. — А ты, просто душнила, — улыбнулся Намджун, протягивая ему кофе. — Но я тебя люблю. Юнги замер. «Люблю». Простое слово. Но оно всегда заставляло его чувствовать себя неуютно. Как будто кто‑то пытался пролезть в его личное пространство без стука. — Не надо, — сказал он тихо. — Что «не надо»? — Говорить это. Намджун вздохнул, но не обиделся. Он привык. Ему хватало просто находиться рядом с предметом своего обожания. — Ладно. Тогда просто выпей кофе и послушай меня. У меня идея. Давай встретим Новый год вместе. Как в детстве. Без пафоса, без толпы. Просто ты, я, пицца и дурацкие фильмы. Кстати, я даже тебе… — он потянулся к свёртку, но вдруг замолк, увидев лицо Юнги. Юнги хотел отказаться. Уже открыл рот, чтобы сказать: «Я занят», «У меня дедлайн», «Мне не хочется». Но его взгляд, скользнув мимо Намджуна, наткнулся на порог. Там, где только что лежал невзрачный свёрток, теперь стоял он. Адвент-календарь. Чёрный, как ночь перед бурей. Глянцевый, будто покрытый лаком из застывшего страха. На крышке серебром было выведено: «Открой, если перестал верить в чудеса». — Это что за херня? — нахмурился Юнги, глядя на зловещую коробку. — А? — Намджун обернулся. — О, это… Я же говорил, у меня для тебя кое-что есть. Нашёл в заброшенном антикварном магазине, пока искал тебе подарок. Показался… особым. Но сейчас, при свете, он выглядит как-то… — он не закончил фразу, впервые внимательно разглядев предмет. Свитер с оленями вдруг показался ему дурацким и нелепым на фоне этой глянцевой черноты. Юнги медленно подошёл ближе. Календарь был на удивление тяжёлым и холодным, словно отлитым из цельного куска металла, а не картона. Он провёл пальцем по глянцевой поверхности, ощутив подушечками мелкие, идеально ровные числа — от 1 до 21. Каждое окошко было крошечным, аккуратным, с едва заметной щелью. — Выглядит подозрительно, — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Как и твоя жизнь, — хмыкнул Намджун, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Давай откроем первое? Может, внутри шоколадка. Юнги колебался. Ему не нравилось неизвестное. Не нравилось, когда что‑то вторгалось в его упорядоченный мир. Но что‑то в этом календаре… манило. Будто за его фасадом скрывалась дверь в прошлое, туда, где он ещё верил, что новый год может быть волшебным. Он протянул руку и нажал на первое окошко. Раздался негромкий, но отчётливый щелчок, похожий на звук открывающегося замка. Из темноты вырвался вихрь света, пахнущий хвоей и мандаринами, смешанный с далёкими взрывами петард. Юнги отшатнулся, Намджун инстинктивно схватился за дверной косяк. А потом… …прямо из календаря, будто из ниоткуда, на пол гостиной шагнула нога в блестящем сапоге, словно отлитом из жидкого серебра. Вслед за ней — вторая. Затем возник фиолетовый фрак, белоснежная рубашка и цилиндр с вызывающей надписью: «Не спрашивай совета, всё равно дам». И, наконец, проявилось лицо. Розовые волосы, гладкие, как лакированная сталь, были уложены в хаос, будто с помощью суперклея и отчаянной молитвы. Ледяные голубые глаза, напоминающие осколки замёрзшего океана, отражали их перекошенные лица — и было от чего испугаться. Черты казались высеченными из мрамора, но с неистребимым намёком на безумие. Высокий, чуть заострённый лоб, словно у гения, забывшего суть своей гениальности. Тонкий прямой нос, идеально созданный для презрительного фырканья. Острые скулы, способные разрезать бумагу для записок «я в порядке». И тонкие губы, застывшие в вечной полуулыбке — будто он знал нечто, чего не знали они, и это его забавляло. От него пахло апельсинами, высокими налогами и лёгким, но устойчивым оттенком безумия — ароматом человека, только что вышедшего из кабинета психиатра с решительным: «А почему бы и нет?» Парни застыли, уставившись на незваного гостя, потом перевели взгляд друг на друга с одинаковым выражением полного, абсолютного «ахуя». На галлюцинации это не было похоже. Воздух пах реальностью, и в ней было что-то категорически неправильное. — Че за хуйня? — выдохнули они хором. — Ты блядь, кто? — Юнги сглотнул, но голос его дрогнул лишь на полтона. — И каким боком попал в мою квартиру, утырок? Незнакомец щёлкнул пальцами, и в воздухе повисла золотистая искра, пахнущая озоновой свежестью после грозы. — Ван Хэди, — отрезал он, поправляя перчатку. — Для таких имбецилов, как вы, можно просто ДиДи. Профессия — Шляпник. А специальность… — он усмехнулся, и в его ледяных глазах вспыхнул огонёк, — проводник для заблудших душ. Я здесь, потому что кто‑то должен показать вам, что страх — это просто не выкупленный билет в парк чудес. — Как насчёт терапии с приключениями? — ДиДи широко улыбнулся, и его губы изогнулись подозрительно радушно. — Батутный парк для вашей психики. Гарантирую: скучно не будет. Юнги хмыкнул. Не глядя, закурил, выдохнул струйку дыма в потолок. — Почему мне кажется, что это хуёвая идея? — Потому что ты думаешь, — пожал плечами Намджун, неожиданно вступив в диалог. Его собственный страх будто отступил перед странным любопытством. — А ты попробуй чувствовать. Шляпник громко хлопнул в ладоши. — Отлично! Начинаем! Второе окошко календаря с тихим щелчком распахнулось само по себе. — Первое испытание, — объявил ДиДи с торжественностью конферансье. — Вспомнить, что такое ожидание чуда. Из темноты за окошком на них смотрело… лицо. Лицо мужчины.