Там, где пахнет домом

      Шестое декабря – одна из важных дат для группы ŹOOĻ. Их вокалисту и центру, Харуке Исуми исполнялось двадцать четыре года. Студия агентства была украшена в честь его дня рождения: плакаты, шарики, мягкие игрушки, стол с десертами и огромный праздничный торт. В центре студии расположилась съёмочная команда, которая уже отсняла всю праздничную программу и теперь им осталось только сделать памятные фотографии. — Харука-кун, чуть ближе к середине… да, прекрасно! Отлично, улыбочку! Харуке остаётся лишь послушно поднять уголки губ. Он всегда улыбался, ведь это было его работой. Всё как положено айдолу. Всё как от него ждут. Но сейчас улыбка ощущалась как тяжёлый гипс, который стягивает кожу, а глубоко внутри будто образовалась дыра.       «Айдолы должны сиять».       «Даже если больно, даже если устал».       «Особенно в свой день рождения».       «Ведь это всё для дорогих и любимых фанатов».       «Как же тяжело быть айдолом». Солист очень сильно любил свою работу, практически жил ею, стараясь постоянно совершенствоваться. Однако, так улыбаться пока душа страдает, для него всё ещё тяжелее всего. Хотя казалось бы, у него праздник, его поздравило столько людей, включая даже того, кого он когда-то считал своим главным соперником и врагом. Рядом его близкие друзья и коллеги, но все равно так тошно. Безумно тошно... — И финальный кадр! Все ближе, покажите фанатам как вам весело! — крикнул фотограф. Праздничный торт выглядел восхитительно – большая поздравительная надпись, все украшения в цветах ŹOOĻ и маленькая сахарная фигурка посередине, смутно похожая на самого именинника. Тома и Минами стоят рядом, положив свои руки на плечи дорогого друга в знак поддержки, пока Торао помогает своему омеге держать тарелку. Всё выглядит идеально.       Хоть Харука и привык винить себя, а не близких в своём плохом настроении и ментальном состоянии, сейчас именно Торао сыграл ключевую роль. Как же он не любил ссориться со своим мужем. В этот раз причина была даже не в случайно забытом дома на тумбочке обручальном кольце. Торао пришёл домой пьяным. Пьяным до той степени, когда он даже не мог попасть ключом в замочную скважину и связно разговаривать. Такое бывало крайне редко, но тем не менее омега ненавидел это и до сих пор ему невыносимо вспоминать тот запах дорогого алкоголя. Харука позаботился о любимом, несмотря на то, что ему было досадно и достаточно неприятно от этой ситуации. Обещал же, что просто заглянет в бар с друзьями из другой группы и напиваться особо не будет... Впереди ведь значимый зимний концерт, на который ŹOOL рассчитывают так сильно, что у Харуки сводит желудок от одной мысли о провале. И всё же разговоры о важном решил оставить на следующий день, когда его альфа протрезвеет. Пришлось переодевать, укладывать и накрывать пледом этого дурака, хотя внутри всё кипело от обиды. Вот только на утро было не легче. Торао проснулся помятый, чуть раздражённый, с больной головой. От него не было слышно ни извинений, ни даже тени сожаления. Словно и не было ничего, никакой проблемы. Харука помнил, как старался оставаться спокойным и избежать ссоры: — Воды хочешь? — Угу… спасибо, — пробормотал Мидо. Омега подал стакан, но в этот момент спокойствие рухнуло. — Торао, — начал он тихо. — Ты вообще понимаешь, что произошло вчера? Альфа посмотрел недовольно, будто его отчитывают за ерунду. — Мы просто посидели. Разве нельзя? Я же не каждый день бухаю. Харука сжал пальцы до побеления костяшек. — Дело не в посиделках. Ты обещал, что вернёшься не поздно. А в итоге ты пришёл ночью и еле стоял! Будто забыл совсем, что через три дня у нас генеральная репетиция концерта и мы тут все трудимся в поте лица каждый день! И именно сейчас ты находишь время на свои пьянки! Мидо делает очень тяжелый вздох, будто хранил всё это время на своих плечах всю тяжесть бытия. — Ты опять начинаешь. Харука, ты себя слышишь? Мы работали целый месяц без продыху. Мне нужен был этот вечер, чтобы банально не сойти с ума! У нас и так всё под контролем. Ты… перегибаешь. Снова пытаешься стать вторым Тенном Куджо, который готов довести себя до смерти ради идеального выступления? Харука словно получил удар. Настолько сильный, что даже дыхание перехватило. Не потому что Торао упомянул Тенна, а потому что решил, будто знает его мысли лучше, чем он сам. — Я… пытаюсь быть профессионалом, — сказал он глухо. — Знаешь, кто из нас работает сверхмеры? Точно не ты! Торао прищурился. Его задел этот колкий намёк мужа. — То есть я – бездельник? Так, да? — Я ничего такого не говорил! — Подразумевал! — рявкнул альфа. Повисла болезненная тишина. Омега выпрямился и отступил, собрав всю свою хрупкую гордость в кулак. — Знаешь что? — голос стал непривычно тихим, но зато твёрдым. — Может, я действительно слишком многого хочу? От себя. От группы. От наших отношений. А ты… ты даже не понимаешь, насколько твой поступок меня ранил. Торао смотрел, нахмурившись, понимая как резко ситуация накалилась. Слова вышли слишком острыми с обеих сторон. — Харука… — Я уеду, — Харука развернулся, сердце стучало болезненно, а глаза наполнялись слезами. — Поживу у бабушки немного.       «Пока мы оба не остынем.»       «Я устал.» Торао замер. И прежде чем он понял, как был неправ, Харука уже быстро собирал сумку. — Что? Ты серьёзно?! — альфа встал прямо в дверном проёме, не веря, что тот действительно так поступит. Харука прошёл мимо, почти не глядя на него, и чувствуя, как метка под воротником обжигает кожу едва ли не пламенем. Любая разлука с альфой – пытка для омеги. Но остаться рядом сейчас было ещё больнее. — Харука, подожди! Пожалуйста! Мидо пытался остановить его словами, пытался взять за руку, но каждый раз его отталкивали взглядом, который говорил гораздо больше слов. Дверь за омегой закрылась.       Это решение далось ему тогда очень нелегко, так же, как и последующие дни на расстоянии от любимого. Каждую ночь он плакал и по привычке пытался нащупать рукой своего альфу, но на другой части матраса были только холодные простыни. Порой было так тоскливо, что хотелось просто уже вернуться обратно, но его силу воли спасало то, что Торао он мог видеть хотя бы на работе. Хоть они и не разговаривали почти неделю. Вернее, это Харука не желал разговаривать. Альфа же очень старался помириться и исправить ситуацию как мог. Раза три приносил большой букет цветов прямо на тренировку, но ни один из них не был принят. Омегу даже найденные в сумке любимые пирожные никак не могли задобрить и заставить выслушать мужа. Он достаточно сильно обижался, но, возможно, причина была не в одном Торао. Всё так навалилось на него, словно огромный снежный ком. Айдол всё же безумно переживал из-за предстоящего концерта. Ему казалось, что он не готов, что он не справится и подведёт группу, фанатов и даже тех, на кого сейчас равняется. Он так уверенно говорил Тенну о том, что приведёт свою группу к победе, что в случае поражения ему будет проще умереть, чем смотреть тому потом в глаза. Так ведь хотел его похвалы, и когда Куджо сказал, что верит в то, что Харука способен на многое, ему захотелось поразить того ещё больше. Но где теперь вся эта уверенность? Почему он чувствует себя ни на что не годной тряпкой?! Казалось, что всё идёт не так – и на тренировках, и на съёмках клипа, и даже в отношениях с собственным мужем, которого он любит до безумия.       «Может, я слишком много требую от него?»       «Может, я действительно слишком стараюсь быть идеальным?»       «Может, он не понимает… или просто не хочет понимать…» Хотелось кричать и плакать, но он стоял и улыбался. Несколько вспышек снова вернули его в реальность. — Супер! Спасибо всем! Съёмка окончена! — объявляет менеджер. Как только все начинают расходиться, Харука тихо выдыхает. Это был тяжелый день, но он справился. — Мы вечером зайдём на стрим и глянем поздравления от фанатов! — весело говорил Тома, пока они переодевались. — Исуми-сан, постарайтесь сегодня немного расслабиться, — добавил Минами, мягко улыбаясь. Он давно заметил, что их центр слишком напряжён в последнее время и его это действительно беспокоило. Особенно эта ссора семейства Мидо. Хоть Харука и взял фамилию мужа после свадьбы, его прежняя фамилия всё равно оставалась частью сценического имени и её использовали для обращения к нему практически все. Торао и Тома легкомысленно перекидывались шутками по дороге к выходу, пока Минами не утянул своего альфу к себе, беря его демонстративно за руку. Они ведь понимали, что кое-кому пора бы уже помириться. Когда автоматические двери разъехались в стороны, в лицо им тут же ударило морозное дыхание города. Над Токио нависало тяжёлое зимнее небо: серое, плотное, затянутое облаками, из которых медленно, но непрерывно падал пушистый снег. Не тот колючий и мокрый, что липнет к волосам, а сухой, лёгкий, будто каждая снежинка была отдельной вырезанной вручную фигуркой из рисовой бумаги. — Ты сегодня был прекрасен, Хару. С днём рождения тебя ещё раз! — опомнился сразу Инумару, как только они оказались вне своего агентства. Их лидер, как и всегда, был бодр и эмоционален, даже после тяжелого рабочего дня. — Спасибо, — улыбнулся Харука. — Вы тоже молодцы. — И… если что, ты всегда можешь поговорить с нами. Ладно? — осторожно напоминает Нацумэ, легонько погладив друга по плечу. Пусть знает, что они всегда готовы предоставить свою поддержку. Исуми лишь кивает. Хотел бы сказать «всё хорошо», но боится, что голос предательски дрогнет. Они попрощались, но он ещё какое-то время смотрел этой парочке вслед. Тома и Минами шли за руки, их силуэты мягко подсвечивались светом уличных фонарей, который расплывался в завесе падающего снега. Альфа уже что-то оживлённо рассказывал, пока омега внимательно его слушал. И в этот момент Харука заметил: шапка Инумару съехала куда-то набок, почти оставляя открытым правое ухо. Минами остановился, тихонько вздохнув. Одним пальцем он коснулся подбородка Томы, чтобы тот перестал крутить головой, и аккуратно поправил шапку, подтянув её и расправив как надо. Это было совсем простое движение, но в нём была такая сдержанная, спокойная любовь и забота, что от него становилось тепло даже в этот колючий зимний вечер. Тома как всегда смутился, отвёл взгляд, но уголки его губ непроизвольно дрогнули, едва заметно. И Минами, заметив это, улыбнулся тоже, так мягко, как улыбаются только тем, кого любят давно и уверенно. На секунду, снег словно закружился вокруг них гуще, и в свете фонаря они смотрелись как рождественская открытка. Такая милая и гармоничная, что Харуке захотелось отвести взгляд, чтобы не чувствовать, как что-то сжимается внутри от завистливой тоски. Эти двое никогда не смущаются ходить вот так держась за руки, в отличии от него. Они даже как будто никогда не ссорятся друг с другом. Они такие идеальные. Такие милые и сладкие, аж до тошноты. И он радовался за них, правда радовался. Но иногда чувство зависти, окутывало его словно чьё-то наваждение... Особенно в такие моменты, как этот.       «Почему у них всё так гладко?»       «Почему у меня – нет?»       «Почему я… такой?»       «Достоин ли я вообще Торао?..» Этот нескончаемый поток мыслей, похожий на назойливый рой, преследовал его повсюду, где бы он ни был и с кем бы ни находился. Он так любил Торао. Видел в нём всё своё счастье, всю свою будущую жизнь. Но… Повезло ли Торао с ним? Его беспокоило это так чертовски сильно, что порой мешало спокойно дышать. На фоне таких омег, как Минами и Тенн, он чувствовал себя совсем блеклой тенью. Вечно пытающейся дотянуться до их уровня, но всё время падающей на самое дно. В итоге Харука задержался у выхода, поправляя шарф и ожидая, когда вокруг никого не останется. На щеках уже выступил лёгкий морозный румянец. Воздух был сухой, чистый, пахнущий снегом, хвоей и далёкими улицами, где уже начали продавать зимние сладости. Из-за температуры дыхание превращалось в небольшие облачка пара, поднимающиеся вверх и растворяющиеся в холодном воздухе. Сегодня день его рождения, но сердце его куда холоднее, чем этот декабрьский воздух... Стоило ему сделать несколько шагов в сторону остановки, как в этот самый момент чья-то рука осторожно, но уверенно поймала его за локоть. От неожиданности он даже слегка вздрогнул. Но было абсолютно не трудно догадаться, кто это мог быть. — Харука. Омега медленно повернул голову, сразу увидев Торао, стоявшего слишком уж близко. Уставшего, напряжённого, но всё равно чертовски родного. На его плечах тоже лежал тонкий слой снега, а тёмные волосы были слегка растрепаны. Глядя на него, что-то так болезненно задрожало в груди. Он вовсе не был готов смотреть ему в глаза, но видимо придётся. Исуми выдернул свою руку, будто обжёгся. — Что тебе нужно? — тихо и холодно прошипел он. — Я подвезу тебя, — голос альфы был очень спокойным. — На улице холодно и снег идёт. Харука открывает рот, чтобы отказаться, но слова застывают где-то в горле. Метка болезненно жжёт под шарфом, а сердце стучит слишком громко. — Я… сам доберусь, — наконец выдыхает он. — Не надо. — Пожалуйста, — впервые за эти дни Торао звучит совсем жалобно и нерешительно. — Я не хочу, чтобы ты замёрз в свой день рождения, пока будешь дожидаться автобуса... Он мог бы уйти. Он хотел уйти. Но… почему-то ноги сами делают шаг вперёд. Солист тихо вздыхает, опускает голову и, уже смирившись, коротко говорит: — Ладно… Только отвези меня прямо к бабушке. Омега не замечает как в глазах альфы на секунду промелькнуло что-то похожее на надежду. Торао ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул, и в его кивке было слишком много облегчения. Он зашагал к своей машине и бережно открыл перед своим мужем пассажирскую дверь. Харука, опускаясь в кресло, сразу пристёгивается и больше кутается в шарф, будто это могло защитить от неловкости. Дверь за ним закрывается мягким, приглушённым хлопком. Мидо быстро обошёл машину и сел на водительское сиденье. Внутри сразу становится тихо, настолько, что омега мог слышать, как собственное сердце глухо стучит о грудную клетку. Салон слегка пах Торао: древесным парфюмом и терпким, насыщенным ароматом чёрного шоколада. Феромон, который мог бы свести любого омегу с ума, и который делал Харуке сейчас куда больнее, чем ожидалось. Он сидел с прямой спиной, руки аккуратно сложены на коленях, как будто он пришёл на экзамен. Альфа завёл двигатель, машина мягко загудела и воздух в салоне начал постепенно нагреваться. На стёклах образовалась тонкая матовая дымка, и лишь пара полос от дворников оставались прозрачными. Когда машина тронулась, омега почувствовал, как колени невольно чуть дрожат. Его привычная реакция на близость после ссоры. За окном продолжал идти снег, а фонари растягивали свет в длинные золотые дорожки, и казалось, что машина плывёт сквозь молочные вихри. Какое-то время они ехали молча. Тишину нарушал лишь шум двигателя, приглушённый вой ветра и проезжающие мимо машины. Даже музыка не играла. Торао косился на мужа короткими взглядами, проверяя, в порядке ли он. Харука прекрасно чувствовал на себе все эти взгляды. Ему пришлось отвернуться к окну, делая вид, что его интересует, как тает снег и медленно стекает по стеклу. — Тебе не холодно? — первым нарушил тишину альфа. — Нет, — сухой и короткий ответ. Как будто Исуми боялся выдать что-то лишнее. Вдруг, машина свернула с главной улицы, и Харука сразу это заметил. Это была другая дорога. Он медленно повернул голову к другому окну, проверяя, не ошибся ли.       Нет. Определённо нет. Бабушка жила в противоположную сторону, а их квартира была ближе к центру. Сейчас же они ехали куда-то в сторону окраин. — …Торао, — голос дрогнул от зарождающейся глубоко внутри паники. — Хм? — Ты едешь не туда. Пауза. Чертовски длинная по ощущения Исуми. Торао не торопился с ответом, словно собирался с мыслями. — Я знаю, — спокойно ответил он, спустя пару мгновений. Харука резко выдохнул, в груди что-то сжалось. Он повернулся к нему, но тот продолжал смотреть лишь на дорогу. Его руки уверенно лежали на руле, а движения были спокойные, выверенные. Мидо выглядел настолько сосредоточенным, будто в голове у него уже был заранее спланированный, чёткий план. — Я же сказал… — омега сжал руки в кулаки, ногти впились в ладонь. — Отвезти меня к бабушке. Если ты решил отвезти меня к Томе и Минами или кому-то ещё на вечеринку-сюрприз, то я выйду прямо сейчас! Торао даже не повернул головы. — Я не везу тебя на вечеринку. — Тогда куда?! — голос сорвался выше, чем он хотел. Снежинки били по стеклу, отражаясь в его мокрых глазах. Торао тяжело и медленно вздохнул. Машина мягко вошла в поворот, и на секунду их осветили фары встречного авто. — Я хочу поговорить с тобой. Нормально поговорить. Не на парковке агентства. Не между делом. Не когда ты убегаешь от меня каждый раз, как видишь. Харука отвернулся обратно к окну, пытаясь скрыть, как дрожит нижняя губа. — Я не убегаю. — Убегаешь. Уже целую неделю, — альфа сказал это спокойно, без обвинений, как факт. — И это… больно. Это последнее слово ударило сильнее, чем ссора. Исуми зажмурился, пытаясь удержать слёзы. Больно? А ему, значит, не больно? — Дурак! Ты сам виноват, — прошипел он. — Ты… ты тогда даже не извинился нормально. — Потому что думал, что ты перебарщиваешь, — честно признался Торао. Он говорил ровно, даже без попытки оправдаться. — А потом понял, что… это я дурак и не услышал тебя. Но ты не дал мне даже шанса поговорить с тобой. Молчание. Снег всё сильнее бил в стекло. Чем дальше они ехали, тем больше мир вокруг становился более белым и бесформенным. Харука обхватил себя руками, как будто пытался утешить сам себя и удержать всю свою боль внутри. — Я так старался, — наконец выдохнул он, тихо-тихо, пока слёзы скатывались по красным щекам. — Я так стараюсь каждый день. И мне кажется, что всё выходит плохо. Что я подвожу всех. Что… — он сглотнул. — Что я хуже других. Торао резко посмотрел на него. В этом взгляде был шок, боль и злость на самого себя. — Малыш… — А ты… — омега закрыл лицо ладонью. — Ты напился. Отмахнулся и сказал, что я пытаюсь быть Тенном... Ты знаешь, как мне было больно? Как будто я… никто. Альфа медленно нажал на тормоз и машина мягко остановилась у обочины, где снег падал стеной. Он отстегнул свой ремень безопасности и развернулся всем телом к Харуке, положив руку на спинку его сиденья, боясь пока прикоснуться. — Послушай меня. Омега не смотрел на него. Было стыдно за свои слёзы, за свою очередную слабость. Торао заметил его частое, сбитое дыхание, и от этого сердце рвалось на части. — Я повёл себя как эгоистичный мудак. Пытался забыться от своих тревог, вместо того, чтобы помочь тебе. Я очень... сожалею об этом. Прости меня, малыш. Пожалуйста... Он медленно поднял руку, осторожно дотрагиваясь кончиком пальца до щеки Харуки, словно прикасался к фарфору. Исуми вздрогнул, но не отстранился. — Ты никогда не был хуже других. Никогда! И ты не никто. Ты – Харука Исуми! Прекрасный и талантливый айдол. Главный солист и центр нашей группы. Мой центр... Ты человек, которого я выбрал. Омега, которого я люблю. Ты – Харука Мидо... Мой партнёр, мой муж. Моя… — альфа чуть нервно выдохнул. — Моя семья. И тогда с уст Харуки сорвался первый всхлип. Тихий, жалобный и уже не сдерживаемый.       «Я не могу на него злиться. Я хочу… но не могу». Слезы теперь рекой текли по его щекам, и Торао большим пальцем мягко стирал их. — Я устал, — выдохнул омега, потирая глаза. — Устал злиться. Устал держать всё в себе. Я… хочу домой. Торао приблизился к нему и нежно приобнял за плечи, желая успокоить. Успокаивающие феромоны так же окутали всё пространство, не давая больше пробиться ни единой тревожной мысли. — Я отвезу тебя домой. Туда, где будем только ты и я. Где тебе не придётся улыбаться, когда больно. Где я буду рядом... И где мы начнём сначала. Только доверься мне, хорошо? Харука глубоко вдохнул, дрожа и сглатывая слёзы. Снаружи метель набирала силу, но внутри у него теперь стало теплее. Он открывает глаза и смотрит прямо на любимого, жалобно шмыгая носом. — …Хорошо. Он уже не собирается выходить, хоть сейчас и был такой шанс. Не хочет. Потому что рядом сидит его альфа. Такой нервный, такой нежный и мягкий. Такой дурак, но такой любимый и родной. Торао заметно расслабился после ответа мужа, его плечи опустились. Он даже чуть-чуть улыбнулся, почти стесняясь, будто боялся разрушить этот маленький шаг навстречу. Снова вернувшись за руль, он включил передачу и машина мягко тронулась. Они ехали долго, но вместо тревоги их теперь сопровождала любимая музыка. Харуке не приходилось просить, альфа сам включил их любимый плейлист, особо не думая. Возможно, они оба не были идеальными, но зато всегда понимали друг друга лучше всех, без лишних слов. Тома даже любил часто шутить, что у них "одна клетка мозга на двоих". В один момент машина свернула с главной дороги на заснеженную маленькую улочку, где фонари стояли далеко друг от друга. Снег тут был мягкий, колёса шуршали так приятно, что казалось, будто они едут по вате. За окном медленно проплывали тёмные силуэты сосен и редкие деревянные ворота старых частных домов. Город остался где-то позади, растворённый в огнях. А здесь уже пахло настоящей зимой. — Мы почти приехали, — тихо говорит Торао, когда автомобиль начинает подниматься по едва заметному склону. Омега не отвечает, но чуть наклоняется к стеклу, желая увидеть, куда они едут. Дыхание мгновенно оставляет на стекле мутное пятно. За поворотом наконец появляется традиционный дом, полностью окружённый снегом, словно вырезанный из зимней открытки. Крыша покрыта толстым белым слоем, а на подкарнизных балках мерцали гирлянды. Окна светились мягким, таким домашним, тёплым янтарным светом, будто внутри горели лампы в бумажных абажурах. Снег на ступеньках перед входом был аккуратно расчищен. А прямо перед крыльцом виднелась единственная протоптанная снежная дорожка. Следы могли принадлежать Торао. Он приезжал заранее? Харука задерживает дыхание. Альфа искоса посмотрел на него, так осторожно, словно боялся увидеть разочарование. — …Это что? — тихо спрашивает Исуми, даже не пытаясь скрыть своё удивление. Торао глушит двигатель и разворачивается к нему, а голос чуть хрипит: — Наш дом. На сегодня. Он медленно выходит первым. Холодный воздух врывается в салон, чуть обжигая лёгкие. Снаружи почти абсолютная тишина, лишь едва слышно потрескивает снег под его ногами. Мидо обходит машину и открывает дверь со стороны Харуки. — Осторожнее, тут скользко, — тихо говорит он. Харука колеблется секунду, затем кладёт свою руку в ладонь мужа. Его рука тёплая, чуть напряжённая. Торао аккуратно помогает ему выйти и закрывает машину, активировав сигнализацию. Когда Исуми поднимает голову, дом кажется ему более сказочным. Снег мягко падает им на плечи, задерживаясь на волосах. Муж не отпускает его руки и уже плавно ведёт вперёд: — Пойдём внутрь. Омега вздыхает устало, но без прежнего напряжения. Тень на его лице чуть смягчается. Они поднимаются по трём деревянным ступенькам крыльца, которые слегка поскрипывают под их весом, и тёплый свет гирлянды на балке над входом освещает их фигуры. Торао достаёт из кармана ключи, лёгким движением руки открывает замок и медленно толкает раздвижную дверь. Та скользит в сторону с мягким, хрустящим звуком, будто дерево переговаривается с морозом. Харука делает шаг внутрь, и его ботинки мягко утопают в толстом коврике у входа. При тусклом свете гирлянды, которую Торао заранее повесил под крышей, он замечает детали: на полу в главной комнате уже лежат подушки вокруг углубления ирори, а рядом аккуратно сложены дрова; крюк для чайника опущен вниз и на нём уже висит металлический чайник, но пока пустой и холодный. — Так ты… всё это... заранее подготовил? — голос омеги едва слышен, будто он боится, что разрушит момент. Торао не отвечает. Он закрывает дверь за ними, встряхивает снег с плеч и волос Харуки, как делает иногда дома. Неосознанно его пальцы ненадолго застревают в мягких прядях. Альфа раздевается сперва сам, а затем помогает своему партнёру, вешая всю верхнюю одежду на вешалку, стоявшею неподалёку. — Конечно. Я приехал раньше, растопил дом обогревателями… но огонь не стал оставлять, — он чуть усмехается. — Я же не хочу, чтобы наш праздничный ужин начался с приезда пожарных. Харука хмыкает, едва улыбнувшись, но это первая искренняя улыбка на его лице за весь день. Он чувствует, как холод с пальцев уходит, а щеки и нос теплеют. Главная комната была достаточно просторная. Татами отдают мягким, чуть сладковатым запахом рисовой соломы. Полотна чистые и явно новые, их поверхность ровная, приятная на вид и на ощупь. Стены – натуральное дерево, чуть тёмное от возраста, с красивой матовой текстурой. Мидо проходит к центру комнаты, движением руки приглашая своего мужа внутрь. — Я знаю, что ты не фанат громких и вычурных вечеринок, — пытается обосновать свой выбор он. — По степени уюта это конечно даже близко не сравнится с домом твоей бабушки, но я подумал, что тут тебе больше понравится, чем в каком-то ресторане. Исуми опускает голову. На щеках лёгкий румянец от тепла, но и от того, сколько всего скрыто в словах Торао. Это правда. И было так нереально приятно, что альфа всё это понимает и помнит. Он медленно снимает свою обувь, словно в трансе, а потом делает несколько шагов к ирори и осторожно опускается на татами, поджав ноги. — Я… даже не знаю, что сказать, — шепчет омега, будучи всё ещё под впечатлением. Торао медленно присаживается рядом с ним, но не слишком близко, чтобы не нарушить личное пространство. Он ведь и не рассчитывал, что его тут же простят. — Ты ничего и не должен говорить, Харука. Ты просто должен отдыхать. — Спасибо… — едва слышно говорит Харука. — Тут правда… очень красиво. И… тепло. Я не ожидал… Альфа смотрит на его профиль, на смягчённые черты, и чувствует невероятный прилив любви. Он так счастлив, что может сидеть с ним вот так сейчас, что наконец-то может поговорить. — Это всё для тебя. Я очень постараюсь, чтобы тебе запомнился этот день и ты улыбался по-настоящему, — говорит он тихо, нежно, словно признаваясь. Харука вздрагивает от того, как мягко это прозвучало. Он поворачивается к Торао и смотрит прямо ему в глаза. Слабая тень обиды ещё остаётся, но поверх неё уже лежит тёплый слой нежности, благодарности и надежды. — Я… скучал, — тихо говорит он, признаваясь, наконец. — Даже… когда был злой. Пальцы Торао дрогнули на татами между ними, но он удерживает себя, чтобы не прикоснуться к нему слишком резко. Это признание было так драгоценно. — Тогда позволь мне отметить этот особенный день с тобой, — шепчет мягко альфа, не в силах отвести взгляд. Омега кивнул ему в ответ и его губы дрогнули в лёгкой, робкой улыбке. Он смотрит на мягко мерцающие гирлянды, подготовленные дрова, на подушки синего цвета с вышитыми белыми волнами. Это ведь был его любимый узор. Огоньки гирлянды отражались в стекле маленькой витрины, стоявшей в дальнем углу. В ней были выставлены несколько тонких фарфоровых чашек, явно старинных, каждая с уникальной росписью. Это традиционная ручная работа, явно не дешевая. Он всегда издалека любовался подобными вещами в магазинах, но никогда не покупал. Около стены, напротив, стоял невысокий комод, а на нём стояла небольшая вазочка с белыми камелиями. Те самые цветы, которые однажды Харука упомянул в интервью как “самые красивые зимние цветы”. Торао помнил столько деталей и выбрал дом, в котором есть красота, а не бессмысленная роскошь. Всё это было для него. Выбрано с мыслями о нём. С любовью... Достаточно, чтобы он захотел остаться. Айдол ещё несколько секунд просто сидел перед ирори, позволяя себе впитывать тишину и уют этого дома. Кажется, будто попал в какой-то другой мир, полностью отрезанный от напряжения последних недель. Краем глаза он замечает, как его муж осторожно двигается ближе, но всё ещё выдерживает расстояние. Альфа достаёт из коробочки длинную спичку и протягивает её ему, пальцы касаются его ладони лёгким, почти благоговейным движением. Харука чуть краснеет, но спичку берёт. — Давай вместе, — шепчет Торао. Он двигает несколько тонких щепок ближе к центру ирори, укладывает маленькие полешки в аккуратную пирамидку. Его рука накрывает руку возлюбленного, помогая удержать спичку ровно. На долю секунды ладонь альфы полностью закрывает пальцы омеги. Такая большая и тёплая. Харука медленно выдыхает.       Щёлк. Кончик спички вспыхивает ярко-жёлтым язычком пламени. Они вместе наклоняются к ирори, и пламя осторожно касается сухой щепки. Оно вспыхивает, словно вздохнув, и начинает медленно расползаться по подготовленной пирамидке. Горы маленьких искр теперь танцуют в воздухе. Когда огонь становится достаточно устойчивым, Мидо осмеливается придвинуться ближе и приобнять любимого за плечи. Омега чувствует, как тепло начинает стелиться по дому, но вовсе не от огня, а от того, как Торао смотрит на него. Тот мягко улыбается и смотрит, тем особым взглядом, который всегда был только для одного Харуки. — Так лучше… — произносит Харука, глядя на огонь. Специально не уточняет, лучше ему от объятий или тепла пламени. — Сейчас станет ещё теплее. Подожди минутку. Торао поднимается и идёт в сторону небольшой кухни, которую из главной комнаты не было видно. Исуми проводит его взглядом, и вдруг его неосознанно накрывает тихое счастье: они снова могут быть рядом, не отталкивая друг друга. Через мгновение альфа возвращается с бутылкой воды и аккуратным деревянным подносом. На нём стоял крохотный глиняный чайник, две чашки разного размера и коробочка с листовым чаем. — Согреемся по-настоящему, — говорит он, садясь напротив. Альфа наливает воду из бутылки в металлический чайник, висящий на крючке над ирори, чтобы вскипятить воду, а затем открывает коробочку с чаем. Мягкий, сладковатый, с лёгкой цитрусовой ноткой аромат распространился по комнате. — Это… мой любимый, — Харука удивлённо моргает. — Я знаю, — усмехается Торао, будто гордясь маленькой победой. Через несколько минут он уже заливает чай горячей водой, и пар поднимается из чайника тонкой прозрачной струйкой. Запах разливается по комнате, смешиваясь с ароматом дыма от дров. Когда напиток уже был разлит по чашкам, Харука обхватил свою ладонями, поднося ближе к лицу и закрывая глаза. Он делает первый глоток, горячая сладковатая кислинка юдзу расплывается по его горлу приятным теплом. Торао нежно смотрит на него, будто пытаясь запомнить каждую черту, каждое движение. Некоторое время они наслаждаются чаем в тишине, но в голове у обоих было слишком много не озвученных мыслей и невыраженных чувств. — Давно ты это всё придумал? — тихо спрашивает Исуми, открывая глаза. — Давно, — быстро отвечает Торао. — Долго выбирал, где лучше будет арендовать домик. И забронировал его ещё до нашей ссоры... Омега делает ещё несколько глотков и медленно опускает чашку, словно пытаясь переварить услышанное. Его ресницы чуть дрожат, взгляд становится мягким, но в нём появляется робкая растерянность. — Ещё до ссоры…? — повторяет он, глядя на Торао, будто не верит. Альфа отводит взгляд, ладонью небрежно трёт затылок. Старый жест, который всегда выдавал его достаточно редкое смущение. — Ну… да. — Мидо делает осторожный вдох. — Я хотел устроить тебе праздник. Чтобы ты отдохнул, чтобы мы смогли побыть вдвоём... И чтобы ты почувствовал себя любимым. Он замолкает, боится сказать сейчас лишнее. В глаза не смотрит, уставился на чайник, на огонь, куда угодно, лишь бы не на мужа. Но Исуми не нужно смотреть тому прямо в глаза, чтобы всё понять. Он видит, как у Торао чуть побелели пальцы от того, что сжал слишком сильно край подушки. Видит, как уголки его губ дрожат, готовые сложиться в виноватую улыбку. Слышит, как тот лихорадочно перебирает слова, будто каждое – это шаг по тонкому льду. — Я думал… — медленно продолжает альфа. — Что когда мы сюда приедем, ты будешь счастлив. Но в итоге я так облажался... Харука тяжело сглатывает. Не от обиды, а наоборот, от тепла, которое поднимается у него в груди. Ему становится неожиданно тяжело говорить. Он осторожно ставит почти уже пустую чашку на татами и тихо придвигается ближе к любимому, осторожно положив голову на его плечо. Альфа молниеносно поднимает на него взгляд, совершенно не ожидав подобных действий. И Харука видит в этих алых, безумно дорогих ему глазах всё сразу: и любовь, и вину, и страх, и надежду. Вдруг понимает, что Торао тоже было тяжело. Он думал, что разрушил праздник, всё испортил и что Харука не захочет его больше видеть. — Малыш… — устало выдыхает Мидо, словно выталкивая с этими слова все чувства, что долго томились в груди. — Надеюсь ты сможешь простить меня. Харука закрывает глаза на секунду. Сердце будто сжалось в тёплый комок. Ему хотелось снова разреветься как ребенку. Как же сильно он любит своего мужа и как давно уже готов его простить. — Если честно... Я даже не думал, что ты так будешь готовиться к этому дню и что тебе это действительно настолько важно. Даже после того, как я вёл себя как говнюк всю эту неделю, — признаётся омега очень тихо. Огонь потрескивает в ирори, отбрасывая мягкие золотые блики на их лица. Аромат юдзу всё ещё обволакивает комнату. Гирлянды мерцают, словно подстраиваясь под их дыхание. Торао тихо выдыхает, облегчённо, и очень осторожно тянется вперёд. Его пальцы едва касаются чужой щеки. — Ты ведь самое важное, что у меня есть, — произносит он, голос чуть дрожит, будто в нём слышится оголённая честность. — Важнее карьеры, важнее принципов, важнее… всего. Харука чувствует, как что-то трескается внутри него, так мягко, как трескаются ледяные оковы, когда наконец-то приходит тепло. Он кладёт свою ладонь поверх руки Торао, трётся об неё щёчкой. Совсем лёгкое касание, но такое трепетное и важное. — Спасибо… — шепчет Исуми, и голос у него чуть охрипший от подавляемых слёз. — За то, что ты… хочешь делать меня счастливым. Едва дослушав эти нежные слова, альфа чуть наклонился, медленно сокращая последнее расстояние между их лицами. Омега не отстраняется, наоборот, сам осторожно тянется к нему. Прикосновение губ почти невесомо, словно в ожидании разрешения. Тепло этого лёгкого касания разливается по щекам Харуки, по шее, по груди, заставляя дыхание сбиться. Он делает крошечный вдох, и в этот момент Торао, наконец, перестаёт сдерживаться: целует его чуть глубже, чуть увереннее, но всё ещё бережно, будто в его руках сейчас хрупкое стекло. Поцелуй выходит тёплым и мягким, без ненужной спешки. Харука закрывает глаза, позволяя себе раствориться в нём. Его пальцы нежно сжимают руку любимого, но затем скользят дальше на запястье, на предплечье, словно он хочет убедиться, что то, что происходит сейчас, действительно реально. Мидо отстраняется первым, на пару сантиметров, чтобы увидеть лицо своего мужа. На губах омеги всё ещё дрожит легчайшая улыбка, а щёки порозовели. — Прости, — виновато шепчет альфа, опасаясь, что поспешил сейчас. — Я… так давно хотел… Харука тяжело выдыхает, будто отпуская последние остатки напряжения и обиды. — Я тоже… — отвечает он едва слышно, не открывая глаз от того. Торао довольно улыбается, с явно выраженным облегчением. Кажется, их ссора осталась позади и теперь они смогут провести этот вечер так, как и было задумано. Немного опомнившись, он совсем неохотно отрывается от любимого и поднимается на ноги. — Тогда… подожди меня здесь. Присядь за тот стол, пока я всё подготовлю и принесу. Исуми, всё ещё чуть ошеломлённый после их поцелуя, поднимается следом и послушно направляется к низкому столу, стоявшему недалеко от окна. Он садится, воздержавшись от вопросов и лишь подозрительно оглядываясь, пока Торао снова скрывается на кухне. Снег за окном отражал свет гирлянд, и комната казалась такой отделённой от мира. Этот дом как маленький, уютный островок только для них двоих. С кухни доносится тихий шорох упаковки и лёгкий стук посуды. Омеге даже кажется забавным, что его всегда в себе уверенный альфа вдруг возится с тарелками так осторожно. — Харука! — послышалось с кухни, спустя какое-то время. — Что?! — омега встрепенулся, тут же оборачиваясь, чтобы посмотреть на мужа, но тот так и не показался. — Можешь закрыть глаза?! — Чего?.. Зачем?! — Просто закрой! Так надо! — Торао настаивает. Харуке ничего не остаётся, кроме как сделать, как ему говорят. Что этот дурак уже придумал? Какой-то сюрприз? Он громко и не довольно цокает, но всё же выполняет просьбу, прикрывая глаза руками. — Ты закрыл?! — снова доносится вопрос. — Закрыл я! Закрыл! — Он уже теряет терпение, готовый подсмотреть в любую минуту. — И не подсматривай! — Муж словно тут же прочёл его мысли и прозвучал теперь очень серьёзно. — Да не собирался я! — Не ври! На время всё затихает. Айдол больше ничего не слышит и не видит. На секунду ему даже кажется, что альфа просто ушёл, пока он наконец не улавливает звуки прямо рядом с собой. Тихие шаги, снова звон посуды и какие-то шорохи на протяжении нескольких минут. Он уже даже устаёт ждать, но старается изо всех сил не подглядывать и не возмущаться. — Вот теперь можешь смотреть. — Прозвучало долгожданное разрешение, и альфа сам убрал его руки от лица, позволяя увидеть свой маленький сюрприз. В этот момент, Харука, кажется, забывает как дышать. Стол был накрыт так, словно они в уютной семейной рёкане. Прямо перед ним несколько тарелок с тёплыми блюдами: аккуратные яичные рулетики с угрём, нежные куриные цукунэ, тушёные овощи с имбирём и сладким соевым соусом, онигири и мисо-суп. Вот только было очевидно, что готовилось всё это не на заказ в каком-нибудь ресторане. Это был домашний ужин, которого он точно не ожидал на праздник от своего избалованного роскошью мужа. — Это… всё ты приготовил? — Исуми поднимает взгляд, в котором смешалось всё: удивление, недоверие, нежность и медленно подступающие слёзы. Торао сперва неловко молчит и присаживается на подушку рядом с мужем. Неужели всё так плохо, раз тот так быстро догадался? — Почти, — честно отвечает он и тихо хмыкает, словно сам над собой. — Смотри… тут всё, что ты любишь! Хотя, мясо я немного пережарил, наверное… Но я готовил всё по рецепту твоей бабушки, чтобы тебе точно понравилось! Харука на секунду закрывает глаза, будто не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Его плечи опускаются, вся напряжённость уходит из тела. Он кажется таким счастливым и никак не может удержаться от тихого смеха. — Ты ещё даже не попробовал ничего, а уже смеёшься?! — возмущается Торао, почти обидевшись уже. — Ну, прости. Ты был сейчас таким милым, Торао! — С чего вдруг? — альфа фыркает, но кажется, ответ успокоил его. — Ты всегда невероятно милый, когда так стараешься, — довольно отвечает ему омега, наблюдая за реакцией. Даже жаль, что фанаты не могут видеть Мидо таким. Хотя... Пусть так. Это будет только для него одного. Ведь именно ему досталась привилегия быть мужем этого сногсшибательного альфы. — Давай попробуешь, — предлагает тот, засмотревшись на эту довольную мордашку солиста. — Только вот не смейся, если получилось не идеально! Харука покорно берёт палочки и начинает всё по очереди пробовать. Раз уж тот так старался, то нужно оценить все труды по достоинству. Всё так разогрето, что приходится дуть, прежде чем пробовать. И конечно же, дегустация проходила под пристальным взглядом мужа, который сам ни к чему не притронулся. — Это… вкусно, — искренне говорит он, без тени лжи. — Правда вкусно, Торао. Альфа щурится, словно не верит, но после облегчённо выдыхает и сам теперь берёт палочки, чуть торопливо, как будто весь день ничего не ел. Теперь ужин проходит в привычной им тёплой и домашней атмосфере. Свет гирлянд отражается в глазах Харуки, а за окном медленно кружится снег, делая мир вокруг похожим на тихий зимний сон. Они разговаривают вполголоса, смеются, кидаются редкими, нежными взглядами. Как тёплое одеяло, их накрыло ощущение, что всё плохое осталось где-то очень далеко. Когда с едой было покончено, Торао, будто что-то вспомнив, резко поднимается. — Так… жди меня здесь. Не уходи. — А куда я… — Харука даже не успевает задать вопрос, как тот исчезает за дверью, ведущей в маленькую кладовую. Возвращается он уже с коробкой в руках. Такой большой, плоской и перевязанной зелёной лентой. — Тортик? — догадался омега и чуть приподнял бровь. — Тортик, — гордо подтверждает Мидо. — Но сразу скажу... Тут мне помогала бабушка. Я пытался, но она сказала, что если я сам это сделаю, то ты точно не станешь это есть. А раз уж я собрался удивлять тебя, то всё должно выглядеть красиво. С этих слов Харука смеётся настолько искренне, что Торао чувствует, как внутри всё сжимается от любви к нему. Праздничный десерт оказался аккуратным, небольшим, украшенным фонариками из карамели и маленьким зелёным динозавриком. Тем самым, которого Харука обожал в детстве. Такой простой с виду, но всё равно самый лучший торт в его жизни... — Но прежде чем ты попробуешь этот шедевр, ты должен задуть свечки и загадать желание! — чуть совсем не забылся альфа и поторопился зажечь свечи с помощью спичек. Харука смотрит на фонарики из карамели, на крошечного зелёного динозаврика, такого нелепого, детского, но до боли родного. Отчего-то в груди вспыхивает тёплая, щемящая волна. Он сглатывает, тихо выдыхает и склоняется над тортом. Свечи мерцают золотистыми огоньками, красиво отражаясь в его глазах. — Тогда… — шепчет он. — Я желаю... Омега крепко зажмуривает глаза, прямо как в детстве. Желание приходит на ум само. Такое личное и сокровенное, о котором никто не должен знать. Харука бережно прячет его в своём сердце, а затем открывает глаза и одним лёгким выдохом гасит все свечи. Торао тут же нависает над ним, прищурив глаза: — Ну? Что загадал? Харука моментально хмыкает и отводит взгляд. — Не скажу. — Э-эй, почему это? — возмущается альфа, но с улыбкой. — Я же твой муж. Я должен знать! — Именно поэтому я не скажу, — ухмыляется омега. — Иначе не сбудется. — Это суеверие! — не сдаётся Мидо, наклоняясь ближе. — Ну хотя бы намёк? — Нет. — Маленький? — Торао, нет! — Описания категории?.. Харука звонко смеётся с настырности своего мужа. Этим секретом он даже с ним не может поделиться. По крайней мере сейчас, пока оно ещё не сбылось. — Дурак! Перестань. Ты всё равно не узнаешь. Альфа драматично вздыхает и откидывается назад, будто его только что смертельно ранили, но на лице светится лёгкая, довольная улыбка. Они аккуратно разрезают торт. Карамельные фонарики хрустят, динозаврик перекатывается к краю, и Харуке почему-то смешно и тепло от этого. Первый кусочек нежный, воздушный, заставляет его прикрыть глаза. — Это… — начинает он. — Я знаю! — гордо вскидывается Торао. — Он идеален. — Угу, — кивает Исуми, уже с трудом сдерживая улыбку. — Идеален. Они едят медленно, иногда смеются, иногда просто молчат, наслаждаясь моментом. Всё происходит так естественно, так тепло, что кажется будто время действительно застыло где-то за окнами в снегу. Когда тарелки почти пусты, Торао вдруг снова поднимается. — Хочешь увидеть кое-что? — произносит он со странной, чуть игривой серьёзностью. — Что именно? — осторожно спрашивает Харука, не ожидая, что будут ещё какие-то сюрпризы. Альфа подходит к входной двери, берёт заранее спрятанную за ёмкостью с дровами коробку и поворачивается к омеге. — Пойдём на улицу. Он показывает ему коробку, а на ней аккуратно нарисованы маленькие фейерверки. — Думаю, так твой день рождения станет ещё ярче. — Торао, ты серьёзно? — омега даже не знает, что сказать. Его так и продолжают удивлять сегодня. — Сколько ещё тузов в твоём рукаве? Я должен быть готов. — Не скажу, — специально дразнится Торао и подзывает того к себе рукой. Исуми тяжело вздыхает, сдаётся в очередной раз и быстро догоняет его. Надевая своё пальто, он слегка морщится, когда холодный ворот касается кожи шеи, но быстро успокаивается, пока Торао поправляет на нём шарф так бережно и внимательно, будто прикрывает собой. Дверь скользит в сторону, и их обдаёт морозный воздух. Снаружи уже окончательно стемнело, вечер от ночи не отличить. Снежинки падают крупные, мягкие, серебристые, и весь двор перед традиционным домом кажется маленькой зимней сценой, запертой во времени. Они выходят под навес, и Харука делает глубокий вдох. Воздух холодный, пахнет снегом и слабым ароматом хвои, доносящимся от окружного леса. Где-то вдалеке слышно, как по дороге проехала машина, но звук тонет в мягкой зимней тишине. — Стой здесь, — велит альфа, а сам отходит чуть подальше во двор. — Я всё подготовлю. Харука облокачивается плечом на деревянную стойку навеса, наблюдая за ним. Как Торао приседает к земле, как аккуратно вставляет коробку с фейерверками в снег, убирает защитную плёнку и выпрямляет фитиль. Он делает всё это с такой серьёзностью, будто готовит сцену для концерта. Омега усмехается про себя. Ну конечно. Торао Мидо даже фейерверк будет запускать, как профессионал. Когда альфа поднимается, снег мягко осыпается с его колен. Он встряхивает ладони и снова смотрит на мужа. — Готов?! Он кивает, но внутри у него что-то странно трепещет, прямо как в детстве, когда бабушка устраивала ему маленькие сюрпризы. Торао поджигает длинную палочку и касается ею фитиля. Как только тот вспыхивает золотистым огоньком, он быстро убегает обратно к дому. Тонкие струи света стремительно поднимаются одна за другой в небо, а там мягко рассыпаются снегопадом огоньков, которые исчезают в воздухе, почти не нарушая тишины. Харука невольно приоткрывает рот. Он видел сотни салютов, работал на сценах с тоннами спецэффектов… Но здесь, среди снега, в темноте и вдали от огромного города, это особенно изумляло. Следующий фейерверк тихая серебристая спираль, которая поднимается в небо. Потом ещё один – розовые искры, очень похожие на лепестки сакуры. Всего несколько штук, но такие яркие... Омега стоит неподвижно, и только глаза его блестят. — Так… красиво, — говорит он. — Это ты красивый, — срывается у Торао шёпотом, и он сразу отводит взгляд, будто сказал нечто слишком откровенное. — С днём рождения, малыш... Но Харука всё услышал, и на мгновение его дыхание запутывается в холодном воздухе. Фейерверки догорают, шипение стихает, и остаётся только тихий звук падающих снежинок. Солист долго стоит, глядя на небо… А потом, совершенно внезапно, в его руках формируется маленький плотный комок снега. Он даже не меняет выражения лица, просто резко бросает снежок прямо в грудь Торао. Альфа отпрыгивает на полшага назад, ошарашенно посмотрев на него. — …Ах вот ты какой? — уточняет он. Харука наигранно пожимает плечами, прекрасно зная, что сейчас будет. Торао только наклоняется, чтобы тоже набрать снег, как вдруг тот уже успевает выстрелить вторым снежком ему в плечо. — Эй! — возмущается он, но получает лишь лукавую улыбку в ответ. Теперь Торао решительно лепит свой снаряд, такой большой, идеально круглый, и кидает прямо в своего мужа, который взвизгивает и отпрыгивает, но снежок всё равно попадает ему в бедро. С этого момента начинается настоящая снежная битва. Они бегают вокруг двора, прячутся за сугробами, бросаются снежками вслепую, как маленькие дети. Омега смеётся так громко, что звук разносится под снегопадом будто хрустальный звон. Мидо впервые за долгие дни улыбается широко, без сдержанности, точно как мальчишка. В какой-то момент Харука разворачивается, чтобы кинуть новый снежок, но Торао делает резкое движение. Поскользнувшись на плотном снегу, он летит вперёд, и тот никак не успевает увернуться. — А-А?! Тора— И они падают. Снег смягчает удар, но всё равно получается неожиданно: Торао оказывается сверху, его руки упираются в снег по обе стороны от плеч любимого. Снежинки осыпаются на их лица и тают на ресницах. Харука дышит часто, румянец расползается по его щекам не только от холода. Альфа, нависший над ним, застывает, тяжело дыша. Его волосы слегка задеты снегом, а взгляд тёплый и полный любви. — Прости… — шепчет он, не двигаясь. — Не хотел так свалиться на тебя. — Так я тебе и поверил. — Исуми облизнул пересохшие губы. На секунду мир снова становится тихим и медленным. Только зимний воздух, их дыхание и близость, от которой у обоих сердце стучит быстрее. Торао, медленно наклоняясь, просит взглядом, а не словами. Харука приподнимает подбородок на миллиметр. И альфа нетерпеливо накрывает его губы своим поцелуем. На этот раз он не осторожный. Он глубокий, насыщенный, как и феромоны, исходящие от безумно скучавшего альфы. В нём чувствуется примирение, нежность, и эта безграничная, почти болезненная любовь. Снег падает им на волосы, тает между переплетённых пальцев, но им холодно не становится. Потому что в этот момент есть только они и этот долгожданный поцелуй под зимним небом. Омега первым отводит губы, медленно, будто сам с собой борется, оставляя поцелуй не законченным. Его дыхание выбивается облачками пара, глаза блестят в полутьме, а румянец только ярче на контрасте белого снега. Он смотрит на Торао снизу вверх, всё ещё в его руках, и выдыхает дрожащим, чуть хриплым голосом: — Ты… Ты такой хитрец, Мидо… — уголок его рта дернулся в слабой улыбке. — Свалил меня в снег, воспользовался моментом… и теперь притворяешься невинным. Альфа приподнимает бровь, но улыбка выходит виноватой и довольной одновременно. — Это был… несчастный случай, — шепчет он, наклонившись чуть ближе. — Но я не жалуюсь на последствия. Харука фыркает, пытаясь сохранить строгость, но она тает быстрее снега на разогретой коже. — А я жалуюсь! — Он шевелится под ним и вздрагивает. — Мне холодно лежать в снегу, Торао. Очень холодно. Эти слова будто возвращают обоих в реальность: снег липнет к одежде, ледяные хлопья тают на шее, и морозный воздух касается губ, ещё тёплых от поцелуев. Торао мгновенно, чуть торопливо поднимается, протягивая руку. Он же не хочет, чтобы его любимый заболел. — Прости, прости. Пойдём тогда в дом. Тебе нужно согреться. Харука берётся за его ладонь и встаёт. Пальцы их чуть дольше остаются сцепленными, чем необходимо. Мидо отряхивает с его плеч снег, проводит ладонью по волосам, убирая налипшие кристаллики. Движение такое тёплое, заботливое, что у омеги сердце на мгновение сжимается. Они идут обратно к дому, а снег тихо хрустит у них под ногами. Торао открывает дверь, пропуская своего партнёра вперёд. Тёплый воздух, пахнущий чаем, дровами и вкусной едой, почти обнимает их, как только они оказываются внутри. — Смотри, что тут есть, — альфа лёгким жестом приглашает его пройти дальше, на этот раз в другую комнату. Посреди небольшой комнаты находился невысокий столик, накрытый тёплым пуховым одеялом. Под ним была инфракрасная грелка, дающая мягкое уютное тепло, а вокруг большие мягкие подушки, идеально сочетающиеся с татами. Котацу выглядел так, будто ждал именно их. Харука делает шаг вперёд, не веря своим глазам. — Торао… ты… Ты поставил котацу? Для нас? — Для тебя, — мягко поправляет тот, улыбаясь. — Знал, что после снега ты захочешь чего-то уютного. И вообще… Ты говорил, что хотел его. Я запомнил. Омега подходит ближе. Его лицо становится таким непривычно нежным, что у Торао перехватывает дыхание. — Ты удивляешь меня весь вечер, — шепчет он. Харука проводит пальцами по краю одеяла котацу, затем медленно опускается к полу, подбирая ноги и проскальзывая под тёплую ткань. Он блаженно выдыхает, чувствуя, как тепло обнимает его ноги, живот и спину. — Хочешь быть полезным? — Исуми поднимает взгляд на мужа, глаза блестят. — Иди греться со мной. Торао усмехается, мягко опускается рядом с ним, просовывая ноги под одеяло. Их ступни почти касаются. Харука улыбается шире, чем за все последние недели. Ведь именно здесь, под одеялом котацу, в тепле и тишине зимнего вечера, он впервые чувствует, что день рождения действительно стал его днём. — Торао… — он срывается на шёпот, и это уже даже не благодарность, а чистая нежность. — Это самый тёплый день рождения в моей жизни.       Под одеялом котацу становилось всё теплее. Между альфой и омегой образовалась тёплая тишина, в которой можно говорить о чём угодно. И они говорили, не замечая как течет время. Харука, разглядывая блики от гирлянд на потолке, тихо усмехнулся: — Знаешь… раньше я думал, что наше первое свидание – это худшее, что могло случиться. Ты опоздал на двадцать минут, а потом ещё пролил кофе на свои документы. Торао фыркнул, опустив лицо в ладони. — Не напоминай. Я думал, всё, конец… ты думаешь, что я полный идиот. — Я так и подумал, — честно признаётся Исуми, но с такой нежной улыбкой, что альфа смеётся. — Но… это было мило. Ты так нервничал. — Я нервничал? — Мидо приподнимает бровь. — Ты чуть не убежал, когда я попытался взять тебя за руку. Щёки Харуки слегка вспыхивают. — Я… просто не ожидал. — А первый поцелуй помнишь? — мягко спрашивает Торао, подвигаясь чуть ближе. — Ты дрожал весь. — Это ты меня загнал в угол стены и смотрел, будто я был твоей добычей! — возмущённо, но тихо, чтобы не рушить атмосферу, отвечает омега. Торао смеётся тихо и отвечает мягким голосом: — Я просто очень хотел поцеловать тебя. И… я до сих пор хочу. Харука переводит взгляд на его губы и почти сразу же тот наклоняется. Их поцелуй сначала лёгкий, мягкий, словно пробующий, но через несколько секунд становится глубже. Омега сам тянется ближе, кладёт ладонь на его щёку, а сердце уже бешено стучит в груди. Дыхание смешивается. Подушка позади слегка шуршит, когда он двигается ближе, будто всё тело само тянется к Торао. Но в какой-то момент омега аккуратно кладёт ладонь на грудь альфы, останавливая следующий более страстный поцелуй. Его дыхание всё ещё сбито и он чувствует на себе чужие руки, которые уже спустились ниже талии. — Торао… — шепчет он. — М-м? — альфа касается его щеки носом, не отходя далеко. — Уже поздно. И… — он чуть смущённо сглатывает. — Я хотел бы принять душ... Альфа смотрит на него секунду, понимая подтекст, а затем очень мягко улыбается: — Конечно. Здесь есть ванная. Полотенца, гель, шампунь – всё есть. Пойдёшь первым? Харука кивает и поднимается, чуть не утянув за собой одеяло, словно не хотел покидать тепло. Торао смотрит ему вслед, точно влюблённый мальчишка, пока тот не исчезает за дверью ванной. Тихий и расслабляющий шум воды слышится несколько минут. Когда тот наконец выходит, его волосы слегка влажные, кожа немного розовая от горячей воды, а вокруг него мягкий сладковатый запах шампуня. Но даже шампунь не смог перебить нежный запах феромонов, который исходил от омеги сегодня сильнее, чем обычно. Торао даже застывает на секунду, будто видит его впервые. Тяжело вдыхает свежий и чуть даже сладковатый аромат мяты. Если он верно помнит календарь цикла своего мужа, то по его расчётам тот сейчас как раз должен находиться в предтечке. — Твоя очередь, — спокойно говорит Харука, поправляя полотенце на бёдрах, но взгляд у него такой… что Мидо едва удерживается, чтобы не поцеловать его прямо на пороге. — Угу, — нервно выдыхает альфа, и сам направляется в душ. — Спальня там напротив. В спальне уже были разложены футоны. Мягкие, чистые, совсем близко друг к другу. Торао будто случайно поставил их вплотную… но они оба знают, что случайности тут нет. Выйдя из ванной спустя время, Торао трёт полотенцем волосы, всё ещё пытаясь отвлечься. Горячая вода чуть успокоила тело, но не голову. В голове только одно: Харука пахнет сильнее, чем обычно. Он заметил это ещё в агентстве, но предпочёл тогда не обращать внимание, но сейчас это было уже невозможно. Он ведь неделю не мог прикасаться к своему омеге... Да тут любой альфа взвоет! И когда входит в спальню, он словно спотыкается взглядом. Харука уже сидит на футоне боком, перебирая пальцами край одеяла. Его запах словно стал сильнее и насыщеннее с приходом мужа. Торао чувствует, как внутри что-то опасно наростает. Он делает шаг, потом второй... И только уже возле футона понимает, что дыхание у него стало тише и глубже. Тело само настраивается, реагируя на омегу, на его предтечку и на то, как он сидит, даже на то, как смотрит. — Хорошо после душа? — глухо спрашивает Мидо, просто чтобы сказать хоть что-то. — Угу, — кивает Харука, одновременно будто и расслабленный, и внимательный к нему. Он лишь чуть наклоняет голову, а аромат мяты уже сильнее туманит разум. Торао медленно садится рядом, держится едва. Будь это начало течки, то они бы тут с самого начала по всем поверхностям проехались. — Ты… так пахнешь, — шепчет он, чувствуя, что голос предаёт его. — Ты уверен, что хочешь спать рядом со мной, когда у тебя предтечка? — Я всегда хочу спать рядом с тобой, — так же тихо отвечает Харука, без задней мысли. Это добивает. Мидо выдыхает остро, почти болезненно, и только тогда позволяет себе сделать то, чего хотел с момента, как увидел его в дверях ванной. Он подаётся вперёд и медленно касается губ Харуки, очень мягко, точно проверяя, позволено ли. Харука не просто позволяет, он отвечает, нежно, чуть дрожа, будто сам давно ждал. Альфа медленно обнимает его за талию, чувствуя под пальцами тепло и еле заметную дрожь. Омега придвигается ближе настолько, что их тела соприкасаются всей линией от груди до бёдер. Альфа вдыхает его запах снова, и стонет едва слышно, падая с ним на постель. Футон принимает их в свои мягкие объятия, а полотенца, покрывающие их тела, довольно быстро слетают куда-то в сторону. Харука лежит сверху, и этого уже достаточно, чтобы Мидо потерял дыхание. Его кожа горячая, влажная после душа, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать его снова, Торао чувствует, как внутри него срывается что-то очень древнее, инстинктивное, но удивительно нежное. Он переворачивается плавно, но настойчиво, оказываясь над ним. Ладонь скользит по ребрам, по боку, к бедру, и каждый сантиметр под пальцами откликается. Омега выгибается навстречу, мычит едва слышно, и это трогает альфу так сильно, что он закрывает глаза на секунду, собираясь. — Чёрт… ты сводишь меня с ума, — он глухо втягивает воздух носом, прижимаясь лбом к шее мужа. Харука под ним чуть поворачивает голову, уступая место для губ, и Торао сразу пользуется этим, прижимаясь к его шее поцелуем. Он медленно спускается вниз, проводя губами вдоль ключицы, чувствуя, как омега вздрагивает под ним. Не удержавшись, он оставляет несколько засосов на светлой коже. За столько дней разлуки, все прошлые следы их любви уже давно успели зажить. — Т-торао, только не в видных местах... Концерт же... — пытается приостановить его омега, но из-за феромонов мужа уже едва может чётко выражать мысли. Торао может так легко с ума его свести, что даже сопротивляться никак невозможно. Альфа будто не слышит слова. Его губы всё ещё касаются влажной кожи под ключицей, дыхание горячее, неровное. Только через пару секунд смысл доходит до него, пробивается сквозь густой туман феромона Харуки. Он поднимает голову, медленно, как зверь, которого оторвали от поедания своей добычи. Глаза тёмные от желания, но в них всё равно теплится внимание, забота и любовь к своему омеге. Пальцы всё так же лежат на его талии, на мягкой коже, и тепло от этих прикосновений почти пульсирует. Торао проводит большим пальцем ниже по изгибу бедра, рука скользит прямо к лобку. — Хочу оставить на тебе столько отметин… — дыхание становится неровным, срывается. — Чтобы все знали, что ты мой... Харука дрожит от таких заявлений. Сладкая дрожь отзывается внутри, заставляя всё тело нагреваться и наполняться жаром. Хоть он никогда и не признается в этом, но такие слова особенно возбуждали его. Он обожал чувствовать себя столь желанным и при этом любил оттянуть момент, чтобы заставить мужа проявить больше рвения. — Дурак… Нельзя. Только там... где не видно под костюмом... — настаивает омега, не собираясь позволять тому так расходиться. Знает ведь, на что тот способен. Торао недовольно фыркает, но всё же медленно опускается вниз, к груди, где точно не будет видно. Втягивает кожу губами, но мягко, будто смакуя возможность. Харука ахает еле слышно, подаётся грудью вперёд машинально. Мидо ощущает, как под его губами учащается пульс омеги, и тихий рык сам рвётся из груди, низкий, довольный. Он оставляет ещё несколько таких следов, пока не натыкается губами на один из сосков. Там задерживается ровно на секунду, словно даёт Харуке шанс вдохнуть, понять, что будет дальше. Эта секунда тянется, как струна, и омега чувствует, как по животу проходит горячая дрожь. А потом альфа медленно касается языком соска, поддевает, точно дразнит. Исуми всхлипывает очень тихо, боясь, что муж это услышит… но Торао слышит всё. Он берет сосок в рот, тёплый и влажный, и одновременно проводит большим пальцем по второму. Такое лёгкое касание, но оно отзывается внизу живота Харуки болезненно сладким импульсом. Омега выгибает спину, даже не замечая, как пальцы сами упираются в плечи мужа, точно ищут точку опоры, потому что тело под ним уже не слушается. Мидо не отрывается. Он ласкает его сосок языком медленно и размерено, но от этого ещё хуже, каждая секунда растягивается, как мучение. Он посасывает его осторожно, но достаточно, чтобы по телу партнёра прошла волна жара, заставляя мышцы живота дрожать. — М-м… То-рао... — голос омеги ломается, сбивается, превращается в стон. Альфа, увлечённый этим звуком, сжимает его талию чуть крепче. Пальцы вновь скользят по его боку, спускаются ниже, в то место, где сильнее всего чувствуется его жар. Но он не торопится опускать туда руку. Он будто дразнит, водя кончиками пальцев вдоль линии бедра, где тонкая кожа особенно чувствительна. От этих манипуляций Харука дрожит так, что едва дышит. Торао перемещается губами по груди того. Его губы блестят от влаги, взгляд уже более тёмный и тяжёлый от желания. — Ты такой чувствительный сегодня… — Он снова дразняще касается соска языком. — Ты и правда в предтечке, да?.. Такой горячий… Слова, которые Харуке сейчас опаснее всего слышать. Тело реагирует на них само: бедра чуть двигаются, раздвигаются, будто зовут, дыхание становится рваным. Торао улыбается уголком губ так, как улыбается только ему, своему мужу. И эта улыбка окончательно разбивает Харуку. Альфа поднимается, снова нависая над ним. Он проводит рукой по груди, по животу и медленно уходит ниже, захватывая ладонью его член. Тепло руки выбивает у Исуми звук, похожий на стон, почти жалобный. — Н-нет… там… — он пытается сдержаться, но в предтечке тело особенно чувствительное, слова тают на губах. — Что "нет"? — шепчет Торао, продолжая медленно, уверенно двигать своей рукой так, что Харуке становится трудно мыслить. — Не там… или не так? — Я… там слишком… — омега захлёбывается дыханием. Альфа подаётся к его уху, его голос становится ещё ниже, мягче, как шёлк: — Слишком сладкий? — Он слегка сжимает его, медленно проводит рукой по всей длине. — Или слишком чувствительный? Харука резко выгибает спину, руки сами тянутся к плечам мужа, впиваются в кожу. Так и хотелось того стукнуть и заткнуть. Говорит такие развратные вещи, да ещё и с таким самодовольным лицом! — То-рао… я… не выдержу… Альфа кладёт свободную ладонь ему на живот, удерживая и словно успокаивая. — Выдержишь, — глухо отвечает он, целуя мочку его уха и чуть прикусывая её игриво. — Ты всегда выдерживаешь всё, что я тебе даю. И продолжает медленно двигать рукой, внимательно наблюдая за его реакцией и изучая каждое дыхание, каждый стон, решая, чем довести его ещё сильнее. Омега уже не пытается скрывать дыхание: оно рваное, горячее, и каждое движение альфы отдаётся по всему телу. Его бёдра сами подаются вверх, прося больше, быстрее, сильнее, но Торао держит темп, будто изучает его до последнего сантиметра. — Торао… — голос дрожит, ломается, словно прогрызает горло. — Я… хочу… Альфа замирает на секунду. Только кончиками пальцев всё ещё сжимает самое чувствительное место у головки члена. Его взгляд становится ещё темнее от возбуждения. — Скажи, — просит он, его голос мягкий. — Скажи, чего ты хочешь, малыш. Харука закрывает глаза, едва сдерживая стон. Его феромоны вспыхивают ощутимой волной, и сладкий, мятный аромат заполняет всю спальню, делая воздух густым. Торао втягивает его запах глубоко, как будто пьёт его, и тихо рычит, чувствуя, как собственный контроль трещит по швам. Омега дрожащим голосом выдыхает: — Ду… рак! Ты и сам... знаешь чего... Торао на секунду просто застывает над ним. Он медленно наклоняется, целуя Харуку так жадно, будто не дышал без него все эти дни разлуки. Поцелуй глубокий и горячий, язык скользит внутрь требовательно. Рука альфы отпускает член мужа только чтобы сразу скользнуть глубже, между его бёдер, к влажному проходу. Пальцы растирают природную смазку по горячей плоти, пробуя плавно протолкнуться в него. — Такой готовый… — шепчет Торао прямо ему в губы. — Ещё до того, как я дотронулся. Омега всхлипывает, заливаясь краской пуще прежнего, а его бедра подрагивают. Хотел бы свести ноги вместе, но чужая рука просто не позволяла этого сделать. Торао проводит пальцами вдоль его входа медленно, почти восхищённо. Харуке кажется, что он просто растает под этим взглядом. — Скажи. — Палец чуть сильнее надавливает, но не входит. — Скажи, что хочешь, чтобы я вошёл. — Я тебе… сейчас врежу, Торао! — Харука подаёт бёдра вперёд, умоляюще, в противовес своим словам. — Если… продолжишь так мучать... Торао чуть хмыкает, но больше не испытывает того и осторожно вводит первый палец – медленно, глубоко, изучая его изнутри. Тело Харуки сводит сладкой судорогой, его спина выгибается дугой, голова запрокидывается назад, а губы открываются в беззвучном стоне. Следом идёт второй палец, двигается осторожно, растягивая и готовя, но каждая секунда – это пытка для них обоих. Омега стонет уже безудержно, чуть ли не плача от того, как сильно ему захотелось кончить. Когда альфа вводит третий палец, тот дрожит всем телом, цепляясь за мужа так, будто боится потерять. Каждое движение, каждый толчок, подталкивал его к кульминации. В один момент пальцы находят простату омеги, тут же начиная стимулировать её, точно специально. Харуку словно прошибает током и он крупно вздрагивает, содрогаясь всем телом от полученного оргазма и пачкая живот своей спермой. И только когда он полностью расслабляется, Торао вытаскивает пальцы и касается его бедра, проводя большим пальцем по коже. — Я войду, — шепчет он глухо. — Медленно и нежно. Потому что ты слишком сладкий, чтобы делать это грубо… даже сейчас. Он берёт свой член, проводит кончиком по входу. Харуке кажется, что сердце прыгает прямо в горло. И когда Торао начинает входить, медленно, как и обещал, не отрывая взгляда от его лица, мир у омеги сужается до тепла их тел, тяжести и невероятного чувства наполненности. Альфа входил так медленно, что почти мучительно, будто пытался прочувствовать каждый миллиметр, чтобы ничего не упустить. Исуми задыхается, и его руки сами скользят по плечам альфы, цепляясь, словно только они и удерживают его в этом мире. Оказавшись полностью внутри, Мидо замирает. Глубоко там, где Харуке всегда было особенно хорошо. Он дрожит под ним, раскрываясь, принимая его всего, и на секунду кажется, что даже воздух в комнате становится теплее. — Боги… — выдыхает Торао хрипло, будто его грудь не выдерживает. — Ты… такой горячий и… узкий. Харука игнорирует эти комментарии и, слегка дрожа, касается его лица ладонями, проводя большим пальцем по скуле и по щеке. — Двигайся… — просит он шёпотом. Но альфа слышит всё. Он отступает на пару сантиметров и входит снова медленно, но с напором, так, что из груди любимого вырывается тихий звук, похожий на стон, вздох и умоляющее «да» одновременно. Торао наклоняется, прижимая его к футону всем телом, и начинает двигаться мягко, глубокими толчками, будто пытается достать прямо до самой матки. Каждое движение тягучее, наполненное таким количеством любви, что у омеги перехватывает дыхание. — Торао… — Харука стонет его имя, и в этом звуке есть всё: доверие, нежность, желание, невероятное счастье быть именно с ним. Альфа закрывает глаза, прижимает лоб к его лбу, их дыхания смешиваются. — Скажи, что тебе хорошо, — выдыхает он, двигаясь ещё чуть глубже. — Мне… так нужно это слышать. Харука выгибается под ним волной, цепляясь за его спину и чуть царапая её ногтями. В конце концов, ему тоже хотелось оставить свои отметины на муже. — Х-хорошо… — голос дрожит, ломается. — Торао… я так скучал… Слова приятны до сумасшествия. Торао срывается и движения становятся чуть увереннее, глубже, но всё так же нежны и бережны. Он не спешит, не теряет голову. Он просто любит его, каждым дюймом своего тела, каждым вздохом, каждым поцелуем. Он наклоняется и целует его долго, будто хочет передать через этот поцелуй всё, что копил в себе эти дни. Харука отвечает сразу, горячо вцепляясь в его волосы, позволяя Торао полностью вести их. И каждый раз, когда Торао входит глубже, омега тихо стонет ему в губы, словно шепчет признание. — Ты мой… — глухо выдыхает Мидо, не отрываясь от его рта. — Только мой… навсегда. Харука улыбается сквозь поцелуй, глаза блестят от эмоций. — Т-твой… — шепчет он. — Только твой, Торао… Они двигаются так медленно и глубоко, словно заново скрепляют свою связь. Каждое движение тянет их ближе, сильнее, пока тело Харуки не начинает дрожать под ним. Его дыхание становится рваным, почти болезненным от желания, пальцы вцепляются в шею альфы. — Я… не… — он едва может говорить. — Не смогу… долго… Торао одним взглядом понимает. Он меняет угол, едва заметно, и толчок попадает прямо туда, где Харуке всегда было слишком приятно. Омега вскрикивает, в очередной раз выгибаясь под ним. — Вот так… — шепчет Мидо, заранее предугадывая его реакцию. — Давай… Не стесняйся... Альфа чувствует, как под ним дрожит каждая мышца мужа, будто всё его тело готово взорваться от возбуждения. Каждый сильный толчок отдаётся в омеге сладким напряжением, которое уже невозможно скрыть. — Торао… я-я… — голос ломается, превращается в очередной стон. Он не в силах удерживать себя, даже если бы захотел. Альфа замедляет движения на секунду, чтобы поймать его тёплый, влажный, полный желания взгляд. Это почти срывает все тормоза. Он ускоряется чуть-чуть, ровно настолько, чтобы вести его по тонкой грани. Как можно глубже. — Ну же… — шепчет Торао, низко, хрипло, у самого его уха. — Позволь мне услышать тебя… Харука резко выгибается в пояснице, пальцы с силой врезаются в кожу альфы, оставляя следы, а дыхание окончательно срывается. — Т-то… рао…! Тело омеги охватывает ритм оргазма, сильной и плотной волной. Он кончает между их животами, горячими всплесками, чуть дрожа, не в силах контролировать себя. Бёдра под ним подёргиваются, спина выгибается максимально, губы раскрываются беззвучным вздохом. Торао едва выдерживает это зрелище. То, как Харука кончает из-за каждого движения внутри, и то, как судорожно стеночки его прохода сжимается вокруг члена, до чёртиков сводило с ума и доводило до пика возбуждения. — Чёрт, Харука… — выдыхает Мидо, теряя ровность дыхания. — Ты… потрясающий… Но он не останавливается. Не сейчас. Пока сам не достиг кульминации. Харука, всё ещё дрожа, притягивает его к себе ближе, будто не хочет, чтобы тот выходил. — Н-не останавливайся… — просит он тихо, слабым, охрипшим от стонов и криков голосом. Торао слушается, его не нужно просить дважды. Он двигается снова, сначала медленно, помогая Харуке пройти через остатки оргазма. Но каждая новая волна внутри омеги встречает его, словно зовёт глубже. Исуми всхлипывает, когда тело отвечает слишком интенсивно и ярко. — Торао… я… я не смогу… — он задыхается, пальцы дрожат на спине альфы. — Я сейчас… снова… — Хорошо, — шепчет Мидо, обнимая его по крепче. — Я сделаю тебе хорошо. Столько раз, сколько ты захочешь. Он меняет угол, опять, в этот раз четко попадая по нужной точке и обрушивая на неё шквал резких толчков. Харука вскрикивает от остроты удовольствия, ноги обвивают талию мужа бездумно, инстинктивно. Его внутренности снова начинают сжиматься сильнее, словно тело само знает, что нужно. Торао придерживает его бедро, углубляется чуть сильнее, а потом ещё один толчок… И Харуке хватает одного: — Т-Торао…! — короткий, отчаянный выдох. Он кончает второй раз, сильнее первого, со спазмами, которые буквально тянут Торао с собой. Его тело чуть подкидывает, живот дёргается, ногти царапают плечи альфы. Торао задыхается. Один, второй, третий толчок, и он сам теряет контроль окончательно и бесповоротно. Он входит глубоко, до самой шейки матки омеги, и кончает внутри него горячим выбросом, с глухим рычанием, в которое уходит вся накопленная жажда, всё накопленное желание. На секунду он застывает, находясь всё так же глубоко. Затем, медленно выходит и падает на Харуку, ловя себя на локтях, чтобы не придавить. Они оба дышат так, будто после долгого бега. Внутри омеги ощущение наполненности и мягкого пульсирующего жара, которое он обожал больше всего. Торао целует его щёку, слегка влажную от пота и слёз. Потом вторую. Потом уголок губ. — Я люблю тебя, — шепчет он тихо, почти смиренно. — Я тоже… — ещё тише отвечает омега, с трудом приходя в себя. — Очень. Харука чуть скривился от удовольствия, когда Торао снова поцеловал. Его ладонь легла на тёплую грудь альфы, чувствуя, как под пальцами ровно и уверенно бьётся сердце. Такое сильное, надёжное. Такое… родное? Он не успел даже до конца осознать эту мысль, как Торао медленно перевернулся с ним, устраиваясь на постели по удобнее и обнимая Харуку так, будто тот был самым драгоценным сокровищем в мире. Их ноги переплелись под одеялом, дыхания перемешались, и Исуми казалось, что всё пространство вокруг сжалось в один маленький, уютный, безопасный мир, состоящий только из них двоих. — Харука… — голос Торао был хриплым и нежным. — Ты такой красивый. У омеги перехватило дыхание. Его накрыла волна тепла от этих слов, от близости, от того, как альфа смотрел на него: не с голодом, не с похотью, а с какой-то глубокой, бесконечно ласковой потребностью оберегать. Харука провёл пальцами по мокрым после душа волосам Торао, чувствуя их мягкость, и невольно приподнялся навстречу очередному поцелую. На этот раз их губы встретились совершенно медленно. Как будто они говорили друг другу всё, что боялись произнести вслух. Торао поглаживал бока Харуки, осторожно, словно изучая каждую линию его тела: тёплую кожу, дрожащие рёбра, выгибающуюся талию. И от каждого такого прикосновения омеге становилось ещё труднее дышать, но не от волнения, а от невероятного, почти сладкого ощущения, что его действительно любят. Что его хотят не из-за инстинктов, не ради своего удовольствия, а ради него самого. Пока они засыпали, Харука дышал размеренно, слушая биение сердца своего возлюбленного, и думал только одно:       Он счастлив. По-настоящему, до дрожи, до слёз. Счастлив, как никогда.                                                             Э П И Л О Г       Концерт ŹOOĻ прошёл так, словно мир на секунду остановился, чтобы дать им блеснуть. Свет софитов был ослепительным, публика – оглушительной, а музыка будто возвращением к тому, кем они были раньше, к тому, что их связывало. Когда объявили победителя и загорелось название их группы, Харука стоял под прожекторами, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце, а в груди распускается горячий азарт. Он видел, как Тома обнимает Минами, как ребята сияют, и всё внутри него пело от облегчения: они справились. Они выдержали всё. Выдержали ссору, сомнения, усталость, и всё равно взлетели. Под громкие визги фанатов и поздравления ведущих, Исуми машинально взял Торао за руку. Впервые при всех, прямо на сцене. Альфа сжал его пальцы, не скрывая улыбки, и коротко, почти незаметно, склонился ближе: — Я же говорил, что мы справимся, малыш. Уставшие, но переполненные адреналином и счастьем, они ехали домой, предвкушая редкие минуты покоя. А через несколько дней наступило Рождество. Бабушка Харуки встречала их у порога, как всегда, в тёплом шерстяном жакете и с тем же мягким взглядом, который делал дом домом. — Вы проходите, проходите, сейчас чай заварю, — улыбаясь, проговорила она. Так суетилась, пытаясь накормить обоих «худющих мальчиков», как она выразилась, а на фоне тихо играл старый новогодний плейлист. Гирлянды мерцали, создавая уютный полумрак, подарки лежали под небольшой, но очень красивой ёлкой. На праздники, дом бабушки Исуми, как и всегда, утопал в мягком, мерцающем свете фонариков. На бумажных занавесях плясали тени ветра, пахло мандаринами, жареной рыбой и бабушкиным знаменитым супом с имбирём. Харука любил этот запах, это тихое потрескивание старого отопления, эти скрипящие полы. Ведь здесь он мог чувствовать себя не звездой, не идеальным омегой, а просто самим собой. Вечер был спокойным, тёплым, почти сонным. Они сидели на татами, укутанные мягкими пледами после плотного праздничного ужина, а бабушка тихонько рассказывала что-то из тех историй, которые все слышали миллион раз, но которые, почему-то, никогда никому не надоедали. Снег продолжал медленно падать за окном. Когда пришло время подарков, Харука волновался куда сильнее, чем должен был. Ладони потели, дыхание сбивалось, в горле стоял ком. Он украдкой смотрел, как Торао развязывает ленты, улыбается, приподнимает бровь, находя каждый маленький сюрприз. И вот, наконец, та самая коробочка. Длинная, аккуратно завязанная серебристой лентой. Омега даже не дышал в этот момент. — Это мне? — удивился Мидо, подняв брови. Харука лишь нервно кивнул, наблюдая как альфа осторожно разорвал бумагу, открыл крышку... И замер. Внутри лежал тест. На нём – две чёткие полоски. Пару секунд в комнате стояла идеальная тишина. Харука в очередной раз сглотнул, его голос чуть сорвался: — Я тоже хотел сделать сюрприз, но не знал, понравится ли тебе… такой подарок. Вдруг это слишком… внезапно? Он замолчал, смотря в пол. Сердце стучало в висках, колотилось так, будто пытается вырваться наружу. Внутри всё дрожало, смешиваясь в странный коктейль из страха, любви и надежды. И вдруг... Торао рухнул на него всем весом, повалив прямо на мягкий татами у ёлки. Он целовал его хаотично, так отчаянно, везде: в щёки, лоб, нос, губы, скулы и снова в губы. Словно боялся, что если остановится хоть на секунду, то всё исчезнет. — Харука… Малыш… — голос сорвался на хрип. — Ты… ты серьёзно?.. Мы… У нас будет…? Омега, покрасневший, такой растерянный от лавины эмоций, кивнул, прижимаясь к нему руками, будто тоже боялся потерять эту секунду. Но альфа прижал его к себе так крепко, что у него перехватило дыхание. — Это лучший подарок, — выдохнул Мидо, прижимаясь лбом к его виску и уже роняя слёзы радости. — Самый лучший в моей жизни. Я... Я так люблю тебя! — Правда? — шёпотом спросил Исуми, едва сам не плача от нахлынувших чувств. — Глупенький… Конечно правда! — усмехнулся Мидо, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я самый счастливый мужчина на свете! Он снова поцеловал его, медленно и долго, так как хотел каждую секунду этого момента запечатлеть у себя в памяти. В стороне бабушка, прикрывая рот рукой, старалась не расплакаться сама, тихонько улыбаясь и глядя на внука с его мужем. А под ёлкой мягко мерцали огоньки гирлянды, будто благословляя их новую жизнь.