СТАТУЭТКА.

Зал взорвался оглушительной, физически ощутимой стеной звука. Моё реальное имя повисло в воздухе, смешавшись с аплодисментами. На секунду мир пропал... не было ни света софитов, ни тысяч устремлённых на меня глаз, только оглушительный гул в ушах и бешеный стук сердца, отдававшийся в висках. Финнеас схватил меня в объятия, его смех прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. "Это мы, Билл, это мы!"- прошептал он, и только тогда я почувствовала, как по щеке скатывается первая горячая слеза. Дорога к сцене казалась бесконечным туннелем, ноги были ватными и я шла улыбаясь, но внутри была лишь одна сплошная вибрация. В ладони лёг холодный, невероятно тяжёлый груз статуэтки. "Оскар". Я сжала его пальцами, чувствуя каждый острый уголок. Микрофон ждал и я сделала шаг вперёд, свет ударил в глаза, ослепляя. -Я...— голос сломался, сорвался в писк. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как слёзы текут уже без остановки, оставляя солёные дорожки на губах. —Спасибо. Просто... спасибо всем, кто поверил в эту песню. Финнеас, ты... ты мой лучший друг и гений. Это для всех, кто чувствовал себя не на своём месте. Слова текли сами, обрывочные, искренние, рвущиеся из самой глубины. Я благодарила, улыбалась сквозь слёзы, поднимала статуэтку. Это был пик!Момент, к которому, казалось, должна была стремиться вся моя жизнь. А потом, за кулисами, начался ад. Объятия, похлопывания по спине, вспышки камер. Ко мне подлетел запыхавшийся организатор, сияя. "Билли!Поздравляю! Вас ждёт автомобиль, афтепати в Chateau, весь город будет там! Вы просто обязаны заглянуть!". Да-да, конечно, уже бегу.. Его глаза требовали только одного- согласия. Эйфория испарилась, оставив после себя оглушительную, звенящую пустоту и единственную ясную мысль: Я не хочу. Я прикоснулась к виску, изобразив на лице слабую, извиняющуюся улыбку. "Спасибо,это... невероятно любезно. Но я... я плохо себя чувствую. Мигрень...Вы уж извините". Он пытался уговаривать, но я уже отступала, кивая и улыбаясь этому нарисованному, публичному лицу. Дверь машины захлопнулась, отсекая меня от того яркого, шумного мира. Я откинулась на кожаном сиденье, глядя, как огни города плывут за тонированным стеклом. В руке, на коленях, лежала статуэтка. Вернуться в номер отеля после церемонии было похоже на резкий переход из цветного кино в черно-белое. Один момент- ослепительный свет софитов, оглушительные аплодисменты, давящая тяжесть статуэтки в руке, сжимающей ее как гранату, а следующий- гробовая тишина люкса, нарушаемая лишь отдалённым гулом города за окном. Я сбросила туфли на каблуке, которые натирали мне весь вечер, и они с глухим стуком упали на пол. Пальто последовало за ними. Пиджак и юбка, расшитые чем-то колючим, я стянула с себя с облегчением и бросила на спинку кресла. Под всем этим оказалась простая хлопковая майка. В номере пахло остывшим кондиционером, дорогими чистящими средствами и одноразовыми баночками с шампунями, которые я обязательно захвачу с собой, когда буду выселяться. Я подошла к мини-бару, машинально достала бутылку воды и сделала пару глотков, но ком в горле не проходил, а слова звенели в ушах навязчивым эхом. Я потянулась было к телефону, чтобы написать Финнеасу, но передумала. Он был там, на этой вечеринке, где все должно было быть идеально. А я... Да плевать. И вот тогда мой взгляд упал на него. На огромное, в позолоченной раме, зеркало. Оно стояло там, молчаливое и равнодушное, свидетель моего возвращения с небес на землю. В его отражении была девушка с растрепанными волосами, размазанной под глазами тушью и пустым взглядом. Не знаю кто это... Я не решилась включить основной свет. Мне хватило тусклого свечения из окна, подсвечивавшего контуры мебели и мое бледное отражение. Сделав еще один глоток ледяной воды, я медленно подошла к зеркалу вплотную, пока моё дыхание не затуманило его холодную поверхность. -Ну что? —прошептала я своему двойнику. — Мы победили. Довольна? Ответом была лишь тишина. Но под кожей всё еще пульсировало что-то чужое, какие-то остатки адреналина, смешанные с усталостью и странным чувством одиночества на вершине. И это чувство начало менять свою форму, превращаясь из эмоциональной пустоты в физическое напряжение, тепло, которое разливалось по низу живота. Я не отвела взгляд, не позволила себе закрыть глаза. Моя рука сама, будто без моего разрешения, легла на живот, пальцы вцепились в тонкую ткань майки. А в зеркале чья-то рука проделывала то же самое. Это было странно- наблюдать за собой со стороны, как за незнакомкой, которая знает какой-то твой секрет. Шум в ушах наконец отступил, уступив место тяжелому, глухому биению сердца где-то в горле. Руки сами потянулись к подолу майки. Мягкая ткань зацепилась за пирсинг на пупке, потом скользнула по груди, и наконец я стянула её через голову. Движение было резким, даже грубым. Я сбросила с себя всё... и майку, и лифчик, и этот давящий груз чужих восторгов. Воздух коснулся кожи, и по телу побежали мурашки. Я стояла перед зеркалом, и на этот раз смотрела не на отражение, а на себя. Сначала я просто глядела, почти не узнавая. Потом кончики пальцев сами потянулись к груди, коснулись сосков. Они сразу же набухли, стали твёрдыми и такими чувствительными, что от прикосновения по спине пробежала дрожь. Я аж вздрогнула от неожиданности... Я никогда не трогала себя так... с таким любопытством и восторгом. Я крутанула один сосок между пальцев, и внутри всё резко и горячо сжалось. Я задержала дыхание, глядя, как кожа на груди розовеет, а следы от моих же пальцев проступают чёткими, чуть красными полосками. Это было странно и дико возбуждающе- видеть, как моё собственное тело так мгновенно и ярко отзывается на мои же прикосновения. Я провела ладонью вниз, по животу, и почувствовала, как там, внизу, всё напряглось и заныло от нетерпения. Дыхание сбилось, стало частым и шумным в тишине номера. Я подняла взгляд на своё лицо в зеркале и увидела раскрасневшиеся щеки, то, как губы сами собой приоткрылись, чтобы выпустить короткий, обрывающийся вздох. Рука скользнула ниже, туда, где вся эта дрожь собиралась в одном месте. Я прикоснулась, и ноги сами по себе чуть подогнулись. О, Господи... Я видела, как всё мое тело вздрогнуло, даже не в отражении, а по-настоящему, и это отозвалось в зеркале. Я сама вызвала эту реакцию. Но я быстро убрала руку, будто обожглась. Пульсация внизу живота была слишком настойчивой, слишком настоящей, и мне вдруг захотелось растянуть это. Дышала я прерывисто, грудью, и мне захотелось почувствовать это дыхание, ну или его отсутствие, ещё острее. Пальцы, будто влажные от возбуждения, поползли вверх по шее. Кожа под ними была горячей и легонько пульсировала. Я прижала ладонь к горлу, сначала ннвесомо, ощущая под пальцами удары собственного сердца, а потом сжала со всей силы. Воздух перекрылся не полностью, лишь поступал внутрь тонкой, тугой струйкой. В висках застучало, в глазах на секунду поплыли темные пятна и странно... от этой легкой паники, от нехватки воздуха, всё тело вспыхнуло с новой, дикой силой. Дрожь в животе стала острой. Я видела в зеркале свое лицо: щёки пылали, глаза блестели влажным, не своим блеском. Я контролировала это... Сама, своей же рукой. Отпущу- и воздух хлынет обратно легкими. Сожму- и мир сузится до этого жара внизу живота. Я отпустила шею, глотнув воздуха с хриплым, сдавленным звуком. Голова закружилась, и это было пьяняще. Другая рука сама потянулась ко рту, я не сводила с себя глаз, когда провела пальцами по губам, а потом взяла их в рот, намочив слюной. Она блеснула на коже в тусклом свете. Влажные, тёплые пальчики снова нашли грудь, скользнули по уже затвердевшим, невероятно чувствительным соскам и от мокрого прикосновения меня передёрнуло, и тихий стон вырвался сам собой. Я водила по ним круги, нажимала, пощипывала, и с каждым движением жар между ног разгорался, становясь влажным, настойчивым, требовательным. Я наблюдала, как моя грудь вздымается от частого дыхания, как соски темнеют и становятся твёрдыми, как бусинки, и думала только одно: какая же я... живая, горячая, красивая... Вся- одна сплошная, обостренная до дрожи, нервная нить. Мысль пустить руки вниз была слишком прямой и очевидной. Скучно. Я словно играла с собой, испытывая терпение. Вместо этого я провела ладонями по внутренней стороне бёдер, чувствуя, как мускулы под кожей напрягаются в ответ. Кожа там была самой нежной и гладкой. Потом я медленно, мучительно медленно свела ноги. Сначала просто соединив их, а потом- сжала. Сильно. Так, чтобы мышцы напряглись до дрожи, а кости упёрлись друг в друга. И это сработало, ужасно дико сработало. Между плотно сжатых бёдер возникло резкое, тугое трение именно в том месте, где всё и без того пульсировало от нетерпения. Я непроизвольно выгнулась, издав короткий, перехваченный звук. Это было нежно и грубо одновременно. Ткань трусиков, тонкий барьер, лишь усиливал ощущение, создавая нужное давление, но не давая прямого прикосновения... Пытка! Я повторила движение, уже целенаправленно. Свела бёдра и внутри всё сжалось в тугой, сладкий комок. Развела и по телу разлилась ноющая пустота, заставляющая снова искать это трение. Дыхание стало сбивчивым, прерывистым. Я смотрела в зеркало на своё тело, которое жило своей собственной, дикой жизнью: на сведённые бёдра, на напряжённый живот, на лицо, залитое румянцем и выражающее чистейшее удивление от того, что простой жест может вызывать такую бурю. Но вдруг взгляд поймал в зеркале то, от чего всё внутри оборвалось и замерло на секунду, прежде чем... На светлых белых трусиках, в самом их центре, проступило тёмное, влажное пятно. Небольшое, но отчётливое. Видимое доказательство. И от этого зрелища, от этого молчаливого, пошлого и невероятно откровенного признания- возбуждение ударило вниз с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Тот самый чувствительный бугорок, маленький клитор, который я лишь сдавливала бёдрами, будто взорвался! Он пульсировал, отзываясь на каждый удар моего сердца, на каждый прерывистый вздох. Это была не просто пульсация, а настоящий трепет, мелкая, отчаянная дрожь, требовательная и нетерпеливая, почти барабанная трель... Я никогда не чувствовала ничего подобного... Руки здрожали, но движению не было дано никакой неуверенности. Прямая стимулияция казалась сейчас слишком простой, почти банальной.. Вместо этого я вцепилась пальцами в тонкий хлопок трусиков по бокам и с силой, от которой перехватило дыхание, рванула ткань вверх. Эластичная тесьма впилась в кожу, а тонкая полоска материала натянулась, как тетива, и врезалась точно в ту самую пульсирующую точку. Резкое, почти грубое давление, усиленное жестким швом, заставило меня громко, сдавленно ахнуть. Это было совсем не как от руки, это было острее в тысячу раз. Я не отпускала очень долго. Я держала ткань в этом жёстком натяжении, и каждый мой вздох, каждое микроскопическое движение бёдер заставляло шов тереться о воспалённый нерв. Ткань мгновенно пропиталась влагой, и трение стало жгучим и слишком влажным. Я смотрела в зеркало на своё искажённое гримасой наслаждения лицо, на дрожащие пальцы, вцепившиеся в ткань, и чувствовала, как по телу бегут мурашки. Шаловливые пальчики скользнули под пропитанную влагой резинку, и я одним резким движением стянула трусики вниз, сбрасывая последний барьер. Я стояла перед зеркалом, голая, дыша ртом, и мой взгляд упал вниз. Между моих бёдер была тайна, которую я видела лишь мельком... А сейчас я разглядывала её пристально. Сомкнутые, чуть припухшие лепестки выглядели такими уязвимыми и... горячими. Они блестели на свету, и это зрелище заставило сердце бешено колотиться где-то в горле. Но этого было мало. Словно в трансе, я медленно присела на корточки, опускаясь прямо на ковёр перед зеркалом. Колени развелись в стороны, открываясь взгляду полностью. Одной рукой я опёрлась о пол для устойчивости, а пальцы другой, дрожа, потянулись к самой себе. Я раздвинула их... Сначала чуть-чуть, просто обнажив нежную, тёмно-розовую кожу внутри, потом сильнее. И увидела всю ту сокровенную, скрытую плоть, влажную, трепещущую и уже ко всему готовую. Она пульсировала в такт моему дыханию, и каждый её крошечный изгиб, каждый сверкающий соком сантиметр казался одновременно и мной, и чем-то совершенно новым, невероятно возбуждающим. Всё это трепетало у меня на глазах, но мой взгляд приковал к себе один единственный, крошечный бугорок. Он выглядел таким хрупким, почти невинным, но при этом он отчаянно, физически пульсировал, будто второе, дикое сердце. Этот контраст- его невинный вид и его властная, требовательная вибрация- свел меня с ума. Я не выдержала на этот раз. Указательный палец, будто сам по себе, потянулся и коснулся самой его чувствительной открытой головки. Прикосновение стало бешенной молнией. Белый, обжигающий разряд пронзил меня от макушки до пят, вырвав из груди сдавленный, хриплый крик. Ноги мгновенно подкосились, и я рухнула на ковер, тяжело и некрасиво, в полусидяче-полулежачей позе прямо перед зеркалом. Но я не отрывала от него взгляда. Сдерживаться было больше невозможно и пальцы, мокрые от моей же слюны и соков, вцепились в тот самый пульсирующий нерв, и я начала тереть его так быстро и отчаянно, без всякого ритма, только давление и трение. Я смотрела в зеркало на свое лицо, на свое тело, извивающееся на полу вместе с этими грубыми, жадными движениями. Я видела, как дёргается моя рука между ног, и слышала влажные, пошлые звуки, которые теперь заполнили тишину номера и это сводило с ума! Почти.. Почти... Сейчас!.. И вдруг... я остановилась. Пальцы замерли в сантиметре от того, что бешено требовало завершения. Всё тело взвыло от протеста, мышцы напряглись до судорог, в висках застучало, низ живота сжался от неудовлетворённости. Я издала какой-то горловой, почти звериный звук, как смесь стона и рычания. Мало! Было мало этого простого трения. Нужно было что-то... больше, сильнее и интереснее. Но что? Я рухнула на спину, откатившись от зеркала, и лежала на полу, глядя в потолок. Это чувство, эта адская, сладостная пытка незавершённости, заставляло ненавидеть и обожать себя одновременно. Я водила ладонями по ковру, сжимая его ворс, пытаясь найти точку опоры в этом плавании на грани. Мой взгляд начал метаться по комнате, выискивая... ответ. Решение или.. Орудие? Он скользнул по глянцевой поверхности журнального столика, по строгой линии подлокотника кресла, по горлышку бутылки из-под воды... и зацепился за что-то... За ту самую, холодную и тяжёлую вещь, что я с таким облегчением сбросила с себя несколько часов назад. Статуэтка "Оскара". Она стояла на столе, и тусклый свет из окна выхватывал её золотистый, отполированный бок. Длинное, гладкое основание, идеально округлый, холодный шар-головка наверху. Без единой мысли, движимая лишь этим порывом, я рванулась к столу и схватила её. Металл, покрытый золотом, был ледяным на моей горячей коже. Я рухнула обратно на ковёр, прямо перед зеркалом, вцепившись в награду обеими руками. Дыхание перехватило, когда я приставила гладкое, закруглённое основание к своему влажному входу. Статуэтка была такой холодной, что тело вздрогнуло судорогой. Я ввела её самую верхушку, всего на сантиметр, и почувствовала, как из меня тут же хлынула новая волна смазки, встречая ледяное вторжение. Но и этого было мало! Этого было слишком мало... Задыхаясь, я перевернула статуэтку в одной руке. Мой взгляд упал на золотой шар, венчающий её и я приложила его прямо к оголённому, отчаянно пульсирующему клитору. Контраст был сокрушительным... Ледяной металл обжёг воспалённую плоть, заставив меня взвыть долгим, надрывным, не своим голосом. Это была пытка и блаженство, боль и невероятное, извращённое наслаждение. Холод притуплял остроту на секунду, чтобы в следующую мгновенно усилить её втрое, когда тело пыталось согреть бездушный металл. Я водила этим холодным шаром по самому чувствительному месту, смотря в зеркало на своё искажённое лицо, на слёзы, бегущие по вискам, на конвульсии, сотрясающие тело. Я доводила себя до края не теплом руки, а холодом своего же триумфа. И это случилось... Волна, которую я так отчаянно сдерживала, вырвалась наружу. Не просто удовольствие, а взрыв! Бело-горячая искра, которая ударила из самой глубины, выгибая спину дугой и вырывая из горла хриплый крик. Из меня хлынуло горячим потоком, заливая пальцы, холодный металл статуэтки и ковёр подо мной. Тело затряслось в судорожных конвульсиях, это было граничаще с болью, с потерей контроля, с абсолютным саморазрушением. Я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать, как всё внутри сжимается и разжимается в последних, выжимающих душу спазмах. Зрение поплыло, в ушах зазвенело. Руки разжались, и тяжёлая награда с глухим стуком упала на ковёр, испачканная мной. Я осталась лежать на боку, вся мокрая, липкая, разрушенная и, на удивление, живая. Влажное пятно медленно растекалось подо мной, а в номере стоял тяжёлый, сладковатый и порочный запах металла и чего-то ещё.