Точка невозврата

Первое, что слышит Ноа, зайдя в квартиру, — это неразборчивый бубнёж и хлопающие дверцы шкафчиков. Если бы они существовали в какой-нибудь параллельной мультивселенной, то можно было бы подумать, что это Лестер решил заняться генеральной уборкой, но тот приводил свою комнату в слабое подобие порядка разве что в тот момент, когда понимал, что ему не из чего пить чай, потому что все кружки уже давно рассчитались на «первый-второй», выстроившись в ряд возле его компа. Ноа не сдерживает обречённого вздоха, предсказывая картину, которую ему вот-вот предстоит лицезреть. Лестер либо опаздывает, либо что-то не может найти, либо и то, и другое, но главный кошмар Ноа в другом — тот ведь снова оставит после себя бардак, пообещав прибраться сразу же по приходу домой. Проблема только была в том, что смена у него заканчивалась в четыре утра, а приходил он домой дай бог в пять. Ноа пусть и жаворонок, но просыпаться ни свет ни заря от гула пылесоса в списке его желаний точно не было. Поэтому он и входил в положение Лестера, смиренно дожидаясь, пока тот отоспится до обеда. Обещание Лестер выполнял: действительно приводил комнату в порядок, — особенно если не заглядывать в его шкаф, где в ужасающей куче сплелись джинсы, нижнее белье и полотенца. Ноа не мог дать этому событию точного определения, но назвать этот беспорядок «творческим» было бы слишком банально. Жить с Лестером на самом деле было почти сносно. Он всегда мыл за собой посуду (не считая кружек), неплохо готовил, а на долгожданных выходных даже угощал Ноа всякими замысловатыми коктейлями, которые научился делать за последние месяцы работы барменом. Обителью зла была только его комната, в которую Ноа осмеливался соваться разве что при срочной необходимости. Но сейчас, наблюдая за тем, как из комнаты Лестера прямиком в коридор вылетает какая-то вырвиглазная футболка, Ноа принимает решение поучаствовать в происходящем, пусть и заранее понимает, что от увиденного у него с большей вероятностью случится микро-инсульт. Картина внутри, как и предполагалось, оказывается удручающей. По полу раскиданы джинсы, толстовки, какие-то цветные рубашки, которые Лестер сроду не надевал в университет, и только Ноа хочет спросить, какого хрена здесь происходит, как ему в лицо прилетает... Боже. Откуда у Лестера эти трусы с Шреком? — Ты что здесь устроил? Лестер издаёт ёмкое «ух, блять!» и оборачивается к нему, хватаясь за сердце. — Ты чё пугаешь? — Бурчит, но тут же возвращается к своему увлекательному занятию. — Не могу найти белую рубашку. Дай свою, а? — Она тебе маленькая будет, — хмуро отвечает Ноа, откидывая трусы в кучу с... со всем подряд. — Да пох, я всё равно расстёгнутый ходить буду. В его голове тут же возникает логичный и весьма смущающий вопрос, но вместо этого Ноа задаёт другой: — С каких это пор в твоём блядушнике появился дресс-код? — Сегодня что-то типа чёрно-белой вечеринки. И у нас, вообще-то, элитный клуб, — поправляет тот деловито. — Ноа-а-а, ну пожалуйста! Я если свою и найду, она всё равно будет, как из жопы, а гладить у меня времени нет. Цокнув и вздохнув одновременно, Ноа отворачивается, старательно игнорируя щенячий взгляд Лестера. Почему только он в большинстве случаев на него ведётся — на это у Ноа ответа нет. В любом случае, если он сейчас не даст ему рубашку, Лестер, скорее всего, беспардонно её спиздит, оставив на полочке благодарный презент в виде шоколадки и какой-нибудь сопливой записки. Поэтому он устало направляется к своей комнате, на ходу проклиная собственную снисходительность к этому балбесу. Бесит, что каждый раз происходит одно и то же: Лестер жалобно моргает, включает режим «это не я теряю вещи, а они от меня прячутся» и скулит это своё «пожа-алуйста» — и всё, у Ноа по какой-то неведомой причине перестаёт работать его рациональный мозг. Они с Лестером, конечно, близкие друзья, но чтобы настолько? — Лестер, — вздыхает он, — Почему твои штаны валяются на пороге моей комнаты? — Не знаю, — спокойно отвечает тот, и его тон настолько честный, что у Ноа не остаётся никаких вопросов. Он протягивает свою рубашку, и Лестер принимает её с таким сияющим лицом, словно Ноа по меньшей мере спас его жизнь. Тот резво стягивает с себя футболку, и Ноа машинально опускает взгляд, возмущаясь резче, чем хотел: — Иди у себя переодевайся! — И, развернув его на сто восемьдесят градусов, вяло выпихивает из своей комнаты. — А чё такого-то? — искренне удивляется Лестер. — Как можно стесняться своего лучшего друга, Ноа? И снова Ноа чувствует, как в его голове происходит короткое замыкание. Нет, не из-за какой-то едва уловимой щемящей привязанности, которая мешает его бренному существованию, или этого странного томления в груди, когда Лестер уделяет ему слишком много внимания. Просто... разве друг приходит к тебе в постель в разгар ночи, аргументируя это тем, что не может заснуть? Разве друг прижимается к твоему боку так крепко и истошно, что хрустят кости, будто найдя в тебе долгожданное укрытие? Да в конце-то концов... разве друг шлёпает тебя по заднице, проходя мимо? Если да — Ноа ничего не мыслит в крепкой мужской дружбе. Хотя, он далёк от этого явления в любом случае. Просто как-то так вышло, что рос Ноа далеко не тем человеком, коих с раскинутыми руками принимают в обществе — занудный, чересчур педантичный, со своим мнением, которое чаще всего было невозможно держать за зубами. Такие, как Ноа, выпускают колючки ещё в раннем детстве и прорастают ими настолько, что окружающим физически тяжело подойти к нему ближе, чем на метр. Но Лестер был бронированным. Обидеть или смутить этого человека казалось сверхсложной задачей, и сколько бы Ноа ни кривил губы, сколько бы ни отталкивал его весь первый курс, сил воевать против этого чрезвычайно доброго рыжего чудовища у него не хватало. Однажды Лестер прицепился к нему, как банный лист, и Ноа было недостаточно даже его нескончаемого запаса заносчивости для того, чтобы отлепить его. Лестер просто начал подсаживаться к нему то в столовой, то на парах, с невинным видом протягивая ему очередную сладость и прося списать домашку. Вообще от количества подаренных им шоколадок у Ноа уже давно должна была слипнуться задница. Благо это явление пока обходит его стороной. По началу от такого незнакомого повышенного внимания к своей персоне Ноа было некомфортно. Привыкшему контактировать с людьми на уровне «полезен»/«не полезен», ему казалось, что Лестеру от него что-то нужно. Так, в общем-то, и выходило на старте их странного общения — этот говнюк по сей день выпрашивает у него домашку. Но Лестер так просто и искренне продолжал к нему тянуться вне этих обстоятельств: звал потусоваться вдвоём, зная, что Ноа не любитель шумных компаний; приносил ему лекарства, когда Ноа разболелся ангиной; присылал ему всратые мемы днём и ночью с подписью «мы». И много других подобных вещей в духе «тебе придётся привыкнуть к тому, что для кого-то ты можешь быть важен». И Ноа на самом деле привык. Настолько, что иногда в его горле вставал неприятный ком от того, что Лестер уделял внимание другим. Это не было банальной романтической ревностью из дарк-романов, от которых девочки-подростки ссутся кипятком. Просто неуверенность в себе сидела внутри Ноа так глубоко, что он привык прятать её за маской недовольства и брюзжания. На самом же деле он боялся простого человеческого быть отвергнутым, потому что где-то там, за пределами их маленького убежища было очень много интересных и весёлых людей, коим Ноа не являлся. Но коим был Лестер, и, что немаловажно, тянулся он к таким же. Ноа просто стал исключением. Как бы то ни было прискорбно, факт остаётся фактом: Лестер его первый и единственный настоящий друг. И Ноа не имеет права вот так глупо всё просрать только из-за этой жалкой неуверенности. Ну, и из-за того, что ему слишком нравится даже в шутку держаться за широкие, крепкие плечи Лестера, выталкивая его из комнаты. Это осознание вдруг бьёт по голове кувалдой, и он поспешно убирает руки, бурча: — Нечего ходить голым в моём личном пространстве. Аргумент, конечно, так себе, но Лестер слишком занят тем, что торопливыми движениями пытается застегнуть рубашку, и выдать дельный контраргумент с его «феноменальной» концентрацией внимания на нескольких вещах сразу у него не выходит. Закончив воевать с пуговицами, он хмуро говорит: — Чёрт, и правда маленькая, — и, в подтверждение словам, разводит руки в стороны так, что тонкая ткань натягивается на его широкой груди, подчёркивая всё то, что Ноа старательно не хочет замечать. И всё же ему хватает самообладания упрекнуть: — Порвёшь — купишь новую, учти. — Да-да, не ворчи. Лучше скажи, мне идёт? Лестер поворачивается к нему, расправляя воротник и закручивая слишком короткие рукава до локтя. Скрестив руки на груди, Ноа слабо улыбается, пытаясь спрятаться куда-то под иронию. — Ты похож на человека, который очень старается выглядеть прилично, но безуспешно. — То есть секси? — Нет, боже! — Вырывается у него слишком резко. — То есть... ладно, тебе идёт. Доволен? — Вполне. Спасибо! — Широко улыбается Лестер и, подхватив с пола набитый рюкзак, направляется к выходу. — Не скучай! С хлопком двери в квартире становится непривычно тихо. Какой абсурд... Всю свою сознательную жизнь Ноа был сторонником тишины и покоя, но стоило Лестеру обосноваться в его пространстве, как потребность в чьём-то нахождении поблизости стала практически необходимой. И да, он очень старается не думать о том, что дело здесь именно в Лестере. Вздохнув, Ноа кидает обречённый взгляд в сторону его комнаты. Только сейчас он понимает, что за все эти месяцы их совместного проживания и полтора года общения не делал для него каких-то приятных неожиданностей. Вообще-то на следующей неделе у них промежуточный тест по матанализу, и Ноа желательно бы как следует подготовиться, но вместо этого он, движимый каким-то незнакомым импульсом, шагает в его обитель, кидая хмурые взгляды на скопившиеся кучи одежды. — Господи... Ладно! И принимается их разбирать. Он просто отплатит Лестеру той же монетой. Простая дружеская помощь — не более. Хотя, вероятнее всего, тот потом достанет его с расспросами, где что лежит, и Ноа знает, что будет беситься из-за этого, но упрямо принимается воплощать свой план в действия. К слову, шмотья у Лестера дохрена. Для начала он решает расформировать кучи по имени: футболки в одну сторону, низ — в другую, а толстовки притягивает к себе. Ноа давно запомнил, что у того какой-то фетиш на дурацкие принты, но всё равно с какой-то слишком нежной улыбкой складывает их рисунком вверх. Останавливается на последней, заметив у ворота какое-то пятно. Вот что за человек? Неужели так сложно стирать вещь сразу, а не ждать, пока будет совсем нечего носить? Зачем-то Ноа рассматривает пятно ближе и... угадывает в нём яркий след от помады. Ладно. Проглотив укол такой нелепой ревности, он откидывает худи за спину резче, чем собирался. Желание сделать сюрприз мгновенно улетучивается, но Ноа не поддаётся микро-истерике и продолжает своё дело чисто из принципа. Джинсы складывает уже агрессивнее. Из карманов выпадают какие-то фантики, монеты, чеки. Любопытство Ноа уже успело наказать его пару минут назад, поэтому он не поддаётся порыву заглянуть в бумажку, и комкает её. Он собирает весь этот мусор с пола, и стоит только Ноа подойти к стоящему под столом мусорному ведру, как он случайно отпинывает какой-то мелкий продолговатый предмет. — Твою ж... — сквозь зубы ругается он и, избавившись от мусора, поднимает с пола чёрный карандаш. Интересно. Ноа не припоминает, чтобы у Лестера когда-то лежала душа к рисованию. Да и карандаш какой-то странный, будто не для этого дела вовсе. Погодите... Сощурившись, Ноа вчитывается в текст: «Экстрачёрный гипоаллергенный карандаш для глаз». Этот павлин что, теперь хранит вещи своих любовниц, как трофеи? У-у, сука. Ноа бесится, сжимая ни в чём неповинный карандаш в руке едва не до треска, и резко открывает ящик, желая так же резко закинуть туда неугодную находку, но останавливается. И Ноа немного не понимает. Нет, Ноа в ахуе. Потому что с глубин ящика на него глядело отвратительно пошлое кожаное нечто, которое явно не походило на дресс-код бармена. Брезгливо подхватив очередную неожиданную находку пальцами, Ноа ошалело рассматривает кожаную портупею. Да что это, блять, за нахуй? БДСМ-набор? Но никаких плёток или наручников внутри не обнаруживается, только портупея, широкий ремень, больше похожий на корсет, какие-то мелкие ремешки, которые, судя по всему, затягиваются на руках, и... О, господи. Это ебучий ошейник. И как это понимать? Как реагировать? Нет, реакция-то понятна — Ноа, к своему стыду, ощущает, что у него даже рука дрожит от внезапного потрясения. И всё же любопытство оказывается сильнее. Он принимается интенсивно шариться в ящике, рассматривая один предмет за другим: поясной корсет на шнуровке, который наверняка превосходно подчёркивает талию; ремешки для запястий, которые будто хочется соединить цепочкой, чтобы превратить их в наручники; кусок ткани, служащий, видимо, повязкой для глаз. Ошейник он всё же обходит стороной, испытывая такое жуткое смущение, что шея начинает гореть. Шок постепенно сходит, уступая место непониманию, и Ноа начинает перебирать в голове варианты. Очевидно, что данный набор не являлся атрибутом повседневного стиля Лестера, но и БДСМ-наклонностей Ноа в нём не замечал. Не то чтобы Лестер делился с ним подробностями своей сексуальной жизни, но однажды он упоминал, что не любитель случайных связей. Ага, как же. А след от помады? А чёрный каял? Навешал лапши на уши, чтобы в глазах Ноа казаться лучше? Или, может, у него кто-то появился? Но Лестер наверняка не стал бы скрывать от него такую новость. Это и вводило в ступор сильнее остального — Лестер рассказывал ему буквально всё, и Ноа либо отвратительный слушатель, либо не может сложить два плюс два. Иного объяснения этому недоразумению он найти не может. С целью найти хоть какую-нибудь подсказку он открывает нижние ящики, но в них кроме предметов канцелярии и какого-то барахла ничего не обнаруживается. Внутри разгорается стыд от такого бесцеремонного вторжения в чужое личное пространство, но Ноа понимает, что существовать дальше в этом неведении уже не сможет. Чёрт бы его побрал вместе с его врождённой функцией отвечать услугой за услугу... Ноа обшаривает стол, автоматически приводя рабочее место в порядок, приподнимает лампу, стопку книг, клавиатуру, и под последней вдруг находит небольшой цветастый флаер с красноречивым приглашением: «Приватный вечер с повышенной динамикой. Вход только для тех, кто не боится случайно оставить других без одежды.» Ниже — сегодняшняя дата и название того самого «элитного» клуба, где работает Лестер. Посыл приглашения Ноа совсем не нравится, и только он хочет задать самому себе очередной вопрос, как замечает картинку на обратной стороне: тёмный женский силуэт, застывший у шеста. Сиди и пытайся понять теперь — прямой это намёк на шоу-программу или обычное, не несущее в себе смысла оформление. Так. Ноа собирает все имеющиеся на руках факты воедино, складывая пазл: сомнительная заначка Лестера, косметика, приватный вечер, танцы у шеста... Танцы. Лестер ведь горит ими всю свою жизнь. А ещё Ноа вспоминает, как тот рассказывал ему сотни историй из своего счастливого танцевального прошлого, — некоторые даже по несколько раз, но Ноа не осмеливался прерывать его, потому что у погрузившегося в воспоминания Лестера слишком ярко горели глаза. Прозрение не сваливается на него с неба, но Ноа запоминает один допустимый вариант, решая не делать преждевременных выводов. А что, собственно, дальше-то? Спросить у Лестера напрямую? Ноа пусть и осознаёт, что тот не из обидчивых, но никому бы не понравилось, если бы в их комнате так беззастенчиво шарились в поисках чужих тайн. Тонко намекнуть? На вряд ли. Лестер больше строит из себя дурака, но на самом деле обладает уникальной сверхспособностью — притворяться им там, где это выгодно. Единственный вариант только... Нет. Ноа не поедет в этот сраный клуб подтверждать свои больные догадки. Накрутил себе какой-то бессмыслицы от скуки и теперь усидеть на одном месте не может. И вообще — тест по матанализу. Он собирается усердно к нему подготовиться в отличии от некоторых. Да, именно так он и сделает. *** Это было самое идиотское решение в его жизни. Даже идея лишиться девственности с одноклассницей на выпускном балу была более рациональной, пусть от воспоминаний о неловком первом разе его по сей день передёргивает. Но назад пути нет, и вот Ноа уже упрямо шагает ко входу этой обители разврата — что на самом деле являлась клубом с избитым названием «Амстердам», — где от одного только гула незнакомых голосов внутри и столпившихся у входа пьяниц у него едва не случается паническая атака. К его удивлению приглашение оказывается подлинным. Смущает только вышибала, что смеряет его недоверчивым взглядом, но это, вероятно, из-за того, что Ноа вовсе не похож на человека, который собирается накормить клуб хорошей выручкой этой ночью. Через узкий коридор он пробирается с трудом, сталкиваясь плечами с нетрезвыми незнакомцами. Обыватели заведения были как на подбор: грязно целующиеся по углам парочки; дорого одетые взрослые женщины, пришедшие сюда наверняка только ради представления; компании молодых девчонок, которым на первый взгляд ещё не было восемнадцати, — в одной из таких незнакомка игриво подмигивает ему, и Ноа в ответ кривит губы, стараясь выдавить услужливую улыбку, но выходит, скорее, пренебрежительная гримаса. Ну не умеет он в эти ваши заигрывания, что с него взять? С каждым шагом музыка становится всё громче, и Ноа заставляет себя не пойти на попятную исключительно из-за того, что отвалил за такси десять долларов. Грёбаный час-пик в субботний вечер. Стоит оказаться в зале, как на него ударной волной обрушивается глубокий бас, от которого неприятно вибрирует всё тело. Пол и стены дрожат от музыки, а воздух, в котором мешаются запахи духов, пота и алкоголя, кажется густым и грязным, и в этой удушающей какофонии ему едва удаётся сделать полноценный вдох. Чёртова десятка за такси, Ноа. Ты не имеешь права так быстро струсить. В мерцающем свете ему едва удаётся изучить обстановку, но радует то, что внутри людей будто не так много, нежели снаружи. Кто-то свободно двигается в такт музыке, кто-то сидит за столиками небольшими компаниями, кто-то достаёт бармена глупыми расспросами. Заведение одновременно походит и на молодёжный клуб, и на... Стриптиз-бар — доходит, наконец, до Ноа, когда он замечает продолговатый подиум с парой-тройкой шестов. Значит, картинка на флаере была не просто приятным бонусом. В груди постепенно скапливается необоснованное волнение, и он настолько сильно, насколько может принимается успокаивать себя тем, что всё же надумал лишнего и поторопился с выводами. Ну не может тот Лестер, которого он знает, крутиться вокруг этого... Ладно, может. Фантазия ярко визуализирует: полураздетый Лестер, торчащие из-под белья купюры, его плавные движения... И Ноа бесит, что Лестеру эта картинка чертовски подходит, но он стремительно отгоняет её, решив для себя, что не переживёт этот вечер без капли алкоголя во рту. И ничего, что он может окосеть от двух бокалов виски. Ему это необходимо. Двигаясь к бару, он про себя молится, чтобы за стойкой оказался Лестер. Тогда все переживания и туманные догадки рассеются и не будут колебать Ноа мозг. Но за баром его поджидает только какой-то здоровый тип. Тот подходит к нему с усталым видом, и Ноа, заказав одну порцию виски с колой, спрашивает в лоб, пытаясь перекричать музыку: — Прости. А Лестер сегодня здесь? На лице качка-бармена вдруг расползается какая-то странная улыбка. — О, Лестер скоро будет. Ноа благополучно делает вид, что не замечает его изменившегося выражения лица, и, взяв готовый напиток, отходит к неприметному столику для одного совсем недалеко от бара. Так он в случае чего сможет подловить Лестера и... А что дальше-то? Скажет, что хотел сделать сюрприз? Что пришёл проверить, крутит ли тот задницей у шеста? Ноа уже думал о том, что это была очень хреновая идея? Сомнения, как мерзкие тараканы, роются в голове, ворот рубашки начинает нестерпимо душить, и он вливает в себя пару глотков алкоголя, стараясь сконцентрироваться на том, как горючая жидкость обжигает горло, но, к удивлению, даже не кривится. Дожили, блин. Он расстёгивает две верхних пуговицы, будто от этого станет легче дышать, и тупит взгляд куда-то в носки своих белых кед. Обстановка вокруг угнетает, собственные мысли — подавно. Хочется раствориться в этом чертовски мягком кресле, чтоб его никто не видел, не слышал, или, упаси боже, не подошёл познакомиться. Проходит две минуты. Пять. Десять. Лестер так и не удостаивает его своим присутствием. Ноа продолжает бултыхать в стакане виски, одновременно желая залить в себя остатки и взять ещё, и больше не притрагиваться к нему. — Что я здесь вообще делаю?... И в этот тягостный момент, когда осознание собственной бестолковости накрывает его с головой, музыка постепенно сменяется на более медленную, а переливающийся волнами свет на миг гаснет. Но даже сквозь полумрак Ноа разглядывает, как некоторые девушки вскакивают со своих мест и, возбуждённо перешёптываясь, направляются к подиуму. Ноа чувствует, как у него останавливается сердце, а от непонимания, что сейчас будет происходить на этой импровизированной сцене, сжимающая стакан рука подрагивает. Да боже! Что он себе снова надумывает? Качок-бармен сказал ведь, что Лестер скоро будет. Наверняка тот отошёл перекусить или по каким-то своим делам, а Ноа сидит тут, трясётся, как осиновый лист на ветру, и представляет себе всякие непотребства, которые точно не имеют к Лестеру никакого отношения. Да. Определённо так и... Музыка не меняет своего ритма, но становится игривой, влекущей, будто запрещающей зрителям смотреть куда-то помимо сцены. Ноа поднимает глаза ровно в тот момент, когда короткие вспышки освещают выстроенные на подиуме шесты. А возле одного из них — Лестер. В его грёбаной расстёгнутой рубашке, тяжёлых берцах и — какой ужас, — коротких, обвешанных кожаными ремешками классических шортах. В глазах — застывший азартный блеск. Красивый, стройный, манящий. Преступно горячий. С первым его неторопливым шагом вокруг шеста у Ноа перехватывает дыхание. Ему кажется, что он не должен смотреть, что он видит что-то запретное, но Лестер не мог не приковывать к себе взгляды окружающих. Пальцы на стакане сжимаются, лишь бы унять их дрожь, и Ноа безбожно залипает. Сильные руки обхватывают шест, и Лестер поднимает себя над полом так легко, будто ничего не весит. Край рубашки игриво сползает с его плеча — непонятно, нарочно ли, но эта деталь определённо добавляет его движениям правильности, делая их... Нет, не вульгарными. Чертовски соблазнительными. Он плавно опускается коленями на пол и прогибается в пояснице, и Ноа вдруг понимает, что ему следовало взять у качка-бармена целую бутылку. В горле сушит, сердце бьётся в истерике, а в момент, когда Лестер откидывается назад, позволяя стоящим у подиума девушкам стянуть с себя рубашку — его рубашку! — Ноа стискивает зубы так сильно, что становится больно. Не думай об этом. Просто наслаждайся представлением. Он прикрывает глаза на мгновенье, делая глубокий вдох, а когда открывает, наблюдает бесстыдную картину, где Лестер ведёт ладонью по собственному телу, облокотившись на одну руку. Его бёдра двигаются в такт музыке, вызывая у зрительниц восторженные звуки, а из пояса шорт уже торчит несколько купюр. Он даже рад, что проморгал момент, где чужие женские пальцы касались обнажённой кожи Лестера. Ноа не знает, сколько ещё выдержит. Рыжие волосы мерцают в сиянии софитов, тени мягко ложатся на контуры его татуировок, на обнажённый торс, и Лестер прикрывает глаза, чуть откинув голову назад. Его тело, словно невесомое, держится на шесте на одних только согнутых ногах, и невооружённым взглядом видно, как он доверяет этому на первый взгляд хрупкому строению. Он не просто танцует. Он получает пьянящий кайф от того, что делает, и в каждом его отточенном движении чувствуется расслабленность вперемешку с уверенностью. Наверняка со стороны Ноа может показаться каким-то одержимым поклонником, потому что моргать он больше не смеет. Взгляд очерчивает каждую мышцу, каждую капельку пота, что стекает по крепкому телу, движения длинных пальцев, что властно обхватывают шест, каждый шаг, брошенный в толпу игривый взгляд, который предназначался кому угодно, но только не ему. И это раздражало сильнее всего. Он залпом проглатывает остатки виски, чувствуя такое незнакомое, почти свирепое желание растолкать всех столпившихся, выволочь Лестера из этого места и уехать домой. К ним домой. Вот только Ноа не имел на это права. Он мог быть лишь молчаливым зрителем, наблюдающим за Лестером в его естественной среде обитания и не смел без ведомой на то причины даже касаться его. А эти девушки могли. Расстёгивать пряжку его ремня, водить наманикюренными пальчиками по его плечам, оглаживать торс. И Ноа не успевает заметить, как начинает представлять заместо их рук — собственные. Ему кажется, что звучащая из колонок мелодия длится вечно. Нужно срочно сбегать до бара и взять себе ещё выпивки, но он не может оторваться от этого полотна, где грация в искусном танце сплетается с пороком; где Лестер снова маняще задирает голову, оголяя шею; где мышцы рук соблазнительно напрягаются, держась за шест. Где Лестер возвращает взгляд в толпу. И останавливает его ровно на сидящем в тени Ноа. Сердце улетает куда-то в пятки, Ноа едва не давится воздухом. Желание стать невидимым вдруг не кажется таким наивным, но у Лестера то ли в силу своего профессионализма, то ли потому, что ему наплевать, даже не меняется выражение лица. Ни удивления, ни улыбки, ни недовольства. Он продолжает свои выверенные движения у шеста так, словно увидеть Ноа в таком заведении — обычное дело. Но одна деталь меняется. С этого момента Лестер не сводит с него взгляда. Ни в момент, когда он медленно скользит по полу на коленях, ни когда одна из зрительниц сует ему очередную купюру в передний карман шорт, ни когда он плавно раздвигает ноги, садясь на шпагат. С ума сойти. Он умеет садиться на грёбаный шпагат. Ноа боится даже вдохнуть лишний раз, чтобы открывшаяся перед ним картина случайно не рассеялась. Он облизывает глазами каждое движение Лестера, неожиданно чувствуя, как в паху начинает сладко тянуть. Это слишком для него. Слишком интимно. Слишком нежданно. Слишком много. Слишком желанно. И выдержка Ноа ломается. Он резко поднимается с места в момент, когда Лестер принимается неторопливо стягивать с себя шорты. С него хватит. Ноа со всех ног летит в уборную. Закрывается на щеколду, прячась от реальности, как последний трус, и пытается перевести дыхание. И впервые в жизни он по-настоящему чувствует себя идиотом. Даже не из-за того, что его собственное тело предательски откликается на полуобнажённый вид его же друга. А потому что осознаёт: эту часть своей жизни Лестер от него тщательно скрывал, а Ноа так эгоистично и безрассудно в неё ворвался, не спросив разрешения. У любого молчания есть свой исходный пункт, и Ноа очень хотел бы понять, что такого допустил в прошлом, что Лестер не счёл необходимым посвящать его в детали своей жизни. Грудь сдавливает досадой и скользким ощущением собственной слабости. Ноа пытается вспомнить, проанализировать, понять в конце концов, но он лишь сдавленно мычит в собственные ладони, пытаясь унять такое неуместное сейчас возбуждение. Кажется, он полный придурок и, помимо всего прочего, отвратительный друг. Хочется быть пьяным. Или по щелчку пальцев оказаться дома. Или сесть за ебучий матанализ, если бы он хоть немного помог Ноа сменить фокус с этих разъедающих мыслей. Он смотрит на своё усталое отражение. Снимает очки и плещет в лицо холодной водой, но стоит прикрыть глаза, как под веками отображается та же картина: Лестер у шеста, его красивый, словно высеченный из камня торс, скользящие по его телу чужие руки... Не помогает. Ничего в этой грёбаной жизни ему не помогает. Ноа сдаётся — с краснеющими щеками дотрагивается до себя через ткань брюк, не сдержав шумного вдоха. Снова чувствует это ебаное «слишком», где стыд, раздражение и желание мешаются в безумном ассорти, от которого мутнеет рассудок. Он стоит так несколько минут. Просто дышит. Перестаёт даже думать. Но перед глазами, как бы он ни пытался сопротивляться, только Лестер и его беззастенчивые, но до дрожи пленительные движения. Сквозь дымку он не сразу различает звук опускающейся дверной ручки. Ноа смотрит на выход так, будто за дверью его поджидает расплата за все совершённые грехи, но всё же выходит из оцепенения, принимая неоспоримое решение: он едет домой. Достаточно с него открытий. Стоящая за дверью парочка смеряет его косым взглядом, но Ноа лишь целеустремлённо шагает вперёд. Нужно вызвать такси и поскорее оказаться дома. И ни за что в жизни не заводить с Лестером разговор о случившемся. Да. Ноа просто сделает вид, что ничего не случилось. Так будет правильно. Но не успевает он пройти и пары метров, как кто-то хватает его за локоть и утаскивает за собой в узкий коридор. Ноа едва не спотыкается о свою же ногу, пытаясь возмутиться, но накал сбивает ультрафиолетовое освещение, неприятно режущее глаз. Он несколько раз моргает, а когда поднимает сердитый взгляд, едва не откусывает собственный язык. Ненавязчиво прижимая его к стене, на него смотрит подозрительно довольный Лестер. Помимо яростной долбёжки сердца под рёбрами, Ноа замечает... Господи. Его оливковые глаза подведены чёрным каялом, и это смотрится так непростительно хорошо, что ему всерьёз кажется, что перед ним не Лестер, а какая-то чертовски реальная, горячая галлюцинация. Тот вырывает его из шума тревожных мыслей тихим: — Привет. И улыбается. Так, словно не произошло ничего смертельного. Ноа же, по ощущениям, вот-вот двинет кони. — Кхм, — вырывается из горла. — Привет. — Как тебе представление? Тон его голоса тяжело разобрать сквозь шум музыки, доносящейся из зала, и Ноа может только про себя надеяться, что в нём не было насмешки. — Лестер, я... — Я знаю, что понравилось, — утверждает тот, и, прежде чем у Ноа останавливается сердце, добавляет: — А мне понравилось видеть тебя среди этой серой толпы. Сердце стучит где-то в ушах. Он понятия не имеет, что отвечать на это признание, и слишком вдохновлённый вид Лестера не упрощает задачу. Ноа прочищает горло, стараясь говорить твёрдо, но выходит лишь жалкое блеяние: — Слушай... Я понимаю, что меня не должно здесь быть, и что ты, вероятно, не просто так скрывал это, но... — Идём. Тёплая ладонь Лестера обхватывает его пальцы и тащит за собой вглубь коридора, не давая договорить. Мимо них проходят возрастные женщины и некоторые мужчины в обнимку с полураздетыми парнями, и Ноа до горящих ушей неловко за этим наблюдать. Не было какого-либо отвращения или негодования. Скорее, непонимание. И сам собой напрашивающийся вопрос: был ли Лестер на месте этих парней? Позволял ли этим незнакомцам с набитыми кошельками вот так беззастенчиво себя касаться? Оголяться за кругленькую сумму? Ноа очень не хочет об этом думать и, тем более, представлять, но эти едкие мысли, как никогда кстати, сбивают накал возбуждения. Что ж, не пришлось выбирать из двух зол. Лестер заводит его в какую-то комнатушку, погружённую в полумрак, и у Ноа вновь поджимается одно место от волнения, потому что та оказывается закрытой вип-комнатой. Взгляд мечется по сторонам, потому что смотреть на такого красивого, совсем немножко пьяненького, пахнущего терпким одеколоном и текилой Лестера стремительно ведёт Ноа к состоянию обморока. Тот ещё и молчит выжидающе, будто анализирует каждый его дрожащий вдох. — Что мы здесь делаем? — хрипит Ноа, старательно отводя взгляд от закреплённого в центре випки шеста, который, кажется, теперь будет снится ему в кошмарах. Ну, или... — Хочешь, я станцую только для тебя? — пиздец. — Без лишних глаз и чужих голосов. У Лестера в глазах пляшут чертята, а голос — низкий, бархатистый, от которого по шее разбегаются мурашки. Он близко стоит, близко говорит, близко дышит, и несмотря на то, что в голове у Ноа аварийным сигналом разносится «ДА», — мысль, мучившая его целый вечер, вырывается быстрее: — И для многих ты вот так приватно танцевал? Он правда не хочет знать. Боится услышать честный ответ. Но почему-то сейчас, когда они могут открыто смотреть друг другу в глаза без слоняющихся вокруг зевак и быть честными до конца, это кажется самым правильным из того, что он сделал за вечер. К тому же Лестер явно не обижается. Ухмыляется лишь как-то хитро и по-кошачьи довольно, будто слова Ноа подтвердили его гипотезы. — Ревнуешь? — Да. — Осуждаешь? — Нет, — внезапно честно отвечает Ноа и так же легко признаётся: — Потому что ты на сцене — это самое красивое, что я когда-либо видел. Выражение лица Лестера застывает. Он долго сканирует его задумчивым взглядом, будто пытается осознать, что действительно слышит это от Ноа. К слову, Ноа тоже пытается осознать, с чего вдруг на него снизошла столь безмерная искренность. Стаканчик виски всё же развязал ему язык. Но Лестер не даёт ему погрузиться в дебри своих раздумий, делая шаг ближе. Ноа вжимается в стену инстинктивно, хотя на самом деле хочет шагнуть к нему навстречу, стянуть с него эту дурацкую рубашку, обвить руками... — Я не танцую приват, — признаётся он, и Ноа неожиданно верит его прямому взгляду. — Но не буду лукавить. Меня не раз об этом очень сильно просили. — И почему это я — исключение? Лестер наклоняется к нему. Дыхание смешивается, сердце застывает. — Потому что ты мне нравишься, Ноа, — от его слов по телу пробегает покалывающая дрожь, и Ноа на автомате хватается за его — точнее, свою — рубашку, словно так ему будет легче стоять на ногах. — И нравится то, как ты на меня смотришь. Особенно когда думаешь, что я этого не замечаю. Вот же... Ноа, признаться честно, со всей присущей ему внимательностью, не замечал этого. Смотреть на Лестера было чем-то обыденным, постоянным, как чистить зубы, а вскоре это и вовсе переросло в привычку. Попробуй не смотреть на эту ходячую катастрофу, который болтает так, будто у него мысли стоят в режиме ускоренной перемотки, и который удивительным образом сочетает в себе грацию и редкий талант спотыкаться о собственную тень. Но на самом деле Лестер многими вещами занимался... красиво. Готовил блинчики, подолгу приводил непослушные волосы в порядок возле зеркала, но в итоге плевал и просто расчёсывал их пятернёй, курил, засыпал, отжимался. Ходил перед Ноа в одном полотенце после душа. Так это что, получается, был его коварный план? Если да, то здоровая самооценка Ноа страдает от его же недосмотренности. Поэтому он, совсем немного уязвлённый и прибывающий в шаге от того, чтобы возбудиться вновь, нарочито незаинтересованно бурчит: — Очень опрометчиво с твоей стороны принимать мою врождённую наблюдательность на свой счёт. — И тем не менее... Дай тебе возможность, ты трахнул бы меня прямо там, на подиуме, — горячий шёпот Лестера обдаёт ухо, и Ноа сжимает пальцы на ткани едва не до треска. — Скажи, Ноа. Хотел бы меня трахнуть? — Блять. В этой импровизированной игре Ноа с треском проигрывает. Свободная рука зарывается в рыжие волосы на затылке, тут же притягивая к себе. Ноа целует его первым — влажно, глубоко, нетерпеливо. И Лестер мгновенно подстраивается под его ритм, обнимая за шею, прижимаясь ближе, и от этой непривычной близости тело прошибает короткими импульсами, а в голове не остаётся места для вопросов. Язык целеустремлённо проникает в рот, руки принимаются бездумно шарить по сильному телу, проникают под рубашку, и Ноа чувствует, как заводится буквально с пол-оборота. Лестер целуется медленно, но до одури горячо, и притирается бёдрами так плотно и правильно, что с губ срывается первый заглушенный поцелуем тяжёлый вздох. Лестер отвечает ему с тем же пылом, приводя аккуратно уложенные волосы в окончательный беспорядок, и Ноа хочет было оттолкнуться от двери и оттеснить того к угловому диванчику, но тяжёлая туша Лестера пригвождает его обратно. Задница съезжает чуть вниз, случайно нажимая на переключатель, и комната погружается приглушённый красный свет. Звенящая пошлость — успевает подумать Ноа, но не успевает удержать Лестера возле себя, потому что тот вдруг отдаляется от него с коварной улыбкой, многообещающе глядя в глаза. — Кажется, мы немного отвлеклись. — В смы... Лестер отступает на шаг и, обхватив его ладонь, утягивает за собой к тому самому диванчику. Сначала Ноа не понимает. Он хочет ринуться вперёд и вновь заполучить его губы, но Лестер вдруг слабо толкает его в грудь, заставляя упасть на диван. Прямо напротив проклятого шеста. Ноа едва не давится собственной слюной, теряясь в догадках, чего сейчас хотел бы сильнее — чтобы Лестер наконец разделся и уселся к нему на бёдра, или вновь станцевал свой потрясающий стриптиз — в этот раз только для него. Несмотря на то, что минутой ранее они толкались языками друг другу в глотки, сейчас Ноа неожиданно смущается. Чего не скажешь о Лестере, который с победным видом нажимает на небольшой колонке на какую-то волшебную кнопку и медленно, но уверенно шагает к шесту, будто входя в собственную стихию. Ноа неосознанно выпрямляется, пальцы впиваются в кожаную обивку, чтобы удержать себя на месте и не сорваться к нему. Лестер бережно проводит рукой по металлу, как делал это там, в общем зале, но в этот раз взгляд устремлён только на Ноа, а вокруг больше нет раздражающих лишних лиц. Негромкая медленная мелодия заполняет вип-комнату, но его сердце бьётся громче любых басов. Лестер смотрит прямо на него, и Ноа не слышит, но читает по губам: — Смотри на меня. И он слушается. Внимательно наблюдает за первым мягким, текучим поворотом вокруг пилона, и в каждом его шаге, каждом жесте чувствовались плавность, уверенность и какая-то скрытая нежность, словно Лестер отдаёт себя без остатка не только танцу, но и ему. Ноа отслеживает взглядом движения его пальцев, ловко расстёгивающих пуговицы на рубашке, рассматривает подтянутый, загорелый торс, на котором игриво переливаются бордовые тени, и машинально облизывает губы. Находиться с полураздетым Лестером в комнатушке метр на метр, при таком интимном освещении и звучащей из динамика чуть подвижной, плавучей мелодии оказывается труднее, чем он ожидал. Обхватив шест ногами, Лестер откидывает корпус и позволяет рубашке соскользнуть с плеч. Мышцы пресса напрягаются, поясница прогибается в плавной дуге. Каждый изгиб его тела так правильно сочетается с направлением танца, что начинает казаться, будто Лестер был рождён именно для него. Пальцы обхватывают шест, и он медленно скользит ниже, упираясь коленями в пол. Движения бёдер следуют в аккурат ритму музыки. В этот момент Лестер выглядит как человек, который совершенно уверен в себе. И в том, что Ноа смотрит, не упуская ни одной детали. Когда Лестер цепляется за пряжку ремня, Ноа шумно сглатывает и впивается ногтями в собственную ладонь почти до боли. Взгляд Лестера — ни на дюйм дальше. Ровно в его потемневшие глаза. Ремень выскальзывает из петель и летит куда-то в угол комнаты, пальцы тянут язычок молнии вниз, и шорты сползают на тазобедренные косточки, оголяя гладковыбритый живот и кромку белья. Ноа неожиданно хочет провести по этому месту языком. Наверняка его стояк окреп настолько, что виден сквозь тонкую ткань брюк, и Ноа допускает ошибку: на автомате опускает взгляд к собственной ширинке всего на миг. Но это мимолётное движение не ускользает от Лестера. Он отслеживает его взгляд и нагло и до ужаса довольно ухмыляется. И эта его ухмылка становится для Ноа спусковым крючком. — Иди ко мне. Он сам не слышит собственный шёпот, но Лестер словно невербально считывает его просьбу. Изящно поднявшись на ноги, он позволяет шортам соскользнуть со стройных ног и склоняет голову вбок в каком-то невинном, удивительно подходящем под ситуацию жесте. С каждым шагом Лестера ему всё труднее сделать полноценный вдох, а когда тот ставит одно колено впритык к его напряжённому бедру и наклоняется ближе, Ноа сам не осознаёт, что протягивает руку вперёд, несмело касаясь пальцами крепкого живота. Взгляд неосознанно задерживается на его окрепшем члене, обтянутом плотной тканью чёрного белья, ведёт выше, пересчитывая по пути кубики пресса, останавливается на розовых сосках. Его тело кажется ненастоящим, будто нарисованным кистью искусного художника — подтянутое, усовершенствованное до идеала, с кропотливо выведенными мышцами. Его хотелось касаться, сжимать, целовать. Сделать только своим. И Ноа, сжав ладонь на его талии, неожиданно сильно притягивает Лестера к себе, заставляя буквально упасть на свои бёдра. Их члены соприкасаются сквозь три слоя ткани, вызывая у обоих синхронный низкий стон. Ноа до мурашек приятно ощущать тяжесть его тела на себе, а Лестер, словно намеренно, продолжает движения бёдрами, улавливая ритм музыки. Не имея больше сил терпеть, Ноа нервным движением поднимает очки на макушку и тянется к нему. Губы оставляют влажные поцелуи на шее, ладони мягко поглаживают поясницу. Дыхание Лестера становится тяжелее. Он откидывает голову и, обхватив Ноа за запястье, направляет его руку ниже — прямо к крепким ягодицам. Блять. Он точно хочет довести его до белого каления. Не то чтобы Ноа против. Просто не хотелось бы кончить за две минуты, но если Лестер продолжит так провокационно на нём извиваться — беды не миновать. Но тот не перестаёт удивлять — приподняв таз, Лестер плотно проезжается ягодицами по его члену, вызывая громкий стон. — Боже, блять... Собственный низкий шёпот кажется незнакомым. Лестер коротко посмеивается с его реакции, горячо выдыхая в губы: — Ну же, Ноа. Смелее. От его просьбы, слишком похожей на приказ, голова идёт кругом, но игнорировать её Ноа не смеет — властно сжимает пальцы на его восхитительной заднице, вновь находя его губы своими. Свободной ладонью движется к его члену и надавливает сквозь бельё, а когда слышит ответную реакцию в виде хриплого стона — уже смелее пробирается под ткань. Ноа принимается двигать кистью осторожно, чтобы случайно не причинить боль прикосновением на сухую. Собственное возбуждение вдруг уходит на второй план. Он понимает, что ни разу в жизни не желал настолько сильно доставить кому-то удовольствие. С Лестером он словно впервые чувствует каково оно — настоящее, нестерпимое желание. Лестер, между тем, замечает, что он осторожничает, и делает самую ужасную — потрясающую — вещь: тянет его руку к лицу и оставляет влажный след языком от запястья до кончиков пальцев. Ноа втягивает воздух со свистом, наблюдая эту безобразную, бесстыдную, просто невероятную картину, и дуреет в край, проталкивая два пальца в его рот. Лестер с упоением насаживается глубже, скользит между пальцами языком, стреляя в него взглядом из-под ресниц, и Ноа всерьёз думает, что либо кончит без рук от одного только вида, либо кончится, как человек. Оба варианта одинаково сомнительны, но, к сожалению, более чем вероятны. Стоит Лестеру с пошлым звуком оторваться от своего занятия, как Ноа заменяет пальцы на собственный язык. Он никогда не подумал бы, что ему настолько понравится целоваться с кем-то, тем более если этот «кто-то» — Лестер. Но вот та самая влажная фантазия, которую он так старательно отгонял последние пару месяцев, сидит на его коленях и сладко стонет в его губы от настойчивых прикосновений к члену, и Ноа едва удаётся дышать ровно. Будет стрёмно, если он задохнётся от перевозбуждения и, что ещё хуже, так и не кончив. Лестер оттягивает его нижнюю губу зубами, тут же медленно зализывая укус. Его рука, всё это время крепко сжимающая его шею, ползёт ниже и, наспех вытащив край рубашки из-под пояса брюк, расстёгивает ширинку. Ноа протяжно стонет от одного только невесомого прикосновения и непроизвольно увеличивает амплитуду движений. Оторвавшись от его губ, Лестер так же обильно смачивает слюной свою ладонь и наконец полноценно обхватывает его член. Мелодия давно сменилась на более плавную, приглушённую, но Ноа не слышит ничего, кроме его шумного, граничащего со стонами дыхания и собственного сердцебиения. Воздух между ними искрит, дыхание смешивается. Они уже не целовались — просто едва касались губами друг друга, обезумев от этой непозволительной близости. Ноа принимается двигать кистью активнее, слабо клюёт его губами в щёку, челюсть, шею, сам не понимая, чего хочет сильнее — закрепить в каждом поцелуе безграничную нежность, или оставить парочку собственнических укусов на самых видных местах. В таком случае, когда Лестер будет вновь оголяться на сцене, незнакомцы и незнакомки даже не подумают посягнуть на возможность провести с ним время наедине. Конечно есть и те, у кого от давно сдерживаемого желания отлетает фляга, но Ноа наивно надеется на то, что таких людей всё же окажется меньше. Ему совсем капельку стыдно за эти мысли, но он не сдерживает порыва — играючи оттягивает зубами серёжку в ухе, спускается ниже, слабо кусая его прямо под ухом и, зализав укус, втягивает кожу губами, оставляя едва заметную отметину. И Лестер вдруг стонет так звонко и красиво, что Ноа на автомате повторяет это движение, надавив большим пальцем на уретру. Последнего манёвра и пары мазков языком хватило, чтобы Лестер с шумным выдохом кончил в его руку. К его удивлению, тому требуется всего несколько секунд, чтобы отойти от оргазма, и Ноа всё-таки давится воздухом, когда Лестер сползает на колени и берёт его член в рот. И он делает это не просто хорошо. Лестер начинает отсасывать ему настолько охуенно, что Ноа приходится напрячься всем телом, чтобы не кончить раньше времени. Лестер влажно обводит головку языком и, кинув на него многообещающий взгляд, опускается на член ниже. Втягивает щёки, создавая импровизированный вакуум, и Ноа инстинктивно подмахивает бёдрами навстречу. Чувствуя, как Лестер покорно расслабляет горло, он чистой рукой зарывается в его волосы и начинает двигаться чуть быстрее. Но ему хватило всего пары фрикций, чтобы всё тело содрогнулось. Отодвинув голову Лестера, он с несдержанным стоном кончает ему на шею, попадая немного на лицо. И от вида сидящего перед ним на коленях Лестера, с припухшими губами и размазанной под глазами чёрной подводкой, Ноа едва не кончает два раза подряд. И ему похуй, что это невозможно чисто физиологически. — Надо... — мямлит Ноа, с трудом отходя от яркого оргазма. — Надо найти чем... — Сиди. Я сам, — также хрипло отвечает Лестер и на негнущихся ногах шагает к угловой тумбе. Там как никогда кстати оказываются сухие салфетки, но Ноа не озвучивает напрашивающийся вопрос, что ещё хранится в этой тумбочке и для каких целей. Пару минут он приходит в себя. Тревожные мысли постепенно подкрадываются в голову, но стоит Лестеру одеться, плюхнуться рядом и игриво клюнуть его в щёку, как они все пролетают куда-то мимо. — Ты чего? — Спрашивает тот, заметив перемену настроения на его лице. — Нет-нет, просто... — собирается с мыслями Ноа, переплетая с ним пальцы и будто находя в этом прикосновении немую поддержку. — Нам, наверное, стоит многое обсудить. Лестер улыбается как-то совсем незнакомо, и от его такой улыбки в груди приятно искрит. Ноа даже смотреть на него начинает по-другому, будто перед ним не Лестер, а какой-то очаровательный незнакомец, о котором он знал непозволительно много, и которого успел впустить слишком глубоко. И Лестер вновь заставляет его сердце замереть. Тянет их сцепленные руки к себе и оставляет слабый поцелуй на его пальцах, и от этого жеста Ноа испытывает почти невыносимое желание утащить его домой и не выпускать из объятий ближайшее никогда. Ну или хотя бы остаток этой ночи. — Дождёшься меня? — Вырывает его Лестер из этого омута нежности. — Я сегодня в неполную смену. Хочешь, на обратном пути заедем в круглосуточный? Купим чего-нибудь вкусного и будем говорить хоть до рассвета? Ноа кивает болванчиком, чувствуя, как с души падает последний камушек сомнения. — Конечно, — отвечает с полуулыбкой, но вдруг кидает взгляд на алеющий на шее засос и несмело дотрагивается до него. — Чёрт. Извини. Я, наверное, не должен был этого делать. Лицо Лестера не выражает ни капли сожаления. Честно признаться, Ноа примерно такой реакции и ожидал. — Вообще-то мне очень даже понравились твои собственнические поцелуи, — улыбается тот сыто, но Ноа планирует стоять на своём. — Это неправильно. Я, эм... не должен терять голову и понимать, где ты работаешь и что... — Но-о-а, — тянет Лестер, затыкая его коротким, нежным поцелуем. — Мы обсудим всё. Обещаю тебе. Но сейчас я прошу тебя только об одном: не думай, что ты что-то сделал не так. Хорошо? Лицо Ноа полностью помещается в его широких, горячих ладонях, а взгляд Лестера говорит больше, чем могли бы выразить слова. И этого взгляда для Ноа более чем достаточно, чтобы не погрязнуть в страхах и неуверенности. — Хорошо. — Кивает он и, не сдержавшись, оставляет на его губах ещё один ласковый поцелуй. Тревога уступает место чувствам, которые Ноа не доводилось испытывать ранее, а вместе с ними на краю сознания появляется мысль, от которой он нервно усмехается. Он всего-навсего хотел прибраться в комнате Лестера. Выкинуть мусор, аккуратно разложить вещи, может даже найти его любимые носки с пандой, из-за пропажи которых Лестер ныл всю последнюю неделю. И если найти тот флаер было нелепой случайностью, то она оказалась удивительно приятной. И чертовски важной. Впервые за долгое время Ноа не пытается отвергнуть всё то тепло, которое ему подарил Лестер. Его не тянет спрятаться за очередным колким комментарием, закрыться в комнате, или найти тысячу и одно оправдание каждому его действию. Он с благодарностью принимает, и обещает себе с этими чувствами больше не спорить. Ну… и как-нибудь невзначай прибраться в комнате Лестера снова. Кто знает, какие ещё приятные сюрпризы его там ожидают?