ненавижу, что ты попадаешь

Союн вздохнула тяжело, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. Она уже час сидит в теперь уже родительском доме на кухне и слушает нравоучения матери. Мраморная столешница отливала холодным, чистым блеском, а в воздухе застыл тонкий, удушливый аромат дорогого жасминового чая, который Ли Хари разливала с особой, выверенной годами грацией. Этот дом больше не ощущался как родной — он казался золотой клеткой, где каждый шорох был подчинен строгим правилам приличия. — Я вообще считаю, что тебя нужно записать к психотерапевту, — Ли Хари изящно опустила фарфоровую чашку, и этот легкий стук прозвучал в тишине кухни как судейский приговор. — Эти ваши отношения с Чоном оставили на тебе явный след. Посмотри на себя, ты сама не своя. Девушка приподняла бровь, скучающе, но чуть хмуро окинув маму взглядом. Внутри нее лениво заворочалась глухая, тяжелая ярость. — Ты шутишь? — голос Союн прозвучал бесцветно, почти равнодушно, хотя ногти до боли впились в ткань рукавов. — Я и так ни о чем не говорю твоему отцу, — вздохнула женщина, устало прикрыв глаза и потирая виски, словно вся тяжесть этого мира лежала на ее идеально уложенной прическе. — Поэтому советую тебе меня послушать. Я желаю тебе только добра, Союн. — И чем мне поможет психотерапевт? — усмехнулась Союн, и эта ухмылка вышла горькой. — Зашьет мне дырку, чтобы Чон больше не смог засунуть в меня свой член? Лицо Ли Хари заметно изменилось. Вся ее аристократическая бледность в секунду сменилась шоком. Безупречная маска идеальной матери треснула, обнажая первобытный, стыдливый ужас перед неприкрытой пошлостью реальности. Она приоткрыла рот, но воздух словно застрял у нее в груди. — Или сотрет мне память? — Союн резко поднялась с места. Стул с сухим стуком отъехал назад. Не дожидаясь ответа, она потянулась к своей сумке и направилась к входной двери, на ходу хватая с вешалки тяжелое кашемировое пальто. — Я люблю его, — сказала она прямо, натягивая пальто на плечи. Эти слова, произнесенные вслух в этом доме, прозвучали как святотатство. Грязно, честно, наотмашь. Ли Хари, опомнившись, взволнованно направилась за ней следом, цокая домашними туфлями по паркету прихожей. — Вот только Чонгук сам все испортил, — Союн обернулась у самого порога, застегивая пуговицы дрожащими пальцами, и посмотрела матери прямо в глаза. — И напрочь отбил желание видеть его хотя бы секунду, ясно? Так что не лезь. Лицо женщины в удивлении растянулось, идеальные брови нахмурились, а все правильные, заготовленные для наставлений слова намертво застряли в горле. Она смотрела на свою дочь и не узнавала ее. Куда делась покорная девочка, готовая беспрекословно следовать чужому сценарию? — У тебя свадьба на следующей неделе, — напряженно выдохнула мать, выуживая свой главный, как ей казалось, аргумент. Последний якорь, способный удержать их идеальный фасад от падения в пропасть. — И? — закатила глаза Союн. — Я прекрасно об этом помню. Она шумно выдохнула, наклоняясь, чтобы застегнуть замки на кожаных сапожках. Каждое движение давалось с трудом, тело казалось налитым свинцом после бессонной ночи. Выпрямившись, она снова посмотрела в глаза своей матери — пустые, напуганные, ищущие спасения в условностях высшего света. — Веди себя достойно, — прямо произнесла женщина, пытаясь вернуть своему голосу прежнюю властность, но вышло жалко. — И забудь о нем. Хотя бы на эту неделю, — добавила она уже чуть тише, отведя взгляд в сторону, не выдерживая тяжелого, немигающего взора дочери. Союн смотрела на нее — долго, внимательно, с какой-то выжженной, опустошающей жалостью. Но ничего не ответила. Да и не успела бы, потому что входная дверь резко распахнулась, впуская в прихожую холодный сквозняк и тяжелую, давящую ауру. Внутрь вошел мужчина — уставший, пахнущий дорогим табаком и кожей. — Привет, пап, — сказала девушка, даже не посмотрев ему в глаза, и ловко обошла его, буквально выскальзывая из квартиры на лестничную клетку. — Пока, мам. Тяжелая дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась, отрезая ее от семейного очага. Мужчина нахмурился недоуменно, провожая дочь взглядом, и повернулся к жене, снимая пальто: — Что это было? — Обсуждали букет… — со вздохом бросила она, моментально натягивая на лицо привычную, мягкую полуулыбку, и ушла на кухню, принимаясь накрывать для мужа на стол, словно ничего не произошло. Союн стояла в лифте, безэмоционально смотря на себя в зеркало. Металлические стены кабины казались холодными, как стены морга. Из отражения на нее глядело бледное лицо с потухшими глазами и искусанными в кровь губами. Как же все, блять, заебало. Она резко мотнула головой, искренне удивляясь своему внезапному лексикону. Идеальная Ли Союн, которая знала три языка и цитировала классиков, никогда раньше не опускалась до внутренней нецензурной брани. Но сейчас... сейчас ей даже не хотелось помыть рот или мозги с хлоркой, чтобы вымыть эти нецензурные словечки. Напротив, они подходили под ситуацию как никогда кстати. Они были единственным честным отражением того дерьма, в которое превратилась ее жизнь. Да и думать о таком человеке, как Чон Чонгук, без подобных слов просто не получалось. Он сам был олицетворением этого бардака, этой ломающей, неправильной, грязной изнанки жизни. Этот идиот… Что он творит вообще? Пьяный, поехавший придурок… Зачем вообще приперся туда ночью? А Парни? Как они туда его пустили? Конченые эгоисты, вся его киберспортивная банда. Они же видели, что он едва на ногах стоит! Хотя бы Чимин… Чимин ведь всегда был самым рассудительным, всегда пытался сгладить углы. Почему он не отобрал у него бутылку? Почему позволил ему приехать под ее окна и устроить это грязное, унизительное шоу? Да что приехать — сам привез. Она тяжело вздохнула, когда двери лифта со звуком раскрылись, и быстро вышла наружу. Она практически выбежала из подъезда, и в лицо тут же ударил резкий, свежий воздух. Он обжег легкие, заставляя Союн на секунду зажмуриться. Как он смеет вести себя так? Назвал ее дурой, послал ее к черту, не дал ей никакого шанса… Просто выплеснул свою ярость и ушел в закат. Неужели этот придурок думает, что все это так легко? Просто взять, прийти к отцу и сказать: «Нет, папа, я не выйду за Минхо»? Да старший Ли, если захочет, привяжет ее к трубе в каком-нибудь подвале, отберет документы и закроет под замок до самой церемонии, а его… Его он вообще прикажет убить и закопать в глухом лесу, просто чтобы избавиться от помех и не портить репутацию компании. Чонгук со своим юношеским максимализмом и клавиатурным героизмом даже не представлял, на что способны люди, у которых отними статус — и они потеряют смысл жизни. Да ее отцу деньги и положение всегда были дороже собственной семьи. Дороже ее самой. И ладно бы просто драка… Но то, что произошло в начале их ночного столкновения, заставляло Союн чувствовать дикую, извращенную смесь стыда, отвращения и какой-то болезненной, ломающей гордости. Чонгук ведь не просто набил Минхо морду. Он уничтожил его. Морально, растоптав всю его правильную и дорогую сущность. Он просто… опорожнился, господи. Это был жест чистейшего, первобытного доминирования. Грязный, ублюдский, воняющий перегаром и животным пренебрежением. Чонгук словно метил территорию, заявляя всему миру и Минхо лично, что все эти миллионы, весь этот статус и лоск — ничто против его дикой, неуправляемой ярости. Минхо тогда застыл, бледный как смерть, задыхаясь от унижения и бессилия, пока Чонгук хрипло, безумно хохотал, вытирая рот тыльной стороной ладони, прежде чем перепуганные парни наконец не скрутили его и не утащили прочь, заталкивая в салон своей машины. Союн прикрыла глаза на мгновение, чувствуя, как воспоминания бьют под дых. Кожа покрылась мурашками, а в груди предательски заныло от осознания того, насколько Чонгук сумасшедший. Насколько сильно он сошел с ума из-за нее. Завидев у обочины свое ожидающее такси, Союн рвано выдохнула, покрепче перехватила ремешок сумки и быстрыми, решительными шагами направилась к машине, стремясь сбежать от этого удушливого дня.

***

Ебать я долбаеб. Чонгук перевернулся на спину и раскрыл глаза, уставившись в серый, давящий потолок. Каждая мышца в теле ныла так, словно его переехал грузовик, а потом сдал назад, чтобы повторить. Ебучий будильник на телефоне снова зазвенел, взрывая барабанные перепонки и посылая в виски разряды чистой, пульсирующей боли. Чон уже яростно и со психом схватил звенящий кусок пластика, вслепую ткнул пальцем, отключая звук, и отшвырнул его в сторону. Смартфон с глухим стуком ударился о стену и отлетел куда-то на кучу грязного белья. Дикое похмелье давило своей тяжестью, выжигая остатки рассудка. Во рту будто сорок кошек поселилось, оставив после себя лишь мерзкий привкус дешевого соджу и сухой пепел. Опухшие глаза вообще еле раскрылись, протестуя против блеклого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Снова он напился в усмерть. Снова наисполнял дичи, за которую — вот парадокс — ему даже не было стыдно. Возможно, половины из того, чего действительно нужно стыдиться, он просто не помнит, память отшибло наглухо где-то между пятой бутылкой и моментом, когда они сели в машину. Но то, как начистил Минхо рожу, он точно запомнил во всех деталях. До мельчайших подробностей, до хруста чужого носа под своими костяшками. Это окровавленное, обосранное, растоптанное лицо Минхо въелось в подкорку, прокручиваясь на повторе, как любимый трек, и до краев насыщало изверга внутри Чона. Ему хотелось этого. Хотелось стереть эту блядскую, ублюдскую правильность с холеной физиономии золотого мальчика. Вот только в противовес этому триумфу в памяти с корнем всплывало мокрое ее лицо из окна. Красные, полные разочарования и немого упрека глаза, смотревшие на него сверху вниз, как на кусок дерьма. И этот самый внутренний зверь, секунду назад торжествующе рычавший, мгновенно нырял обратно в клетку, скуля и поджав хвост и уши. Хочешь расквасить мне лицо? Ущербная псина. Со стороны казалось, что у Чона раздвоение личности, и, возможно, так оно и было. Его швыряло из крайности в крайность: от всепоглощающей животной злости до скулящей, выворачивающей ребра тоски. Он никогда не думал, что за любовь нужно столько платить. И что любить будет так, сука, тяжело. Это не бабочки в животе — это колючая проволока, которую намотали на сердце и тянут в разные стороны. В планах сегодня было прийти домой к родителям Союн и разъебать их хату в щепки. Просто зайти, перевернуть их светский мир к чертям, высказать все ее зажравшемуся бате и забрать ее. Но завтра будет турнир. Блядский финал, к которому они шли чертовски долго. Игру никто не отменит из-за того, что у капитана едет крыша. Поэтому через десять минут ему уже нужно выезжать в ПК-клуб. Еще и байк, сука, остался стоять у Тэхена, потому что они оба нажрались как пиздец и ехать на двух колесах было бы верной смертью. Кое-как оторвав свое бренное тело от кровати, Чон поплелся в ванную. Каждое движение отдавалось глухим стуком в черепушке. Он умылся по-быстрому, ледяной водой приводя себя в чувство. Пару раз с остервенением почистил зубы, сдирая щеткой эмаль, и прополоскал рот вдобавок ядреным ополаскивателем, чтобы хоть как-то избавиться от противного, выдающего его с потрохами запаха застарелого алкоголя. Кожа на лице была бледной, костяшки пальцев разбиты и покрылись темными корками запекшейся крови. Плевать. Он натянул первые попавшиеся под руку шмотки — безразмерное черное худи и потертые джинсы, закинул рюкзак на одно плечо и вышел из квартиры, даже не посмотрев на мать, которая вовсю орудовала на кухне, гремя посудой и готовя завтрак. Наверное, для своего сына. Но сыну сейчас было не до семейных обедов. Внутри Чонгука выжженная пустыня не принимала ничего, кроме никотина и холодной воды. Он вышел из подъезда, поглубже накинул капюшон на голову, пряча лицо от редких прохожих, и поплелся в сторону автобусной остановки. Холодный ветер немного протрезвил голову, но злость никуда не ушла — она просто осела на дне легких тяжелым осадком. По прибытии в ПК все пацаны уже были в сборе. Атмосфера в клубе стояла привычная: полумрак, неоновые вывески, гул вентиляторов от десятков мощных процессоров и отчетливый запах энергетиков и электронных сигарет. Каждый сидел на своем привычном месте — парни уже оккупировали их излюбленную випку в самом конце зала.  Проходя мимо ресепшена, парень услышал оттуда тонкий, писклявый женский голос: — Привет. Он кинул короткое, глухое «привет» через плечо и пошел дальше, даже не взглянув на обладателя голоса. Сейчас любое человеческое общение вызывало у него рвотный рефлекс. Но тут его резко останавливает женская рука, вцепившись в рукав худи. — Что происходит? — Мина нахмурилась, заглядывая ему под капюшон. Ее идеальный макияж и нарочито милый вид сейчас только раздражали, доводя Чонгука до белого каления. Он фыркнул и закатил глаза, оборачиваясь на девушку и дерганым, грубым движением вырывая свою руку из ее хватки. — Ниче не происходит. Отъебись. — Да?! — вдруг вспыхивает она, оскорбленная его тоном. Ее голос сорвался на повышенные тона, привлекая внимание пары парней у соседних компьютеров. — А че за игнор тогда? Опять вернулся к своей Союн? Из-за нее такой дерганый?  Чонгук замер. Упоминание имени Союн из этих губ прозвучало как личное оскорбление. Оно полыхнуло внутри него новой волной ярости. Он посмотрел на Мину — злостно, дико, с нечеловеческой усталостью в покрасневших глазах, и шумно фыркнул. — Успокойся, окей? Не надо мне тут драму разыгрывать, — его голос упал до опасного, ледяного шепота. — Мы с тобой даже не трахались. Ты мне никто, чтобы сцены устраивать. Мина резко побледнела, ее лицо перекосилось от обиды и унижения. Губы задрожали, а в глазах моментально вскипели обжигающие, злые слезы. Слова Чонгука ударили наотмашь, уничтожая всю ее гордость перед другими завсегдатаями клуба. — Да пошел ты… Мудак! — выплюнула она, развернулась на каблуках и резко ушла в сторону туалетов, громко стуча обувью по кафелю. «Мудак». Еще одна, блять. Их на одном заводе печатают, что ли? Все эти бабские разборки, обиды, слезы казались ему настолько мелкими и ничтожными по сравнению с тем ядерным взрывом, который происходил в его собственной жизни. Он раздраженно цокнул языком, поправил лямку рюкзака и зашел в випку, с силой хлопая тяжелой дверью. Звук удара эхом разнесся по комнате, заставив парней оторваться от мониторов. Чонгук пришел. И сегодня он был настроен исключительно на то, чтобы крушить. — О, здорово, — подал голос Хосок. Он сидел, уткнувшись в телефон, покачиваясь на геймерском кресле спиной к столу, и первый заметил вошедшего Чона. Все тут же устремили на него взгляд. Все, кроме Тэхена. Этот кусок мертвой плоти лежал лицом прямо на полированном столе випки, на голову был наглухо натянут капюшон худи. Судя по едва заметному, прерывистому дыханию, ему тоже было ебано после вчерашнего марафона. Чонгук коротко кивнул, бросая вещи на диван в углу. — Здорово, — хрипло кинул он, прочищая пересохшее горло. — Салам, Дрочер, — хмыкнул он, окинув взглядом очкастого, сутуло сидящего парня. Ухен — их текущий снайпер с ником Viper, которого в команде за глаза и в глаза звали просто Дрочером за его вечную замкнутость, гиковские повадки и полное отсутствие личной жизни — в ответ произнес еле слышное, испуганное «привет» и еще глубже уткнулся в свой телефон, словно пытаясь слиться с экраном. — Живой? — спросил Пак Чимин, лениво клацая мышкой и что-то настраивая на мониторе. — А то этот вообще не «але», — он кивнул в сторону бездыханного Тэхена. Чонгук окинул Тэхена мимолетным взглядом и криво усмехнулся. Да уж, нажрались они вчера знатно, до состояния полного слета личности. Хосок все это время смотрел на Чона подозрительно, прищурив глаза. По его лицу было заметно, что парень еле сдерживается, чтобы не заржать в голос или не отпустить какую-нибудь ублюдскую шуточку. От этого взгляда похмельная голова Чонгука начала болеть еще сильнее. Чон в этот момент как раз снимал с себя тяжелый рюкзак и стягивал через голову худи, чтобы не спариться в душной комнате. Он застыл на месте с полуснятой кофтой, когда ему уже окончательно надоел этот дохуя внимательный, липкий взгляд друга. — Че пялишь как пидрила? — вздохнул он хмуро, бросая худи на спинку кресла. — Давай сри уже. — Че? — хмыкнул Хосок, картинно приподнимая брови и делая максимально невинное лицо. — Я же вижу, сказать чето хочешь. — Про золотой дождь? — со смешком вставил Чимин, даже не отрываясь от экрана. Дрочер в этот момент резко округлил глаза под своими толстыми стеклами очков, оторвался от смартфона и уставился на парней так, будто они прямо сейчас признались в серийном убийстве. — Че нахуй? — нахмурился Чонгук, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. — Пизданулись? Какой дождь? — Ты реально не помнишь? — спросил Хо, и в его глазах блеснул искренний, злорадный восторг. — Что, блять? — Чонгук окончательно перестал что-либо понимать, раздраженно массируя пальцами виски. — Может, и не гово-... — начал было Чимин, решив проявить каплю милосердия к больной голове капитана, но Хосок и договорить ему не дал, бесцеремонно перебивая: — Ты обоссал Минхо вчера, — выдал он прямо, без прелюдий и цензуры. Чонгук застыл. Рука, массировавшая лоб, так и осталась на месте. В голове со скрипом закрутились шестеренки, пытаясь выудить из черной дыры амнезии хоть какие-то кадры, но там был сплошной цифровой шум. — А, ну и тачку его, — как бы между прочим добавил Хосок, довольно потирая руки. — С нее ты и начал, а этот придурок под раздачу попал, когда попытался тебя оттащить. Чимин не выдержал и закатился в еле слышном, удушливом ржаче, утыкаясь лицом в ладони. А когда отсмеялся и обернулся на застывшего, моргающего Чонгука, то уже хмуро и с легкой обидой добавил: — И мне в ебало еще прилетело. Чон резко перевел на него нахмуренный, с приподнятой бровью взгляд. Отрезвление приходило слишком быстро и болезненно. — В смысле… че? — Да нет, долбаеб, — закатил глаза Пак и болезненно поморщился, трогая переносицу. — Локтем мне по носу зарядил, когда мы тебя от этого несчастного оттаскивали. — А… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как волна облегчения смешивается со стыдом. — Сорян. Не хотел. Он остался в одной помятой футболке и прошел к своему игровому месту, которое находилось прямо рядом с Дрочером. А раньше там сидела она. Когда капитан остановился рядом с ним, Ухен испуганно отвернул голову и уставился ошеломленным, круглым взглядом в полированный стол, словно ожидал, что Чонгук сейчас и на него переключит свои таланты. Чон, естественно, заметил эти панические колебания периферийным зрением. — Не очкуй, дрочер, — усмехнулся он, с глухим стуком садясь в кресло и пододвигая к себе клавиатуру. — Я дома поссал. Пацаны в випке синхронно закатились в диком, громком ржаче. Даже Тэхен под своим капюшоном издал какой-то утробный, болезненный стон, отдаленно напоминающий смех и затрясся, но лица так и не поднял. Когда все наконец подключились к игре, запустили «Стим» и зашли в закрытое лобби, потянулись долгие секунды ожидания. Они зашли на прак-сервер, на экране замелькали строчки консоли, а в наушниках раздался характерный, глухой звук загрузки карты. В этой минутной тишине, пока шла разминка и все лениво закупали девайсы, Чонгук вдруг содрогнулся в тихом, хриплом смехе и фыркнул, качая головой: — Золотой дождь, блять… Фу. — Ты реально не помнишь это? — подал голос Хосок уже через микрофон. — Не. Вообще ноль. Что пизды ему дал — помню. Как костяшки о его зубы разбивал — как в кино, в деталях. А дальше — темнота. — Я тебя пытался остановить, — снова подал голос Пак, лениво настреливая ботов на разминке. — Вот мне и досталось. Ты в тот момент вообще людей не узнавал. Кабан. Чонгук замолчал. Пальцы бездумно нажимали на клавиши «WASD», заставляя модельку персонажа прыгать на одном месте у текстуры стены на «Inferno». Внутри все сжалось от одного-единственного вопроса, который жег ему горло с самого утра. — Она выходила? — спросил он тихо, но так, что парни сразу поняли, о ком речь.  Разминка в «CS» словно замерла. Чимин с Хосоком переглянулись, обменявшись быстрыми, тяжелыми взглядами, и молча уставились обратно в свои экраны. Чонгук все еще ждал ответа, в упор смотря на Хосока. Тот вздохнул и выкинул тихое, неохотное: — Не выходила. Чон выдохнул облегченно, откидываясь на спинку кресла. Слава богу. Он знал, сука, чувствовал, что она все видела из своего блядского окна — этот взгляд врезался ему в память навсегда. Но он до смерти боялся, что в угаре мог подойти к ней, наговорить еще больше дерьма или лично ей сделать что-то плохое, напугать своими состоянием. Алкоголь творил с ним ужасные, необратимые вещи. Чонгук это знал. Ему вообще пить было противопоказано — с его-то тормозами, которые срывало при малейшем намеке на угрозу тому, что он считал своим. Тренировались они долго, до седьмого пота. Разбирали дефолты, настраивали тайминги флешек, до автоматизма оттачивали выходы на точки. Турнир был завтра, и права на ошибку у них не было. Два раза во время тренировки к ним в випку заходила Мина. Она приносила заказы: энергетики, сэндвичи или влажные салфетки. И Чонгука она обходила подчеркнуто стороной, демонстративно ставя банки на противоположный край стола и даже не глядя в его сторону. Тот лишь хмыкал, качался на кресле и мотал головой — ему было абсолютно, кристально похуй на ее обиды. Он просто сам пару раз вышел из душной комнаты, чтобы взять в автомате в коридоре ледяную банку колы и какой-то протеиновый батончик, лишь бы не пересекаться с ее оскорбленным эго. Все эти бесконечные часы, пока на экране взрывались смоки и трещали выстрелы, на задворках его сознания жила только она. Союн. Мысли о ней душили, не давая нормально дышать. Чонгук думал о том, что ее жизнь, блять, расписана на десятилетия вперед. Ее предки уже все решили, сунули ей это блядское кольцо, пометили, как послушную птицу, и выставили на торги. И самое паршивое — она ведь реально живет с этим придурком Минхо в одной квартире. Они спят под одной крышей. И этот ублюдок почему-то все знает. Он же сам вчера, утирая кровь, сказал, что в курсе всего, что между ними было. Чонгук запомнил это прекрасно, эти слова врезались в мозг каленым железом. Это что, блять, настолько у них доверительные отношения? Они там по вечерам за бокалом вина обсуждают, как Союн трахалась с татуированным геймером в их квартире? Или этот Минхо просто куколд поехавший, которому в кайф утираться чужой спермой, лишь бы сохранить блядский контракт между их семьями и угодить предкам? Фу, блять. Чонгук горько усмехнулся, отпуская мышку, и на пару секунд уткнулся головой в согнутые руки прямо перед монитором, пока шла смена сторон. Он не знал, как все исправить. Чувствовал себя запертым в лабиринте. Да, он наговорил Союн всякого дерьма на эмоциях, наорал, послал. И внутри его упрямая, гордая натура все еще считала, что он прав — он бы не взял свои слова назад, потому что она трусливо побежала обратно в свою золотую клетку. Но ради нее… блять, ради нее он готов был сжечь этот мир. Вот только как? Он поймал себя на абсурдной мысли: а что он вообще скажет ее предкам, если реально придет к ним в дом? Ввалится в их дизайнерскую гостиную в своих рваных джинсах и скажет: «Простите, но мне нравится ваша дочка, можно я буду ее женихом заместо Минхо? Извините, я ее ебал на днях, а потом увидел кольцо на пальце — какого хуя, собственно?» Ну вот что им сказать? Какой нормальный, пусть даже трижды повернутый на деньгах отец доверит свою единственную дочь такому раздолбаю, как он? У Чонгука из активов — только аккаунт в «Стиме», разбитые кулаки и контракт с киберспортивной организацией. Даже учитывая то, что батя у нее поехавший наглухо из-за акций, корпораций и слияний бизнесов — Чонгук в эту схему не вписывался никак. Он был системной ошибкой, вирусом. Просто украсть ее? Посадить на байк и увезти? И куда, блять, они поедут? В дешевый мотель на окраине? Чон подписал жесткий контракт, там такие отступные, что ему до конца жизни не расплатиться. Пока срок не истечет, он не может просто взять, бросить пацанов, свалить в другую страну и начать все с нуля. Ебаная, сука, жизнь. Все завязано на обязательствах, деньгах и чужих правилах. В его личных, влажных и запретных мечтах все было по-другому. Там они жили с ней вдвоем в огромном пентхаусе с панорамными окнами. У каждого — по топовому компьютерному месту, кастомные сборки, дорогие девайсы. Личная кухарка на кухне готовит им стейки, и слуга, чтобы подтирать задницы. Чонгук бы без раздумий взял Союн в свою команду на замену Дрочеру. Она ведь играет божественно, ее макро-мышление и «аим» уделали бы половину про-сцены. Она бы тоже получала огромные призовые, рубилась бы с ними на ланах, кайфовала от игры — ей ведь это искренне нравится, он знает. Они бы завели какого-нибудь дурацкого пушистого котенка, он бы купил ей этот блядский туалетный столик с кучей зеркал и подсветкой, чтобы она раскладывала там свои баночки и красила губы, которые он потом все равно сотрет своими поцелуями. Да все, что угодно, он бы ей купил, заработал бы, расшибся в лепешку, но достал. Вот только… надо ли ей это все? Нужно ли ей его простое, грязное, геймерское счастье?  Или Ли Союн глубоко внутри больше нравится играть в высокосветские игры своих родителей, примеряя фату и строя из себя правильную сучку для высшего общества? От этой мысли внутри становилось так холодно, что хотелось выть. Тренировка наконец закончилась, когда за окнами клуба уже давно стемнело. Парни, уставшие и выжатые как лимоны, начали лениво собираться домой. Дрочер мигом, даже не прощаясь толком, растворился в дверях випки, спеша на метро — социальные взаимодействия за рамками игры давались ему слишком тяжело. А Чимин, звеня ключами от машины, вызвался развезти оставшихся пацанов по домам. — Меня к Тэ, — глухо кинул Чонгук, закидывая рюкзак на плечо, и уверенно подошел к передней пассажирской двери чиминовской ласточки. — Байк надо забрать, соскучился уже. — Э, с хуя ли ты вперед? — тут же подал голос Хосок, выныривая из-за его спины. — Я вообще-то старше, имей уважение к хену! Чонгук раздраженно цокнул языком, закатывая глаза к темному небу. Чимин тихо хихикнул, проходя мимо спорящих парней, обошел машину и сел за водительское кресло, заводя мотор. Тэхен, который молчал почти весь день, потому что его организм все еще пытался переварить вчерашнее соджу, тяжело остановился возле парней, покачиваясь на ветру. Его лицо выражало глубочайшее страдание. Они по привычке начали игру в «камень, ножницы, бумага», чтобы решить, кто займет козырное переднее место. Чонгук показал ножницы. Хосок с азартом тоже показал ножницы. Ничья. Они повернулись к Тэхену, но тот лишь медленно, с каменным, безэмоциональным лицом выставил вперед средний палец, поочередно тыкнул им каждому прямо в лицо и без лишних слов завалился на заднее сиденье, с грохотом хлопнув дверью и моментально отключаясь. Парни лишь переглянулись. — Ладно, давай заново, — выдохнул Хосок, приготовив руку. — Камень, ножницы, бумага... Во втором раунде Чонгук резко выкинул камень, накрывая Хосоковские ножницы. На его уставшем лице наконец появилась хищная, довольная улыбка. — Соси, — коротко кинул он Хосоку, разворачиваясь на пятках. Под разочарованный, цокающий вздох друга Чонгук дернул ручку и вальяжно сел на переднее сиденье, вытягивая длинные ноги и утыкаясь взглядом в лобовое стекло. Машина тронулась, унося их в ночной город.

***

Следующий день. Турнир. Воздух на огромной крытой арене буквально вибрировал от тяжелых басов и бешеного напряжения. Сегодня они играют против «MadDogs». Снова. И эта игра — уже на вылет из турнира, прав на ошибку просто нет. Чонгук прекрасно помнил их прошлую встречу. Точнее, то, как он в щепки разбил ебало их капитану прямо после игры на прошлом турнире, потому что вступился за Союн. Тот ублюдок решил открыть свой грязный, помойный рот в ее сторону, язык у парня оказался слишком длинным и, видимо, совершенно ненужным. Чон тогда знатно его проучил, оставив за собой шлейф из выбитых зубов и разбитых надежд «бешеных псов». Между командами с тех пор натянулась невидимая, враждебная нить, эта тяжелая, удушливая атмосфера ощущалась буквально кожей. Зрители и фанаты тоже прекрасно помнили ту стычку — весь киберспортивный «Твиттер» и «реддит» гудели неделями, поэтому сегодняшней игры ждали больше, чем всех остальных матчей вместе взятых. Кровавая месть, которая должна была решиться на сервере. В прошлый раз «One-tap» одержали уверенную, разгромную победу. И сегодня они были обязаны сделать то же самое. Без вариантов. И без нее. Все парни приехали на уже знакомую площадку за пару часов до начала. В зале вовсю собирались зрители, гул толпы доносился даже сквозь толстые звукоизоляционные стены. Подготовка к запуску официального стрима уверенно шла полным ходом: операторы настраивали свет, аналитики шуршали бумажками в студии.  Пацаны зашли в свою гримерку, чтобы надеть именные джерси с логотипом на спине и хоть как-то настроиться на катку. Чонгук сидел на стуле в самом углу комнаты, отгородившись от мира капюшоном, и тупо, гипнотизирующе пялился в черный, заблокированный экран телефона. Она его игнорирует. Сука, просто тотальный, выжигающий внутренности игнор. Он написал ей ночью. Не сдержал свой порыв, потому что внутри все ломало — он пиздецки скучал по ней. До скрежета зубов, до темноты в глазах. Глубокая поздняя ночь. Парень лежит на кровати в своей полутемной комнате, уставившись в потолок. Сна ни в одном глазу, хотя завтра нужно вставать ни свет ни заря. Завтра — важнейший турнир, победа на котором была важна ему как никогда в жизни. Но стрелки часов упрямо ползли к трем ночи, а он все никак не мог уснуть. Потому что, блять, все мысли до единой были забиты Союн. Она уже давно и окончательно поселилась в его голове. Пробралась под кожу, хозяйничала там, лениво поглаживая и подкармливая его внутреннего зверя. А тот, блядская дрессированная псина, и рад был, виляя хвостиком при одном лишь воспоминании о ее запахе. Как она вообще могла так легко приручить его? Его, который всегда плевать хотел на правила и мораль? Чонгук никогда не знал настоящей любви и никогда к ней не тянулся, считая проявления подобных чувств слабостью. Ему было глубоко плевать на всю эту приторную хуету, политую сладким соусом под названием «розовые сопли». Его идеальный формат отношений до этого момента выглядел просто: классный секс, пообжиматься по углам, когда скучно, уснуть вместе, а утром разбежаться по своим делам, не забивая голову. Это было удобно. Это было безопасно. Но с Союн этот блядский шаблон не работал. Вообще никак. Да и сам он, к своему ужасу, не хотел с ней ничего подобного. С ней хотелось всего и сразу, до конца, до боли в ребрах. Наверное, именно поэтому он со стоном снял телефон с зарядки и зашел в их диалог. Все последние сообщения — сплошное выяснение отношений, сухие огрызки фраз, ругань, взаимная боль и грязь, которую они сами же и развели. Он долго думал, зависнув над клавиатурой. Минут двадцать просто гипнотизировал экран. Печатал одно длинное, злое, оправдывающееся предложение, потом стирал все нахуй. Затем снова строчил что-то сентиментальное — и снова сносил до единого символа. В итоге решил остановиться на самом простом, бьющем под дых: «Прости». Это короткое слово рвало ему грудную клетку изнутри, оно буквально просилось в телефон. Это было чертовски искренне. Настолько искренне, насколько Чонгук вообще был способен. Только вот Союн вряд ли поверит в эту его искренность после того шоу, что он устроил под ее окнами. Да и вообще вряд ли ответит. Скорее всего, даже не прочитает. В сети она была примерно два часа назад — значит, уже спит. Чонгук шумно выдохнул, вышел из диалога, выключил телефон и отложил его в сторону. Он засыпал с глупой, детской мыслью о том, что проснется утром, разблокирует экран и увидит от нее хоть какой-то ответ. Он был бы искренне рад даже простому, привычному «ты идиот». Это бы означало, что она хотя бы думает о нем. Но ответа так и не было. Ни утром, ни сейчас. На главной сцене уже вовсю выставляли игровые места для команд, настраивали компьютеры, и совсем скоро должен был состояться выход. Стрим был запущен, комментаторы бодрыми голосами начали свою работу, разогревая публику. Пока они произносили на трансляции приветственные речи, тима Чонгука по его знаку собралась в тесный круг прямо за кулисами. Чонгук обвел парней тяжелым, сосредоточенным взглядом и начал давать финальные наставления перед игрой: — Так, пацаны. Главное — не ссым, в глаза не долбимся и слушаем исключительно меня. Первые на рожон не лезем, не выебываемся и на личности с этими псами не переходим. Иначе дисквал, а нам он сейчас в хуй не уперся. Нам нужна чистая победа. Дрочер, — Чонгук повернулся к Ухену, который заметно нервничал, — Давай поувереннее. Не первый турик играешь, давай отожги. Может, баба какая-нибудь нормальная тебе наконец даст. Парни дружно хихикнули, немного сбрасывая предстартовый мандраж. Они обменялись крепкими рукопожатиями, подбадривающе похлопали друг друга по плечам, и тут к выходу на сцену как раз подошли ребята из «MadDogs». Капитаны команд лишь сдержанно, с ядовитой ненавистью посмотрели друг другу в глаза и синхронно отвернулись. Остальные ребята из обеих тим сухо, чисто на автомате поздоровались. Пришло время выходить на сцену. Под оглушительные, бурные овации заполненного до отказа зала обе команды вышли под громкие представления комментаторов. Свет софитов слепил глаза. Все уселись по своим местам, натянули девайсы, игра началась. Команда Чонгука стартовала за сторону контр-террористов. И с самого первого раунда у парней все пошло через жопу. Игра откровенно не задалась. Чонгук был тотально отвлечен, другие, напирающие со всех сторон мысли намертво блокировали его фокус. Тэхен безбожно мазал отчего-то, не контролировал спрей и раз за разом психовал, со стуком опуская мышку на коврик. Чимин и Хосок, видя, что капитан выпадает, тоже начинали жестко тильтовать от яростного давления со стороны «MadDogs». Но хуже всех вел себя Дрочер. Он вообще вел себя как прокаженный — играл слишком зажато, руки у него буквально ходили ходуном, позиции занимал максимально нелепые. Обычно Ухен играл чисто, хладнокровно и идеально выполнял свою роль снайпера, а тут... Что, блять, с ним стало? Чон еще перед игрой заметил его странное, полупаническое поведение, но сейчас на сервере это превратилось в катастрофу. Они летели со счетом 1:6. В наушниках стоял сплошной ор. Чонгук, окончательно потеряв самообладание, сорвался на пацанов в микрофон: — Вы че, блять, творите?! Первый раз мышку в руках держите?! Тэ, какого хуя ты не держишь длину? Дрочер, сука! — заорал Чон. — Ты куда флешку кидаешь, уебок?! Ты меня ослепил! Какого хуя ты зажался как целка? Играй шире, блять! Пацаны в ответ тоже начали огрызаться, атмосфера в «TeamSpeak» превратилась в токсичный ад. Вдруг на экранах загорелась надпись: технический перерыв. У противников возникли какие-то проблемы со звуком. Всех парней на эти пару минут отпустили со сцены на перекур. Как только команда зашла обратно в закрытую гримерку, Чонгук тут же сорвался на них, уже вообще не сдерживая накопленную ярость. — Ну вы че, блять?! Говна поели с утра пораньше?! Че это за игра, а? — орал он, расхаживая по комнате. — Нас имеют какие-то ебанаты, которым мы неделю назад кабины ломали всухую! Вы хотите вылететь с турика в первом же раунде? Че стало, сука?! Потом он внезапно замолк. Шумно, тяжело выдохнул пару раз через нос, пытаясь обуздать собственного изверга. Опустился на край кожаного дивана и начал говорить уже тише, спокойнее, но от этого еще весомее: — Бля... Пацаны. Давайте соберемся. Реально, нахуй, пока не поздно. Нам нельзя проебать эту карту. Бабки пиздец как нужны, вы же сами знаете. Чимин, — Чонгук посмотрел на Пака, — тебе нужно матери долги закрыть? Ты не ради этого тут сутками сидишь? А ты, Хосок? Ты же тачку себе нормальную собирался покупать, кайфовать. Мне... мне тоже нужна эта победа, просто ебануто нужна. Дрочер... — Чон повернулся в сторону Ухена, который сидел бледнее смерти в углу. — Возьми себя в руки, чувак. Ты крут, реально крут, один из лучших. Давай без проебов дальше, я же знаю, как ты умеешь играть. Лан, я отойду на минуту, настройтесь. Чонгук резко поднялся и вышел, направляясь в туалет в конце коридора. Залетев внутрь, он закурил прямо там, глубоко затягиваясь едким дымом, чтобы хоть немного поубавить этот сумасшедший пыл и успокоить разыгравшиеся нервы. Рука сама, чисто на автомате, снова потянулась к карману за телефоном. Он опять зашел в их диалог с Союн. И, наверное, лучше бы он этого не делал. Тот самый короткий текст «прости» все еще горел серым цветом. Она даже не прочитала его сообщение. Две блядские серые галочки. Внутри снова поднялась волна удушливой злости напополам с обидой. Он каждый раз, глядя на этот экран, порывается удалить это сообщение к чертям собачьим, чтобы не выглядеть жалко, но в последний момент останавливает себя. Потому что это тупо. Она все равно уже увидела всплывающее уведомление, не могла не увидеть за весь день. Просто сознательно игнорирует. Если, конечно, она сейчас не занята во всю подготовкой к этой блядской свадьбе вместе со своим Минхо... Вот блять. Чонгук зло раздавил окурок о край железной урны и смыл его в унитаз. Пару раз интенсивно поразмахивал руками перед зеркалом, разминая плечи, будто это могло помочь выбить из головы дурь, и быстрым шагом вышел, направляясь сразу на сцену. Он сел в свое геймерское кресло, натянул тяжелые наушники. Парней на сцене еще не было — они, видимо, допивали кофе в гримерке. До начала игры оставалось буквально полминуты, админ уже давал знак готовности. Постепенно за кулисами послышались шаги. Парни возвращались, один за другим усаживаясь на свои места под прицелом камер. Игровое место Дрочера находилось по правую руку, прямо рядом с Чонгуком. Чон сидел, зажав кнопку Tab и изучая статистику, как вдруг периферийным зрением заметил, что кресло соседа отодвинулось. Но почему, блять, когда он сел в свое кресло, Чонгук почувствовал носом не привычный, кислый запах пота, а тонкую, до боли знакомую, любимую ебучую ваниль?