ненавижу, что ты попадаешь

Час назад.

Тихий стук в дверь, за которым последовал резкий трезвон звонка, бесцеремонно нарушил уютную тишину кухни. Чон Мисон вздрогнула и удивленно обернулась в сторону коридора. Гостей она не ждала. — Чонгук! — позвала она сына, но из глубины квартиры не донеслось ни звука. Женщина вздохнула, покачав головой. Значит, опять засел в своих наушниках, выкрутив громкость на максимум, и ни черта не слышит вокруг. Да и вряд ли это к нему — своих друзей он обычно встречал. «Кого занесло…» — пронеслось в голове. Вытирая мокрые руки о фартук, Мисон направилась к двери. Но то, что она увидела, открыв замок, заставило ее на мгновение лишиться дара речи. На пороге стояла Союн. Она выглядела так, будто только что сбежала с собственного праздника, который обернулся катастрофой. Длинное расстегнутое пальто, сапоги на высоких каблуках, дорогая сумка в бессильно опущенной руке — образ идеальной девушки из высшего общества, если бы не лицо. Глаза Союн были красными от слез, по щекам тянулись соленые влажные дорожки, а тушь кое-где потекла мелкими темными пятнами. Но даже в таком виде, с этим затравленным и болезненным взглядом, она оставалась пугающе красивой. Мисон только и смогла, что широко распахнуть глаза. Брови взлетели вверх, и она несколько секунд просто смотрела на незваную гостью, не в силах вымолвить и слова. Опомнившись и осознав, что слишком долго держит девушку на пороге, она поспешно отступила в сторону, приглашая ее войти. — Господи, Союн… что случилось? — шепотом спросила женщина, закрывая дверь. Она впервые видела ее в таком состоянии. Обычно сдержанная, холодная и образцовая Союн сейчас казалась надломленной. В голове женщины сразу всплыли те обрывки признаний, которыми с ней втайне делилась Хари — мать девушки. Брак по расчету, контракты, любовь по документам, огромные деньги… Все то, что должно было обеспечить «блестящее будущее», сейчас выглядело как тяжкое бремя и заметно сказывалось на состоянии девушки. — Сегодня была роспись, — почти безжизненно произнесла Союн. Она начала стягивать сапоги, едва удерживая равновесие. Голос звучал ровно, пугающе спокойно, словно внутри нее все выгорело дотла. Она подняла взгляд на Мисон, и в ее глазах отразилась такая неприкрытая, тихая мольба, что у женщины сжалось сердце. — Хочу увидеть Чонгука… — она запнулась, судорожно выдохнув. — Можно?

Сейчас.

Тишина в комнате казалась почти осязаемой. Они лежали на смятых простынях, переплетясь ногами, обессиленные и опустошенные. Эта усталость была приятной, тягучей — из тех, ради которых Чонгук готов был изматывать себя каждый чертов день. Союн лежала у него на груди, почти не дыша. Она застыла, уставившись в стену пустым, остекленевшим взглядом. Чонгук лениво перебирал ее тонкие пальцы, чувствуя кожей их тепло, и прокручивал в голове последний час. То, в каком состоянии она пришла. Ее лихорадочные, почти механические движения, ее глаза — в них не было искры, только какая-то притупленность. Будто она была под чем-то. Под какими-то сильными таблетками, выжигающими эмоции. На психотропных она, что ли? Да ну, бред… Он продолжал задумчиво теребить ее ладонь, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое и холодное. Металл. На безымянном, блять, пальце. Чонгук замер. Мысли, до этого плавно текущие в голове, сменились резким ударом осознания. Вопросы отпали сами собой, оставляя после себя жгучую горечь. Он резко, почти грубо, притянул ее руку к своему лицу. Глаза впились в тонкий ободок золота с вызывающе дорогим камнем. Чонгук не был экспертом в ювелирке, но одного взгляда хватило, чтобы понять — эта побрякушка стоит целое состояние. И символизирует она конец всего. Союн вздрогнула от его резкого движения. Транс разбился. Она приподняла голову, опасливо и затравленно глядя на парня. Его пальцы болезненно сжимали ее ладонь до белых пятен, а брови сошлись у переносицы в одну гневную линию. Лицо Чонгука исказилось от непонимания, которое стремительно перерастало в ярость. — Это что?.. — хрипло, почти шепотом выдавил он, не отрывая взгляда от кольца. Союн молчала. В комнате снова повисла эта удушливая тишина. А что тут скажешь? И зачем, если это клеймо на ее пальце кричало громче любых признаний? Чонгук перевел взгляд на нее, ожидая хотя бы слова. Когда стало ясно, что она так и будет хлопать ресницами, он раздраженно и горько усмехнулся. — Заебись, Союн… Поздравляю, че, — ядовито выплюнул он, буквально сбрасывая ее с себя. Он резко поднялся с кровати, стараясь даже не касаться девичьей кожи, которая еще мгновение назад казалась единственным спасением. Схватил футболку с пола, остервенело натягивая ее через голову. — Чонгук, это… — наконец выдавила она, присаживаясь и прикрываясь краем одеяла. — Что? — он обернулся к ней, и его взгляд был подобен удару. — Папочка сказал — дочка сделала? Она сжалась, наблюдая за его резкими, полными злобы движениями. Чонгук подхватил ее рубашку и швырнул прямо ей в лицо. Следом с грохотом отлетел стул, врезавшись в стол. — Ты же знал об этом, — тихо выдохнула она, обнимая себя руками, словно пытаясь защититься от его гнева. — Знал! — рявкнул он, останавливаясь у края кровати и нависая над ней. — Да, я знал, что этот цирк планируется. Но я, блять, не знал, что ты реально на это пойдешь. — А что я должна была сделать?! — Сказать «нет», Союн! Как минимум! — взорвался парень, и в его голосе послышался надрыв. — Мы же… блять, мы договаривались. Ты обещала, что найдешь выход, ты божилась, что этого не будет… И че в итоге? Приперлась ко мне с ебучим кольцом на пальце и отсосала? Ради чего? Союн зажмурилась, втягивая голову в плечи. Его слова были пропитаны ядом, они резали без ножа. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не разнести здесь все к чертям. Или не ударить ее. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу пойти против их воли… — ее голос дрожал, но она упрямо продолжала стоять на своем. — Да, я прекрасно знаю! — выплюнул он ей в лицо, кривя губы в презрительной усмешке. — Знаю, что ты просто послушная дура. Пляшешь под их дудку, потому что так проще. У тебя же нет своего мнения, Союн. Нет яиц, чтобы заявить о себе. Ты просто кукла в их красивой жизни, и тебе, видимо, это в кайф. Союн застыла, глядя на него испуганными глазами. Она не ждала, что он прижмет ее к груди и скажет, что все будет хорошо. Она знала, что за честность придется платить. Она намеренно не сняла это блядское кольцо, не хотела врать ему в такой момент. Но почему сейчас от его слов так невыносимо больно? Почему кажется, что весь мир, включая его, обернулся против? Почему никто не понимает ее… Союн молча поднялась. Дрожащими руками она натянула рубашку, путаясь в пуговицах. Ей хотелось кричать, хотелось ударить его, а потом прижаться к его горячему телу и вымолить прощение. Алкоголь еще шумел в голове, но остатки трезвого разума кричали одно: «Уходи. Уходи, пока вы не уничтожили друг друга окончательно». Чонгук стоял у стола, прислонившись к нему бедрами и скрестив руки на груди. Он молча наблюдал за каждым ее движением, и этот взгляд прожигал спину насквозь. Союн поправила одежду, стянула разорванные остатки чулка и точным, злым жестом кинула их в мусорное ведро под его столом. Она прошла совсем рядом с ним, ощущая его запах, его жар, но не смея поднять глаз. Девушка медленно дошла до двери, положила руку на ручку и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она ждала. Ждала, что он окликнет, остановит, скажет, что это просто гнев. Но за спиной была только болезненная тишина. — Че застыла? — хмыкнул он, и в этом звуке было столько холода, что у нее подкосились ноги. Союн обернулась, ее губы дрожали. — Ты серьезно? — тихо спросила она. — Ты просто вот так позволишь мне уйти? После всего? — Да, — отрезал он, и его взгляд стал стальным. — Вали в свою счастливую семейную жизнь, эгоистка. Ты нихуя не делаешь, чтобы быть со мной, только плачешь и жалуешься. Если ты думаешь, что я согласен на роль твоего любовника, который будет втихаря потрахивать, пока муж на работе — то нет, блять. Ищи себе другого долбаеба. Союн смотрела на него, и новые слезы жгучими дорожками покатились по щекам. Она больше не скрывала своей боли. — Какой же ты… мудак, Чонгук, — выдохнула она сквозь щемящий ком в горле, затем резко распахнула дверь и вышла, хлопнув ею так сильно, что во всей квартире задрожали стекла. Союн вышла в коридор, едва видя путь перед собой из-за пелены новых слез. Ноги казались ватными, а каждый вдох давался с трудом, словно легкие заполнили стеклянной крошкой. Она замерла, когда боковым зрением уловила движение на кухне. За столом, в неярком свете кухонной лампы, сидела Чон Мисон. Женщина неподвижно смотрела в одну точку, сжимая в руках давно остывшую кружку чая. Союн обдало волной ледяного осознания: его мама вернулась. И, судя по ее поникшим плечам и выражению лица, она слышала все. Каждое грязное слово сына, каждый выкрик, каждую секунду их болезненной перепалки. А может… и то, что было до этого. В другое время Союн сгорела бы со стыда. Она бы начала извиняться, пытаться сохранить лицо, оправдываться. Но сейчас внутри была лишь выжженная пустыня. Сил не осталось даже на то, чтобы просто кивнуть. Она лишь на мгновение задержала на женщине тяжелый, полный немой боли взгляд и прошла к выходу. Пальцы не слушались, когда она вцепилась в свои сапоги. Мисон тут же подскочила с места. Подойдя ближе, женщина мгновенно заметила свежие мокрые дорожки на ее лице. Спрашивать было не нужно — стены в квартире не были настолько толстыми, чтобы скрыть тот яд, который они только что выплескивали друг в друга. Материнское сердце Мисон болезненно сжалось. Она помнила, в каком состоянии Союн пришла сюда час назад, но сейчас… сейчас она уходила в еще более жутком. Словно из нее выбили последнюю опору. Женщина не пыталась ее остановить, понимая, что сейчас любые слова или объятия будут лишними. Она просто стояла чуть поодаль, наблюдая, как Союн, всхлипывая и дрожа всем телом, пытается застегнуть молнию на сапоге. Рубашка была заправлена небрежно, волосы спутаны, а в каждом движении сквозило такое отчаяние, что воздух в прихожей казался наэлектризованным. Когда Союн набросила пальто и коснулась ручки двери, готовая сбежать в холодную реальность, Мисон тихо, почти умоляюще произнесла: — Не злись на него, дочка… — голос женщины дрогнул. — Он на эмоциях. Ты же знаешь его… он сначала говорит, а потом думает. Поговорите позже, когда все утихнет. Союн застыла. Она не обернулась, лишь сильнее сжала металлическую ручку, и ее плечи мелко задрожали. — Нет. Это бесполезно, — выдохнула она так тихо, что Мисон пришлось прислушаться. — Мы только и делаем, что уничтожаем друг друга. Она замолчала на секунду, собирая остатки самообладания, а затем добавила, и в этом шепоте было столько честности, что он прозвучал громче тех криков из комнаты: — Но я все равно его люблю. Дверь открылась и тут же закрылась с глухим стуком, отрезая девушку от квартиры. Мисон осталась стоять в пустом коридоре, ошарашенно округлив глаза. Это признание, брошенное напоследок, ударило ее сильнее, чем вся их предыдущая ругань. В этом «люблю» было столько обреченности и горечи, что по коже пробежал мороз. Бедные дети…

***

Когда дверь за Союн захлопнулась, в комнате стало так тихо, что Чонгук услышал собственный пульс — рваный, бешеный, отдающий в виски тяжелыми молотами. Его штормило. Накрывшая волна ярости была такой плотной, что воздух в легких превратился в раскаленный свинец. Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки так, что костяшки белели, а ногти больно впивались в ладони. Эта сука расписана. Официально. По документам. У нее на пальце ебаное кольцо, символ ее принадлежности другому, а у него в груди — дыра размером с воронку от бомбы, края которой все еще дымились и осыпались внутрь, отравляя все живое. Он пытался понять ее. Клялся себе, что будет терпеливым, что даст ей время. Но как, блять? Как можно добровольно пойти в этот ад? Как можно поставить свою подпись под приговором, позволить какому-то левому мудаку надеть на свой палец золото, когда ты только что... когда ты любишь другого? Или не любишь? Эта мысль ударила под дых, заставляя его согнуться. А если все это время он был просто удобным способом спустить пар? Если вся эта ее «невозможность пойти против воли отца» — просто отмазка, чтобы не терять комфортную жизнь? — Блять, — Чонгук с размаху ударил по столу, так что монитор жалобно звякнул, а колонки едва не полетели на пол. Если дело в деньгах, в гребаных отцовских счетах и страхе остаться без брендовых шмоток — то это самая тупая причина, которую можно было придумать. Чонгук не был нищим пацаном с окраины, он достаточно рубил на турнирах и стримах сейчас, чтобы она ни в чем не нуждалась. Да он все бабки готов был сливать только на нее, если бы она только захотела, если бы она хоть раз выбрала его, а не свою золотую клетку. Но она сделала свой выбор. От одной мысли о том, что она сейчас вернется в квартиру к другому мужчине, что они делят одну кухню, одну гостиную, и хрен знает вообще, чем они занимаются наедине, у Чонгука до боли свело челюсть. Она — его Союн — живет с кем-то официально, а с ним, с Чонгуком, может видеться только как воровка, прячась по углам и смывая его запах перед возвращением «домой». Ахуенно придумала. Просто огонь. Гнев вытеснил все остальные чувства, превращая его в сгусток оголенных нервов. Ему нужно было убраться отсюда. Прямо сейчас, пока он не разнес эту комнату в щепки. Чонгук начал остервенело натягивать на себя худи, едва не разрывая ворот, влез в штаны, не глядя на то, как они сидят. Он схватил телефон, рюкзак, в котором вечно валялся всякий хлам, и мертвой хваткой вцепился в ключи от байка. Металл обжег ладонь холодом, возвращая капельку контроля. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что звук разлетелся по всей квартире коротким выстрелом. Мисон все так же сидела на кухне. Она не шевелилась, не пила чай — просто сидела в полумраке, не сводя с сына тревожного, все понимающего взгляда. Чонгук даже не повернул головы в ее сторону. Он прошел мимо, как таран, сметая на своем пути тяжелую атмосферу дома. Быстрым, дерганым движением натянул кроссовки, сорвал с вешалки бомбер. Каждое его действие было пропитано агрессией и желанием сбежать от этой удушающей правды. Входная дверь захлопнулась за ним с тем же грохотом, окончательно обрывая нить сегодняшнего вечера. Мисон вздрогнула от этого звука, глядя на закрытую дверь. Тишина, воцарившаяся в квартире, была страшнее любого скандала. Она медленно выдохнула, понимая, что сегодня — а может, и следующие несколько ночей — она не уснет, пока не услышит рев мотора под окнами и звук ключа в замке. Если ее сын вообще захочет возвращаться туда, где его так больно ударили в самое сердце.

***

Чонгук с силой натянул шлем, едва не оторвав ремешки, и до упора крутанул ручку газа. Мотор взревел, выплевывая всю его ярость в ночной воздух, и байк рванул с места, оставляя после себя запах жженой резины и холодную ярость. Ледяной ветер бил в визор, пробирался под куртку, но Чонгуку было плевать. Скорость всегда была его анестезией — чем быстрее он летел по ночным трассам, тем тише становились голоса в голове. Но сегодня анестезия не сработала. Сидя на своем «звере» — байке, на который он впахивал месяцами, не веря собственной удаче, когда наконец забрал его из салона — он вдруг отчетливо, до галлюцинаций, почувствовал ее. Фантомное присутствие Союн за спиной. Ему казалось, что ее бедра сжимают его бока, а тонкие пальцы до белых костяшек впиваются в его торс, стараясь удержаться на крутых поворотах. Он почти чувствовал жар ее тела, прижатого к его спине. — Сука… — прорычал он сквозь зубы. Она была везде. В каждом вдохе, в каждом звуке мотора. Куда ему спрятаться, если она проросла в нем самом? Надежда на то, что покатушки собьют пыл, рассыпалась в прах — она достала его даже на скорости. Про компьютерные игры и думать было тошно — с «CS» все началось, и теперь каждый клик мышки ассоциировался с ее смехом или ее холодом. Оставался только один проверенный способ выключить мозг. Чонгук резко сбавил скорость и свернул на пустую парковку круглосуточного супермаркета. Оставив байк на подножке, он сорвал шлем и, не глядя по сторонам, вошел в магазин. Маршрут был изучен до автоматизма: нужные полки, пара минут — и вот уже в его черном рюкзаке гулко и тяжело зазвенело стекло. С тобой так и спиться можно, Союн. Пить одному было опасно. Он знал, что как только первая порция алкоголя ударит в голову, его потянет к ней. Он сорвется, приедет, разнесет ее новый «семейный очаг» к чертям собачьим. Ему нужен был свидетель. Кто-то, кто удержит его от тюрьмы или морга. Он черканул в общий чат парней: Чонгук: Кто свободен? Хата пустая есть? Ответ прилетел почти сразу: Тэхен: Я один. Планов ноль. Заваливайся. Это было первое сообщение в чате после того, как Чонгук позорно слился с катки пару часов назад. Парни наверняка уже обсосали эту тему, строя догадки, какими такими «важными делами» занят их топ-фраггер. Через двадцать минут он уже стоял на пороге у Тэхена. Тот открыл дверь с недоуменным лицом, явно собираясь подколоть друга за внезапный визит, но Чонгук молча прошел мимо, стягивая рюкзак с плеча. Когда Ким услышал характерный звон бутылок, он лишь закатил глаза и тяжело вздохнул. — Че за праздник? — хмыкнул он, закрывая дверь. Чонгук проигнорировал «шутку», лишь злобно усмехнулся углом рта и упал на диван в гостиной. Не тратя времени на стопки, он достал бутылку соджу, сорвал крышку и сделал несколько больших, обжигающих горло глотков. Сожмурился. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Тэхен застыл в дверном проеме, сложив руки на груди и вопросительно глядя на друга. — Так что за повод? Или у тебя это уже в обязательное расписание вошло? — Тэхен специально подначивал его, потому что в последнее время Чонгук слишком часто искал спасения на дне бутылки. — Она расписалась, — угрюмо буркнул Чон, уставившись в пол, и многозначительно потряс безымянным пальцем.  Ким замер. Напряжение в комнате стало почти физическим. Все они знали, к чему идет дело, все понимали, что Союн не пойдет против семьи, но слышать это вот так, в лоб… Тэ понимал — сейчас Чонгука бесполезно лечить моралями. Сейчас его нужно просто уложить спать живым. Так было проще — напоить в хлам и предостеречь от глупостей. Главное — самому не накидаться вместе с ним, чтобы не пропустить момент, когда Чонгук решит, что он супермен.

Три часа спустя.

— Хосок, навали волюме! — пьяным, заплетающимся языком выкрикнул Чонгук с заднего сиденья машины. Тэхен, сидевший рядом и находящийся в таком же разобранном состоянии, заржал в голос, глупо хлопая в ладоши и пытаясь пританцовывать. Музыка не прибавлялась, и Чонгук, выругавшись, сам полез вперед. Под нервные вздохи Чимина, который был единственным трезвым за рулем, и смешки Хосока на пассажирском, Чон повалился между передними сиденьями, пытаясь попасть пальцем в магнитолу. Когда салон оглушил жесткий бас «2pac — Changed Man», он с довольной рожей откинулся назад и начал вместе с Тэхеном дергаться под ритм, воображая себя гангстером из гетто. Тут в кармане Чонгука пискнуло уведомление. Он достал телефон, щурясь на яркий экран. — О, мама пишет, — усмехнулся он, едва попадая глазами на буквы, щурясь. — «Ты где?». Где-где… в пизде я, мам, —горько  хмыкнул он, отбрасывая телефон на сиденье. Тэхен зашелся в новом приступе хохота. Чимин со вздохом переглянулся с Хосоком и убавил звук, чтобы не сойти с ума от этого балагана. — Че за праздник? — фыркнул Чимин, глядя в зеркало заднего вида на этих двоих. — Праздник жизни, дружище! — проорал Чонгук, а потом вдруг резко затих, привалившись головой к стеклу. — Иди нахуй, просто вези. Хосок и Чимин недоуменно переглянулись, но тут Тэхен, решив, что скрывать больше нет смысла, пихнул Чонгука в бок и выпалил: — Да Союн теперь с кольцом на пальчике! Наша принцесса официально «занята». А Чон теперь… кто он теперь? Хуй его знает… Парни вскинули брови. То, что Чонгук страдает из-за Союн, не было секретом, но масштаб катастрофы они осознали только сейчас. Чимин посмотрел на навигатор. Вбитый адрес вел в один из самых элитных, закрытых районов города. Догадки начали медленно проникать в голову, и он уже пожалел, что согласился на эту авантюру. Но было поздно — машина уже заезжала в тихий, пафосный двор, где каждый фонарь светил слишком ярко для тех, кто приехал сюда с разбитым сердцем и перегаром. — Чон… что за адрес? Нахрена мы здесь? — спросил Пак, притормаживая у высокого забора. Чонгук поднял голову, и в его пьяном взгляде на мгновение промелькнула та ярость, с которой он уезжал из дома. — Там… надо, — хмыкнул он, хватаясь за ручку двери. — Поздравить молодоженов. Машина остановилась, и Чонгук буквально вывалился из нее, едва удерживая равновесие. На улице стояла приятная тишина элитного района, которая обычно предвещала что-то паршивое. Ни души. Только редкие пятна света в окнах высоток и холодный свет фонарей, отражающийся в идеально чистом асфальте. Чонгук обвел двор мутным, тяжелым взглядом. Он искал глазами их окна, пытаясь угадать, за каким из них Союн сейчас зализывает раны, но взгляд запнулся о кое-что другое. Серый металл, пафосные номера, литые диски, которые блестели так ярко, что слепили даже в темноте. «Мерс» Минхо. Дома, сука. Значит, они там вместе. В этой уебищной квартире, которую Чонгук ненавидел всем сердцем. Ярость вспыхнула с новой силой, выжигая остатки рассудка. Чон резко, почти бегом, двинулся к машине и начал остервенело, со всей дури пинать по колесам. Глухую тишину двора тут же вспорол истошный, надрывной вой сигнализации. Чонгуку было плевать. Ему хотелось, чтобы этот звук вывернул наизнанку всех спящих ублюдков в этом доме. Особенно самого главного ублюдка. Он ядовито усмехнулся, чувствуя давящую тяжесть внизу живота. Весь выпитый ранее алкоголь требовал выхода, и в его затуманенный мозг пришла идея, настолько дикая и грязная, что в трезвом виде он бы покрутил пальцем у виска. Но сейчас... сейчас тормозов не существовало. Шатающейся, вызывающей походкой он подошел вплотную к водительской двери, на ходу расстегивая ширинку джинсов. Руки подрагивали, но не от холода, а от предвкушения. Он начал опорожняться прямо на блестящий серый кузов «мерседеса». Жидкая струя с шумом ударила в металл, стекая по дверце на дорогущие диски и резину. Чонгук «настроил прицел» чуть выше, методично помечая территорию, заливая кузов машины, которая стоила больше, чем все, что у него было. Тэхен, выбравшийся из машины следом, согнулся пополам от хохота, хлопая в ладоши, как на лучшем концерте в жизни. Хосок, не теряя времени, вытащил телефон и начал снимать происходящее, давясь смешками. Чимин же, нахмурившись, двинулся к другу, чтобы прекратить этот позор. — Эй! Ты совсем головой двинулся?! — внезапный голос со стороны подъезда заставил Чонгука замереть. Этот тембр он узнал бы из тысячи — правильный, поставленный, раздражающий до зуда в деснах. Кан Минхо. Чонгук медленно повернулся к нему всем корпусом, не отвлекаясь от процесса. Последние капли прилетели прямо на начищенные тапочки Минхо, который застыл в нескольких шагах. — Ой, сорян, бро, — насмешливо выдавил Чон, стряхивая остатки прямо на его обувь. Он нарочито медленно, глядя Минхо прямо в глаза, спрятал свой орган и застегнул ширинку. В его взгляде не было ни капли стыда — только голая, дикая наглость. Минхо остолбенел. На его лице читалась такая брезгливость, будто он только что вступил в чан с дерьмом. По уровню унижения — это было еще хуже. Чимин застыл рядом, приоткрыв рот от шока. Со стороны парковки донеслось восторженное «А-ху-еть!» от Тэхена. — Ты... что ты себе позволяешь? — с трудом выдавил Кан, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. Чонгук сунул руки в карманы, слегка покачиваясь, и подошел к нему почти вплотную. Запах перегара ударил Минхо в лицо, заставляя того поморщиться. — Я? — хмыкнул Чонгук, обдавая его ядовитым дыханием. — «Помыл» твою тачку, прикинь? Посягнул на святое. Он сделал паузу, и его глаза опасно сузились, впиваясь в сверкающее под фонарем кольцо на пальце Минхо. — Как и ты на мое, — прошипел он так тихо, что услышал только Кан. Минхо тяжело выдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание и тот самый тон взрослого и рассудительного человека. Он мгновенно уловил суть его слов.  — Это не дает тебе права вести себя как животное, Чонгук. Твое поведение только подтверждает, что ты абсолютно незрелый и опасный для общества человек. Уходи, пока я не вызвал полицию. Чон приподнял бровь, толкнул щеку языком и мотнул головой, издав короткий смешок. — Ебать ты... тип, — выдал он, не найдя другого слова. Пак попытался вмешаться, схватил Чонгука за локоть и потянул назад. — Чон, хорош, поехали отсюда. Это уже лишнее. Но Чонгук грубо оттолкнул руку друга. Его взгляд был прикован к Минхо, который продолжал свою лекцию: — Ты только портишь ей жизнь. Если ты действительно испытываешь к Союн хоть какие-то чувства, ты должен принять ситуацию и оставить ее в покое, а не устраивать этот цирк... — Завали, ублюдок! — прервал его Чонгук. В следующую секунду он резко кинулся вперед. Кулак прилетел четко в челюсть. Звук удара был сухим и коротким. Губа Кана мгновенно лопнула, и по подбородку потекла густая, темная кровь. Минхо отшатнулся, хватаясь за лицо, в его глазах вспыхнуло искреннее и болезненное непонимание. Чонгук почувствовал, как по венам разливается сладкое, обжигающее тепло адреналина, смешанное с горьким осадком соджу. Как же долго, сука, он мечтал об этом хрусте. О том, как его кулак, сбитый в кровь, встретится с этой холеной, идеальной физиономией. Внутри все клокотало — дикая, первобытная радость от того, что он наконец-то разрушил эту тишину. Он снова двинулся на противника, готовый вцепиться в глотку, вырвать этот кусок «красивой жизни» вместе с мясом, но Чимин мертвой хваткой вцепился в него со спины. — Пусти, сука! — взревел Чонгук, извиваясь в руках друга. Его штормило от собственной беспомощности. Эта ярость была грязной, липкой, она воняла перегаром и мочой, которой он только что пометил территорию. Ему хотелось не просто драки — ему хотелось уничтожения. Чтобы Минхо захлебнулся своей правильностью, чтобы его кровь смешалась с той грязью, в которой Чонгук варился последние недели. — Ты посмотри на него! — орал Чон, брызжа слюной и едва не заезжая локтем в лицо Чимину. — Смотри на этого уебка! Схавал, да?! Знаешь, как она стонет под моим весом? Знаешь, как она дрожит, когда я ее касаюсь?! А ты... ты просто кошелек с кольцом на пальце, ебаная мебель в ее жизни! Его несло. Каждое слово вылетало изо рта вместе с ошметками собственной души. Он ненавидел Минхо за его спокойствие, ненавидел Союн за ее выбор, но больше всего он ненавидел себя — за то, что даже сейчас, обдавая все вокруг этой желчью, он продолжал захлебываться любовью к ней. Это было мерзко. Это было жалко. Чон дернулся так сильно, что они с Чимином едва не повалились на асфальт. В глазах стояла красная пелена, а во рту был привкус железа. Он хотел видеть, как Минхо сломается. Хотел довести его до такого же скотского состояния, в котором был сам. — Я ее вывернул наизнанку сегодня, слышишь ты?! — его голос сорвался на хриплый, надрывный лай. — Пока ты ждал свою законную жену к ужину, она скакала на моих коленях! Она скулила от моего члена, а не от твоих ебаных перспектив! Он рвался вперед, игнорируя боль в плечах, которые Чимин сжимал почти до хруста. Чонгуку нужно было еще одно мгновение, еще один удар, чтобы окончательно утопить этот вечер в крови и позоре. Ему было плевать на последствия, плевать на полицию, плевать на все. Он был зверем, которого загнали в угол и заставили смотреть, как у него забирают единственное, ради чего стоило дышать. И сейчас этот зверь хотел только одного — чтобы всем вокруг было так же больно, так же тошно и так же грязно, как ему самому. В пылу борьбы он случайно заехал локтем Чимину по носу. Тот на мгновение потерял хватку от боли, и Чону хватило этой секунды. Он снова набросился на Минхо, впечатывая тяжелый кулак ему в живот. Кан согнулся, хватая ртом воздух, а Чонгук схватил его за воротник, удерживая на ногах. Он брезгливо сморщился, когда чуть не задел ту самую штанину, которую сам же минуту назад пометил. Чонгук притянул его к себе и начал яростно шептать прямо в ухо, обжигая ядом: — А я ебал ее, слышишь? Представил? Прямо в твоей, сука, квартире. На ее рабочем столе, в вашей ебаной комнате... а потом и на вашей кровати. И сегодня ебал. Пришла ко мне, а не к своему «муженьку»... Она стонала мое имя, пока ты, наверное, счета свои бесконечные проверял. Минхо внезапно затих. Он перестал сопротивляться. — Я знаю, — тихо произнес он. Это не прозвучало горько или обидно. Это прозвучало как сухая констатация факта, такая обыденная, что Чонгук на мгновение завис, нахмурившись. — Что ты сказал? — переспросил он, сильнее сжимая ворот. И тут Чон невольно кинул взгляд на раскрытое окно в доме и застыл. Там стояла она. Обнимала себя руками, кутаясь в какую-то шаль, и смотрела прямо на них. Свет фонаря падал так, что он отчетливо видел одинокую слезу, медленно стекающую по женской щеке. Ее лицо было бледным, застывшим, как маска, в которой смешались выжженная обида, стыд и такая бездонная усталость, от которой Чонгуку стало физически тошно. Захотелось тут же выблевать все внутренности. — Ты ведешь себя некрасиво, Чонгук, — продолжал Минхо, и теперь его голос звучал почти сочувственно, что бесило еще сильнее. — Ты делаешь ей больно прямо сейчас. Поступаешь как идиот и подрываешь последнее доверие. Если ты ее любишь — то должен быть рядом, когда ей тяжело, а не втаптывать ее в грязь своим эгоизмом. Посмотри на нее. Ты думаешь, ей сейчас нужен этот мордобой под окнами? Чонгук больше не слышал его. Эти правильные, логичные и, сука, ненужные ему слова пролетали мимо ушей, превращаясь в белый шум. Его хватка на воротнике Минхо ослабла. Все чувства, вся ярость и алкогольный угар разбились об этот взгляд из окна. Как долго ты смотришь? Он стоял в этой грязи, которую сам же и развел, а она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было любви. Там была только пустота, которую он сам же и углубил каждым своим сегодняшним действием. Союн медленно отвернулась и скрылась в глубине комнаты, задернув тяжелую штору.