Тебе не идёт белый

Задание пронеслось унизительно быстро, оставив после себя лишь горьковатый привкус несоответствия между ожидаемой угрозой и жалкой реальностью. Сперва они отправились в указанное место. Оно и вправду оказалось приманкой — унылой, предсказуемой, словно взятой из учебника для начинающих провокаторов. Их окружили почти сразу. Выяснилось, что «Пламя Феникса» не теряло времени даром и заключило временный союз с одной из местных шаек. Но те, едва увидев два знакомых, до боли узнаваемых лица, тут же побледнели, бросили оружие и растворились в окружающем ландшафте, не желая становиться пушечным мясом в чужой игре. Среди ребят из «Пламени» не оказалось никого, кто мог бы всерьез усложнить им жизнь. Один, жалкий телепортер, не способный переместиться дальше чем на двадцать метров, был обезврежен Чуей меньше чем за минуту — тот просто дождался его очередного прыжка и встретил ударом в солнечное сплетение, от которого парень сложился пополам, хватая ртом воздух. Второй, чья способность превращать запахи в вещества звучала потенциально интересно, даже не успел толком ее применить. Дазай, зевнув, обнулил его дар, оставив бедолагу в недоумении посреди клуба безвредного аромата жасмина. Их лидер, тот самый «могучий» пиромант, оказался пустозвоном и клоуном. Способность — контролировать огнь — была сильной на бумаге, но на практике он умел лишь швыряться огненными шарами, словно переросток, застрявший в детской фантазии. С ним Чуя возился минут семь, большей частью уворачиваясь от беспорядочных атак, пока не поймал тот самый момент усталости и недовольства, чтобы повалить его на землю. Допрос был уже не нужен. Парень не дожил до него. В самый разгар схватки, когда ярость уже кипела в жилах, Чуя вдруг вспомнил о тех самых «доброжелательных» письмах, что пришли на имя босса. Вспомнил оскорбления, прямые угрозы. И без всякого зазрения совести, с холодной, методичной жестокостью, он впечатал его голову в землю. Раз за разом. Пока хруст костей не слился в одну монотонную симфонию, а лицо не превратилось в лепешку — отвратительное месиво из плоти, осколков костей и липкой грязи. Хотя, если быть точным, напомнил ему о письмах не он сам. Это сделал Дазай. Он вообще вел себя откровенно странно на протяжении всей стычки. Стоя в стороне, он целенаправленно, с хитрой ухмылкой, бросал колкости в самые неудобные моменты, сбивая концентрацию Чуи. И эти слова, ядовитые и точные, заставляли удары Чуи становиться менее выверенными, но куда более яростными, грубыми, почти животными. Именно Дазай, с наслаждением растягивая слова, прошептал ему на ухо, пока тот уворачивался от очередного огненного шара: «А помнишь, те милые письмеца, что они посмели отправить Мори? Такое неуважение... просто душа разрывается». Саркастично тянул он. И Чуя, уже почти теряя контроль, успел мельком уловить взгляд Дазая в тот момент, когда его нога впервые с силой обрушилась на голову пироманта. В этих карих глазах не было ни отвращения, ни ужаса. Там было предвкушение. Насыщенное, темное, почти сладострастное. Он наблюдал за этим актом абсолютного разрушения, как ценитель наблюдает за финальным аккордом симфонии — и наслаждался каждым звуком, каждым движением, каждым брызгом крови. Он не просто разрешил это — он спровоцировал, направлял и жаждал увидеть результат. Кто бы что ни говорил о его переходе на "светлую сторону", Чуя в глубине души всегда знал: Дазай не изменился. Не мог измениться. Сменив черное пальто на плащ детектива, он остался тем же существом, что когда-то командовал казнями в подвалах мафии. И сейчас, глядя в его глаза, Чуя видел тому подтверждение. Это был взгляд того самого Дазая — не притворного спасителя, не скучающего клерка из Агентства, а того самого извращенца, чья душа всегда находила особое, сладкое опьянение в определенного рода зрелищах. Тот, кто получал неподдельное, почти эстетическое удовольствие, наблюдая, как Чуя жестоко и без остатка расправляется с противниками. Как его ярость, обычно сдерживаемая железной волей, вырывается на свободу в вихре крови и костей. Для Дазая это никогда не было просто необходимостью или работой. Это было искусство. Его любимое шоу. И Чуя, с его первозданной, необузданной силой, был главным актером. И сейчас, стоя над изуродованным телом, сжимая окровавленные костяшки, Чуя ловил этот взгляд — полный тёмного восхищения и безмолвного одобрения. В этом не было осуждения. Не было даже удивления. Было лишь узнавание. Признание их старого, порочного симбиоза. Вот он, мой верный пёс, — словно говорил этот взгляд. Вот он, во всей своей ужасающей красоте. И самое отвратительное было в том, что часть Чуи — та самая, что он всегда пытался задавить, — откликалась на это молчаливое признание. Потому что в мире, полном фальши и полутонов, в этом тёмном, испорченном зеркале он хоть на мгновение видел своё истинное, ничем не приукрашенное отражение.Он помнил. Словно проклятые киноленты, в памяти всплывали те два случая. Как он, закончив свое кровавое дело, отступал на шаг, выпрямлял спину, слыша за спиной тихие, одобрительные аплодисменты — не хлопки ладоней, а тот особый, прерывистый смех, что был для Дазая высшей формой восхищения. И как оба этих раза все заканчивались одним и тем же: животным, яростным сексом прямо на месте, среди запаха крови и пороха, когда адреналин и жажда обладания сливались воедино. Да... Они и вправду были достаточно... страстной парочкой тогда. Вернувшись в реальность, он с усилием выдохнул и поднялся на ноги, чувствуя, как застывшая кровь на перчатках трескается. Он оттер подошву окровавленного ботинка о пожухлую траву, оставляя ржавые размазанные следы. И мысленно, скрепя сердце, признал: да, хорошо, что он оделся именно так сегодня. Ботинками наносить удары и вправду было куда удобнее, чем скользкими классическими туфлями. Обойдя пару бездыханных тел, он приблизился к Дазаю. Тот все так же держал за шиворот того самого парня со способностью к изменению веществ. Вокруг, вопреки всей этой бойне, упрямо витал сладковатый, удушливый запах лаванды, что в данной ситуации скорее бесило, чем расслабляло. «И что ты собираешься делать с ним?» — спросил Чуя, глядя на все еще живого члена группировки. Парень в захвате Дазая мелко трясся, стараясь не смотреть в сторону своих мертвых товарищей. Его взгляд был полным, немым ужасом.Но Дазай лишь устало вздохнул, словно ему наскучила даже сама мысль о необходимости принимать решение. Его взгляд скользнул по дрожащему пленнику с таким же интересом, как если бы он смотрел на пыльный комок в углу. «Ох, я уже и забыл о нём, — проговорил он, театрально потянувшись на носках и отпуская захват. Парень рухнул на колени. — Ничего я не буду делать. Он бесполезен.» Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Но затем взгляд Дазая медленно пополз вверх, пока не встретился со взглядом Чуи. И рыжеволосый мог поклясться — он видел, как черты этого бледного лица начали менять очертания. Исчезла маска скуки, растворилась насмешка. Проступило что-то другое — острое, голодное, знакомое до боли. «У меня есть другая идея,» — произнес Дазай, и его губы озарила та самая ухмылка, от которой у Чуи похолодело внутри. Прежде чем тот успел среагировать, Дазай резким, почти грациозным движением сбил шляпу с его головы. В следующее мгновение он наклонился вперед, впиваясь губами в губы Чуи, а его пальцы с болезненной силой вцепились в мышечные плечи под тонкой тканью рубашки. Ответом стал ошарашенный, почти яростный вздох, вырвавшийся из груди Чуи. Его тело на мгновение окаменело, а затем сдалось — не с нежностью, а с той же грубой, ответной яростью. Его руки взметнулись вверх, вцепившись в полы дазаевского пальто с такой силой, что ткань затрещала на швах. Он сжимал её в кулаках, словно желая не притянуть Дазая ближе, а разорвать его на части — и в этом желании, как он с горечью осознавал, и заключалась вся правда об их отношениях. А их бывший пленник, с немым непониманием и ужасом застывший на земле, отползал назад, зажимая рану на шее. Картина двух сцепившихся в смертельно-страстном поцелуе мужчин посреди поля, усеянного телами его товарищей, была настолько сюрреалистичной и пугающей, что даже инстинкт самосохранения не мог заставить его понять, что происходит. Он просто полз прочь, оставляя за собой кровавый след, стараясь лишь поскорее исчезнуть из поля зрения этих двух безумцев. Но не все было так просто. Им обоим, конечно, было плевать на то, что кто-то мог подумать об их странных, перекрученных отношениях. Они могли позволить себе маленькие, двусмысленные намеки на публике — взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного, колкость, понятная лишь им двоим. И даже если у кого-то и зарождались подозрения, никаких реальных доказательств у него не было. Однако существовала черта, которую они никогда не пересекали на чужих глазах. Никто не мог видеть их вот так — сломанных, беззащитных в своей ярости и желании, откровенных до омерзения — и после этого остаться в живых. Это было еще одно негласное, жестокое и абсолютное правило, которое они установили для себя. Свидетель, видевший их истинную, неприкрытую связь, становился угрозой — не только им лично, но и репутации их организаций. Такой свидетель был живым компроматом, ходячей уязвимостью. Поэтому в тот миг, когда парень, все еще трясясь, попытался подняться на нетвердые ноги, Чуя на секунду разорвал поцелуй. Он не отстранился, а лишь приостановился, чтобы провести кончиком языка по влажным, чуть распухшим от поцелуя губам Дазая, смахивая каплю чужой слюны. Его глаза, до этого прикрытые, резко открылись — и тут же нашли свою цель. Это заняло один миг. Время, достаточное, чтобы его рука скользнула в карман, а пальцы обхватили рукоятку пистолета. И еще один миг — чтобы их губы снова сошлись в новом, еще более яростном поцелуе, заглушая собой точный, хлопающий звук выстрела. Пуля вошла точно в затылок пытавшегося бежать парня. Он рухнул обратно в грязь, не успев издать ни звука. А они продолжали целоваться, стоя над его телом, Их поцелуй не был нежным или вопрошающим. Это была схватка, смесь влажных языков и переплетения слюны, где зубы иногда касались с болезненной резкостью. Не то что тот единственный, неуверенный поцелуй в баре пару месяцев назад — случайный, наполненный прошлым и неопределенностью. Это были *те самые* поцелуи, какими они были раньше: яростные, всепоглощающие, словно каждый пытался втиснуться в самое нутро другого, завладеть не только губами, но и дыханием, самой душой. Языки скользили глубоко, с похабной, животной настойчивостью, а слюна растягивалась серебряной нитью, когда они на секунду отрывались, лишь чтобы снова впиться друг в друга. Но всему, даже самому порочному блаженству, приходит конец. Когда легкие стали гореть от нехватки кислорода, а в висках застучала кровь, они оторвались. Раздалось резкое, рваное дыхание — тяжелое, хриплое, синхронное. Они отвыкли от такой интенсивности, но не настолько, чтобы их тела не откликались на нее немедленной, неудобной, липкой волной возбуждения. Единственное, что смог выдавить из себя Чуя, все еще вцепляясь рукой в жилет Дазая так, что костяшки побелели, было: «Какого хера ты творил?» Голос его был низким, хриплым от нехватки воздуха и сдерживаемой ярости. И вопрос, конечно же, был не о поцелуе. Он был о том, что было до. О моментах в самой гуще боя, когда Дазай, стоя в стороне, целенаправленно подливал масла в огонь его ярости. О тех идиотских, точно рассчитанных подколках и комментариях, которые заставляли удары Чуи становиться не просто эффективными, а *больнее*. Жестче. Более личными. Он спрашивал о той самой, знакомой манипуляции, которая превращала его из холодного исполнителя в слепое орудие чьей-то тёмной фантазии. «Помогал, разве это не очевидно?» Ответил Осаму, когда его собственное дыхание наконец выровнялось и он смог выпрямиться во весь рост. Во время поцелуя ему приходилось слегка наклоняться, изгибая спину, чтобы компенсировать разницу в росте — маленькая, но знакомая деталь их физической динамики. Поправив воротник своей рубашки, замятый цепкими пальцами Чуи, он добавил с той самой, сладкой ядовитостью: «Я просто должен был настроить тебя на битву, подстать твоему сегодняшнему... образу, Чуу-Чуу~» Это проклятое, дразнящее прозвище, растянутое до неприличия, прорезало воздух, как лезвие. Оно не предвещало ничего хорошего — Чуя знал это уже нутром, каждой затвердевшей от лет войны клеткой. «Чуу-Чуу» никогда не звучало, когда Дазай был в добром расположении духа или говорил о чём-то безобидном. Оно было предвестником игр, манипуляций, провокаций, направленных на то, чтобы вывести его из равновесия, заставить показать клыки. Это было слово-спусковой крючок, и Дазай только что нажал на него, наслаждаясь каждой секундой. Но Чуя больше не был тем вспыльчивым подростком, который слепо поддавался на каждую попытку вывести его из себя. Да, его глаз мог дёрнуться от раздражения — мелкая, почти невидимая судорога века, — но на этом всё и заканчивалось. Годы научили его не столько сдерживать гнев, сколько перенаправлять его, превращать в холодное, расчетливое топливо. «Не еби мне мозги своими подразниваниями, — прохрипел он в ответ, голос низкий и ровный, лишенный прежней ярости, но полный усталого презрения. — Ты же сам говорил, что покончил с этим, а?» Он отступил на шаг, разрывая физическую близость, и поправил один ремешок портупеи на плече, который успел соскользнуть, пока Дазай впивался в него пальцами. Жест был деловым, почти отстраненным, будто он поправлял деталь униформы после незначительной служебной стычки. В его словах не было вопроса — только констатация факта и молчаливый вызов. Напомнить Дазаю о его же собственных декларациях, о той маске «исправившегося» человека, которую тот так старательно носил в Агентстве. И посмотреть, не треснет ли она. Но, похоже, у Дазая сегодня в голове орудовали другие демоны. Вместо оправданий или привычной игры в кошки-мышки, он лишь хитро улыбнулся, и его глаза сверкнули тем самым холодным, знакомым блеском. «Я покончил со спонтанными убийствами и стал относиться ко всему в этом бренном мире... проще, — произнес он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Я не говорил, что перестану дразнить тебя, верно?» Его тон был игривым, но в глубине этих карих глаз таилось что-то неуловимое и опасное — напоминание о том, что некоторые привычки умирают последними, а некоторые и вовсе бессмертны. Чуя на это лишь презрительно фыркнул, смотря на него сверху вниз. «Каким больным ублюдком был, тем и остался. Тьфу, — выплюнул он слова, как горечь на языке.** Затем он резко развернулся к нему спиной, грубо вытер тыльной стороной ладони остатки чужой слюны с своих распухших губ. Движения были резкими, почти яростными. Из внутреннего кармана он достал одну сигарету, зажал ее в зубах и, щелкнув зажигалкой, сделал первую глубокую затяжку. Дым вырвался в прохладный воздух серым облаком. «Пойдём, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, голос хриплый от дыма и пережитого напряжения. — Уже становится прохладно.» Дазай драматично вздохнул, изобразив на лице маску разочарования в чьей-то неисправимой глупости, и неспешной, ленивой походкой двинулся за Чуей, засунув руки в глубокие карманы своего бежевого пальто. Создавалось впечатление, будто он делает ему одолжение, соглашаясь последовать. Но когда их шаги наконец сравнялись, а Чуя, не оборачиваясь, продолжал идти, выпуская клубы сизого дыма, Дазай не удержался. Он бросил на него мимолетный, вроде бы случайный взгляд, который почти сразу задержался, превратившись в откровенный, изучающий осмотр. *Возможно, из них двоих повзрослел только Чуя,* — пронеслось где-то на задворках его сознания с оттенком горькой иронии. Потому что сам Дазай в этот момент чувствовал себя тем самым шестнадцатилетним, который впервые увидел, как этот рыжий дикарь сносит с ног троих противников одним ударом. Только сейчас объект его внимания был куда более... осязаемым. Его взгляд, словно скальпель, скользнул по линиям напряженных, бугристых мышц под тонкой тканью рубашки. Задержался на широкой груди, на могучих плечах и бицепсе, которые так выразительно подчеркивала черная кожа портупеи. Она не просто удерживала оружие — она обрисовывала, лепила его тело, делая это с нарочитой ненавязчивостью, которая в глазах Дазая была откровенно пошлой. Затем взгляд пополз ниже. К сильным, упругим бедрам, к тому характерному изгибу в районе поясницы, который плавно переходил в округлость ягодиц, четко обрисовываемую тканью брюк-клеш. Это был взгляд не просто оценки, а почти тактильный, полный того самого голода, который он так тщательно маскировал под маской скуки. Он впивался в эти детали, как в доказательство того, что некоторые вещи — эта грубая, животная привлекательность, эта физическая мощь — со временем только усиливаются, становясь еще более невыносимыми и неотразимыми. «Тебе идет красный.» Фраза вырвалась у Дазая неожиданно, с легким, почти неуловимым придыханием, которое, похоже, проскользнуло мимо внимания Чуи. Он говорил это ему и раньше. Но в этот раз это звучало иначе, потому что на сей раз он имел в виду не кровь, засохшую на его костяшках, а именно цвет его рубашки — тот самый насыщенный бордовый оттенок, что так контрастировал с его бледной кожей и темными аксессуарами. Чуя на это сначала ничего не ответил, лишь сделал очередную затяжку, выпустив дым в сторону. Молчание висело между ними, плотное и натянутое. Поэтому Дазай решил пойти ва-банк. «И черный... — продолжил он, голос стал чуть навязчивее, игривее. — Прямо как мне, помнишь? Ты довольно часто говорил мне это.» «Да, — резко отрезал Чуя, даже не глядя на него. — Именно поэтому ты сейчас одет во все оттенки бежевого?» Острота ответа, однако, не смутила Дазая. Он лишь заныл с преувеличенной обидой: «Чиби снова портит настроение! И, к твоему сведению, на мне есть черные вещи!» На это Чуя наконец выгнул бровь и на секунду окинул его насмешливым взглядом с ног до головы. «Кто из нас тогда дальтоник?» — спросил он с плохо скрываемым сарказмом. Дазай лишь хмыкнул и слегка ускорил шаг, выходя чуть вперед, так что теперь Чуя видел в основном его спину и развевающиеся полы пальто. «Очевидно, ты~» — бросил он через плечо. И затем, будто случайно, он слишком резко повернулся в сторону, делая вид, что рассматривает что-то у края парковки. Резкое движение заставило полы его длинного пальто взметнуться на ветру, поднявшись выше обычного. И открыв взгляду то, что, вероятно, не предназначалось для демонстрации. Но Дазай никогда не делал ничего просто так. Ох... Ох... Чуя, должно быть, сходил с ума. Но нет — он увидел это совершенно отчетливо. Из-под непослушной, задраной рубашки, над линией низко сидящих брюк, торчала узкая полоска черного кружева. Она обрамляла участок бледной, почти фарфоровой кожи на пояснице, чуть выше копчика. Черный. Блядский. Материал. И на нем — знакомый, крошечный, кощунственно милый принт маленьких черепов. Этот... этот придурок... Сигарета выпала из его неподвижных пальцев и с тихим пшиком утонула в грязи. Чуя застыл, уставившись на эту полоску ткани, как идиот. Затем кровь ударила ему в лицо, окрашивая щеки и уши в яркий румянец, а голос сорвался в хриплый, громкий крик, от которого, казалось, содрогнулся воздух вокруг: «ДАЗАЙ-!»