Тебе не идёт белый

В сознании Чуи мгновенно вспыхнул и рухнул вулкан догадок. Неужели очередное совместное задание? Но ведь мы только-только закончили все эти разборки с Гильдией, черт возьми. Что, опять что-то случилось? Сам по себе этот исход не был для него неожиданностью — Мори испытывал странное, непонятное им обоим удовольствие, вновь и вновь сталкивая их лбами, заставляя работать в тандеме, даже после того как Дазай формально перестал быть частью мафии. Это была изощренная форма управления, игра на струнах их общего прошлого. Но все эти логические построения, все возможные оперативные подробности померкли перед одной-единственной, панической мыслью, что обрушилась на него с сокрушительной силой, леденя кровь и заставляя пальцы непроизвольно сжимать поля шлямы. Самое главное... Все утро и первую половину дня он рылся в своих вещах, подбирал аксессуары и составлял этот чертов образ... а теперь он увидит. Это осознание было подобно удару током. Вся его тщательная, почти интимная подготовка, эти минуты сомнений перед зеркалом, этот хрупкий карточный домик самоутверждения — всё это сейчас предстанет перед единственным зрителем, чье мнение для него что-то значило. Дазай увидит его. Не исполнителя, не сильнейшего мастера боевых искусств мафии, а того самого Чую, который прятался под толщей лет и броней обязанностей. Он как никто другой поймет, что это значит. Он узнает каждый элемент, каждый шип, каждую цепь, словно читая зашифрованное послание, адресованное исключительно ему. И он уже кожей чувствовал эту кошачью, довольную ухмылку, что вот-вот появится на том бледном, насмешливом лице. Он ощущал ее еще до того, как их взгляды встретятся — ощущал, как тот безмолвный, язвительный смех будет обжигать его, разоблачать и, что самое невыносимое, признавать. Признавать ту самую связь, которую Чуя тщетно пытался отрицать даже перед самим собой. В этот миг он почувствовал себя не просто уязвимым — он почувствовал себя полностью обнаженным. Спустя секунду, показавшуюся вечностью, он судорожно вернул себе самообладание. Громкое, нарочитое прочистивание горла прозвучало как выстрел, призванный разрядить напряжение и перевести внимание на него. Он водрузил шляпу обратно на голову, и этот жест был уже не просто формальностью, а попыткой укрыться, найти хоть какую-то защиту под ее полями. Руки, сжатые в кулаки, он завел за спину и сцепил там, чтобы скрыть дрожь — или чтобы удержаться от стремительного движения в сторону кресла. «Босс...» — его голос прозвучал нарочито ровно, выверенно, выстраданно. Он упирался взглядом исключительно в Мори, делая вид, что пространство, занятое Дазаем, представляет собой лишь пустоту, досадную помеху. — «Что-то случилось, раз вы вызвали меня... и его ?» Последнее слово сорвалось с его губ с непроизвольным, ядовитым шипением, будто он выплевывал отраву. Он не смог сдержаться, и мгновенно был вознагражден за эту слабость. Из кресла донесся короткий, приглушенный смешок — негромкий, но насквозь пропитанный самодовольством и насмешкой. Это был звук, от которого нервные окончания на костяшках Чуи взвыли в унисон. Его кулаки за спиной сжались так, что кожа на перчатках натянулась, и ему с почти физической болью захотелось впечатать их в это бледное, ухмыляющееся лицо. Но его пыл был мгновенно охлажден ровным, спокойным, как гладь озера в безветренный день, голосом Мори. «Да, ты прав, Чуя-кун. Давайте я расскажу, в чем дело.» Босс говорил так, как будто всегда говорил — с легкой, почти отеческой умудренностью, начисто игнорируя то напряжение, что висело в воздухе густым, горючим туманом. Он вел себя так, словно перед ним снова сидели те самые пятнадцатилетние сорванцы, что могли затеять драку из-за небрежно брошенного взгляда или колкости, — не из ненависти, а от избытка невысказанного и непонятого им самим. Затем Мори сделал неторопливый, приглашающий жест в сторону пустого кресла, стоявшего впритык к тому, в котором развалился Дазай. «Присаживайся.» Фраза прозвучала как мягкое указание, не терпящее возражений. Чуя молча опустился в кресло, ощущая, как кожаное сиденье мягко поддается под его весом. Будь он моложе, в нем тут же вскипело бы возмущение — он бы требовал объяснений, протестовал против такого соседства, искал повод для конфликта. Но сейчас его мысли вихрем проносились в ином направлении, и тратить душевные силы на бессмысленные придирки казалось непозволительной роскошью. Дазай бросил на него мимолетный взгляд — странный, непривычно кокетливый. Почему странный? Потому что он был безмолвным. Потому что в нем не читалось привычной язвительности или откровенной насмешки. Лишь тихое, изучающее наблюдение, будто он разглядывал редкое насекомое, случайно залетевшее в его поле зрения. Этот молчаливый интерес был почти пугающим — он оставлял пространство для домыслов, заставляя нервы Чуи напрягаться в тщетных попытках расшифровать скрытое послание. Мори, похоже, был полностью удовлетворен установившимся перемирием. Легкая, едва заметная улыбка тронула его губы, когда он взял со стола аккуратно подшитую папку. «Как вы, наверное, уже знаете, после распада Гильдии в Йокогаму хлынули потоки различных иностранных группировок, стремящихся урвать кусок того, что оставила после себя Гильдия, — его голос был ровным и методичным, словно он читал лекцию. — В городе расползаются слухи, намеренно направленные как против мафии, так и против Агентства. Одна из таких группировков — достаточно амбициозная и, увы, глупая — поверила этим слухам. Вчера ночью был подорван один из наших периферийных оружейных складов. Сегодня утром на мою личную почту поступила серия писем с.. Красочными угрозами.» Он сделал паузу, давая им осознать сказанное, его взгляд попеременно скользнул по Чуе и Дазаю. «Я хочу, чтобы вы разобрались с ними. На этом они не остановятся. Если их не остановить сейчас, их следующие действия могут быть направлены не только против нас, но и против Детективного агентства. А нам сейчас совсем не нужны лишние конфликты на два фронта.» Повисла небольшая, но насыщенная пауза. Мори, словно опытный дирижер, дал своим подчиненным возможность впитать услышанное, позволить информации занять свои места в сознании, прежде чем двинуть повествование дальше. Он неторопливо поднялся, подошел к стойке с документами и, выбрав один конкретный лист, вернулся к столу. Бумага с тихим шуршанием легла на полированную поверхность перед Чуей и Дазаем, словно разыгрываемая карта в смертельно серьезной игре. «Вот что смог раздобыть Акутагава,» — голос Мори вновь обрел деловую интонацию, лишенную лишних эмоций. Его палец легким движением указал на несколько ключевых строк в документе. «Они — средненькая по опасности преступная группировка из Северной Америки. Зовут себя «Пламя Феникса» — скорее всего, из-за их главаря. Он довольно мощный esper со способностью управлять огнем и всем, что с ним связано. С Гильдией у них были долгосрочные контракты, которые, конечно же, резко оборвались после ее распада. Остались должны немалую сумму, если я правильно понимаю их мотивацию. Поэтому они и приехали сюда — отчасти из мести, отчасти в тщетной надежде восстановить утраченные связи или силой забрать то, что, как они считают, им причитается.» Тут уже от комментария не удержался Дазай. «Пфф... И ради *этого* мне пришлось прервать свой выходной?» — он протянул слова с преувеличенной скукой, развалившись в кресле еще больше, словно капризный ребенок, которого оторвали от мультиков. — «Скучно-о...» По его виду и тону было ясно, что дело не вызвало у него ни малейшего интереса. Очередная группа идиотов, возомнивших, что может тягаться с мафией и Агентством? Ничего нового. Очередной «сильный» Эспер. Слово «сила» в устах таких людей было слишком размытым. Сильным можно было назвать Чую, с его яростью и нечеловеческой выносливостью. Сильным можно было назвать его самого, Дазая, с его умом и манипуляциями. Но разве это та же сила, что у какого-то пиромана с завышенной самооценкой? Сомнительно. Вместо того чтобы погружаться в детали задания, его взгляд продолжал украдкой скользить в сторону Чуи. Тот, похоже, напротив, решил полностью сосредоточиться на деле. Скорее всего, из-за упоминания «писем с угрозами». Редкие идиоты решались на такие прямые выпады. И Осаму, словно читая открытую книгу, видел, как в глазах Чуи загорается тот самый специфический огонек. Как его мышцы незаметно напрягаются, а пальцы слегка сжимаются, будто уже ощущая вес оружия. Чуя не был садистом. Но когда дело приобретало такой окрас, в нем всегда пробуждалось то самое пламя — жгучее желание сломать хребет тому, кто посмел оскорбить честь его босса. Оскорбить босса означало оскорбить всю мафию. А оскорбить мафию — значило оскорбить его самого, Накахару Чую. Ладно, — мысленно усмехнулся Дазай, и в его глазах вспыхнул азартный огонек. Теперь дело стало куда интереснее. Они уже участвовали в паре заданий вместе после его ухода из мафии, но между тогда и сейчас лежал слишком большой временной промежуток. Промежуток, за который Дазай, к собственному удивлению, начал скучать по тому, чтобы видеть Чую в действии. Он начал желать того, что раньше было для него рутиной. И особенно теперь он жаждал увидеть, как Чуя будет это делать в своем новом — и, надо признать, чертовски эффектном — образе. Каждая деталь, от портупеи до шипа в брови, не ускользнула от цепкого взгляда Осаму. И мысль о том, как эта эстетика бунта будет сочетаться с безжалостной эффективностью исполнителя, заставляла его кровь бежать чуть быстрее от воспоминаний. Внезапно скучное задание обрело новый, пикантный смысл. Они обсудили еще пару деталей — расписание, возможные места базирования, уровень угрозы для гражданских — и в итоге Мори отпустил их кивком, вернувшись к своим бумагам с видом человека, уверенного, что вопрос уже решен. И вот они идут по бесконечному, залитому искусственным светом коридору, отбрасывая друг другу короткие, отточенные, как лезвия, колкости. Это был их старый, привычный танец — ритуал, маскирующий более сложные процессы, происходящие под поверхностью. Вот они зашли в лифт. Двери сомкнулись с тихим шипением, заключив их в тесное, зеркальное пространство. Чуя, прислонившись к стенке, углубился в изучение файла, который вручил ему Мори. В документе содержались подробности о способностях членов группировки «Пламя Феникса», и его взгляд был сосредоточен и серьезен, брови сведены в легкой складке концентрации. Дазай же, напротив, использовал время с максимальным нарциссическим удовольствием. Он ловил свое отражение в зеркальной стене лифта, поправлял прядь волос, скользил взглядом по линиям своего пальто. За эти годы его самооценка не упала ни на йоту; казалось, она лишь окрепла, как отполированный до блеска алмаз. Он мог часами любоваться собой, и это зрелище вызывало у Чуи смесь раздражения и странного, давно знакомого фатализма. Но даже в этом самолюбовании находилось место для другого объекта. Взгляд Дазая, скользя по собственному изображению, периодически, будто против его воли, смещался в сторону. Он цеплялся за профиль Чуи, зарисовывал в памяти мощную линию его плеч, напряженную под тканью рубашки, угадывал рельеф мускулов на его спине. И про себя, с легким удивлением, отмечал: *Похоже, за эти пять лет они только увеличились...* Это было не просто наблюдение; это была констатация факта, за которой следовал целый шквал более сложных, невысказанных мыслей и смутных ощущений, которые он тщательно скрывал за маской безразличия. Между ними давно уже не осталось места для притворства или наигранной стеснительности. Слишком много крови, боли и общих секретов скрепляло их странную связь. Еще пару месяцев назад они случайно столкнулись в одном из нейтральных баров и, за бутылкой виски, с холодной, почти хирургической прямотой обсудили тему ухода Дазая из мафии. Никаких криков, упреков или слезных объяснений — лишь сухое, отстраненное перечисление фактов, как два ветерана, разбирающих карту проигранного сражения. Они оба понимали: в этом вопросе им никогда не найти точку соприкосновения. Чуя видел в его поступке предательство, трусость и бегство. Дазай — необходимость, экзистенциальный выбор и единственный способ найти смысл жизни, не растеряв окончательно себя. Сойтись в едином мнении было невозможно, да и не нужно. Но они повзрослели. И этой зрелости, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы восстановить — или, точнее, пересобрать — ту хрупкую, изломанную связь, что тянулась между ними годами. Они не пытались заклеить трещины, делая вид, что ничего не произошло. Они просто признали их существование и научились осторожно обходить. Они не начали отношения. Даже не пытались. Оба понимали — это бессмысленно. Слишком много призраков витало между ними, слишком разными путями они шли. Романтика требовала будущего, а у них было только прошлое и крайне нестабильное настоящее. Так кем же они были сейчас? Друзьями? Слишком слабое слово. Врагами? Слишком сильное. Название, которое подходило больше всего, было самым простым и в то же время самым емким: бывшие. Бывшие товарищи по оружию. Бывшие любовники. Бывшие половинки одного целого. Люди, которые знали друг друга наизнанку — все тайные страхи, все постыдные слабости, все самые темные и самые светлые уголки своих душ. И в этой осознанной, выстраданной дистанции была своя, горькая и странная свобода. Они могли быть рядом, не разрывая друг друга на части. Могли бросать колкости, зная, что они будут поняты правильно. Могли украдкой наблюдать — и знать, что их тоже видят. И пока что им казалось, что этого — этой хрупкой, сложной, лишенной всяких ярлыков связи — было достаточно. Между ними, как вечный двигатель, всегда будет существовать дух соперничества — ядовитый и азартный. Всегда будут лететь отточенные, как бритва, шутки, находящие самые уязвимые места. Всегда будут звучать пожелания мучительной смерти, произносимые с почти ласковой интонацией. Всегда будут следовать пинки под столом и подзатыльники, больше похожие на странный, агрессивный ритуал примирения, чем на проявление настоящей злобы. И да, всегда будет это. То самое, густое, как смог, сексуальное напряжение, что витает в воздухе каждый раз, когда они оказываются в одном помещении. Оно было... ...Намеренным. Вызывающим. И до неприятного склизким, словно маслянистая пленка на поверхности воды, скрывающая темную глубину. ...Жестоким. До остроты, до боли, до желания впиться зубами и не отпускать. И в то же время — сладким. Медленно отравляющим, пьянящим наркотиком, от которого невозможно отказаться. Но все это — и соперничество, и напряжение — сейчас было лишним. Потому что, когда лифт уже приближался к первому этажу, Чуя наткнулся в файле на одну странную деталь. Его палец замер на строчке, а брови сдвинулись. Информация, добытая Акутагавой, была обычно безупречна, но здесь что-то не сходилось. Он оторвал взгляд от бумаги и глянул на Дазая, который все еще с самовлюбленным видом изучал свое отражение, будто пытаясь определить самый выигрышный ракурс для потенциального памятника в свою честь. «Эй, Осаму,» — бросил Чуя, его голос, резкий и деловой, должен был прорезать этот нарциссический транс. — «Тут сказано, что их временная база находится на западе, почти впритык к заброшенному аэропорту. Разве там не старая пристань?» Получив легкий, почти ленивый кивок в ответ, подтверждающий его сомнения, Чуя нахмурился еще сильнее. Его инстинкты, отточенные годами выживания в подполье, зашевелились тревожным сигналом. «Зачем им, людям, чья сила заключена в огне, окружать себя водой?» — прорычал он, больше самому себе, чем Дазаю. Возможно, они просто были идиотами. Хотя... скорее всего, нет. Опыт и какое-то смутное, щемящее чувство в груди не давали ему покоя. Гильдия не стала бы заключать контракты с первыми встречными. У этих ребят была репутация. Неужели они действительно остановились в точке, где их дар наиболее уязвим? Это противоречило базовой логике выживания. Его внутренний монолог был резко прерван голосом Дазая, который прозвучал с той самой сладкой, ядовитой проницательностью, что всегда сводила Чую с ума. «О, мой дорогой Щенок, начинает шевелить извилинами! — он повернулся, и его губы растянулись в хитрой, знающей улыбке. — А ты не думал, что это не слабость, а... приманка?» «Приманка?» Повторил Чуя, и его взгляд снова утонул в листе с информацией. Место и впрямь было идеальным для западни — старое, заброшенное, отрезанное от чужих глаз лесом и морем. С воздуха разглядеть что-либо было практически невозможно... Да, это пахло приманкой. Слишком уж удобно и уязвимо. Их взгляды снова встретились — острые, мгновенно прочитавшие друг друга. В воздухе повисла та самая, знакомая до боли тишина, когда слова становятся ненужными. В голове у обоих, как отголосок давно отрепетированного дуэта, промелькнула одна и та же мысль. Пойти туда. Сыграть роль попавшихся в ловушку простаков. И нанести удар первыми, в тот самый момент, когда противник будет уверен в своей победе. Одна из их самых действенных, отточенных до автоматизма тактик. Та, что всегда работала безотказно, потому что строилась на полном, почти телепатическом понимании. Так что им даже не нужно было говорить об этом вслух. Они уже молча согласились. Руки нервно зарылись в карманы, плечи напряглись до каменной твердости, когда он коротким, властным жестом подтолкнул Дазая вперед, вглубь парковки. Каждый шаг отдавался в висках нарастающим чувством надвигающегося унижения. Осаму, повинуясь толчку, лениво озирался по сторонам, его взгляд скользил по рядам солидных седанов и внедорожников, явно выискивая знакомый номер одного из автомобилей Чуи. А Чуя в это время мысленно проклинал всю вселенную, каждую звезду и каждую случайность, что привели его к этой точке. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а в ушах звенит от предвкушения насмешки. Они прошли мимо всех возможных вариантов машин, которые могли бы принадлежать ему. Тот самый красный «дьявол», на котором он приехал, стоял, словно выставляясь напоказ, и его глянцевая краска ослепительно блестела под лучами солнца. Он выглядел вызывающе, громко и неуместно, как и его владелец в этот день. Спина Чуи непроизвольно ссутулилась, плечи подобрались, будто пытаясь стать меньше, спрятаться. Он уже чувствовал на себе этот взгляд — тяжелый, изучающий, наполненный тем самым ядовитым весельем, которое он знал так хорошо. Собрав остатки воли, он медленно, почти преодолевая себя, повернул голову и глянул на Дазая. Их взгляды встретились. И в глазах Осаму не было ни капли удивления. Там была лишь та самая, невыносимая, кошачья ухмылка, которая медленно расползалась по его лицу, прежде чем он произнесет хоть слово. Она говорила сама за себя: «Ну конечно. Так это был не просто образ. Это было полное погружение»