На одну ночь?

Тусклый свет луны пробивается сквозь плотные шторы, проникая в глубь спальни. Озарение в синих глазах, устремлённых вдаль, словно немой голос, озвучивший невысказанное. И пока губы первого даже не дрожат, рука сжимает край одеяла. Она не расслабляется под гнётом чужого внимания. Шум города остался за стенами квартиры, пока эту немую сцену разрывает лишь бесшумное дыхание обоих. Время замерло, частицы расползлись по комнате, впитываясь в простыни. Там и приостановились, не оставляя следа. Тихо... Как же тихо. Воспоминания о произошедшем гуляют по сознанию, не забываясь на фоне этой запутанности. Помнилось и то, как ранее громкая музыка пронизывала насквозь, проникая в сознание. Как спирт ударял в голову, расползаясь по нутру. И он не отпускал. Все ещё не отпускал из цепких лап туманности. Помнилось и то, как синий взгляд зацепился за стоящую вдали фигуру. Как упёрто игнорировал остальной сброд присутствующих. И как в голове промелькнула первая мысль. Он так красив... Чёрт возьми, почему сердце бешено забилось в груди, а ноги сами вынудили подойти к нему? И пока карий взгляд оглядел пришедшую фигуру, не высказывая и толики интереса, пойманный шёпот сплетен доносился повсюду, задевая слух Лололошки. Учёный... Доктор психологических наук... Физик... Философ... JDH... JDH? Это его имя? Если это он... Что же такой человек забыл в этом месте? — Как вас зовут? — инстинктивно пронеслось из уст Лололошки, тонкими волнами задевая внимание к образу. Он знал его имя. Оно всплыло в сознании, закрепляясь там. Но, может, хмельное настолько ударило в голову, что затуманило реальность? Что, если перед ним совершенно не тот, кто предстал в сознании? И пока эти мысли кружили в голове, учёный лишь приподнял бровь, игнорируя доносящиеся отовсюду слухи. Они и вправду не имели значения в этом образовавшемся коконе. — Джон Дэйви Харрис. *** Джон Дэйви Харрис... Тот самый Джон, что сейчас невозмутимо сидит напротив него? Алкоголь... Как же они перебрали с ним. Ветер проникает в сознание, укутывая в тёплый плед неведения, пока рука Лололошки нежно оглаживает чужую щёку. Его взгляд устремлён куда-то вдаль. Он не смотрит на Джона. Боится встретиться взглядами. А JDH не говорит, не дёргается. Его голова забита собственными мыслями. Учёный смотрит. Смотрит и молчит. Может, и сейчас его мозг заполнен формулами и теориями? Лололошка не сдерживается, прикусывая губу. Вся эта атмосфера безумно смущает его. И все же, рука сама потянулась к белой рубашке, останавливаясь на первой пуговице. В комнате темно, свет не горит. Тьма впитывается в воздух, сгущая его. Звёзды мерцают в такт сердцебиению двоих, как немое признание в любви. Как открытость перед происходящим. Как полная обнажённость перед желанным. И под этим давлением пуговица капитулирует, размыкая белую ткань. Участок гладкой кожи вмиг оголяется, открывая взор на ключицы. Синий взгляд поднимается к чужому лицу. Там всё ещё отражается смесь непонятных ему эмоций. Учёный, что же ты ждёшь? Чего ты хочешь? А учёный молчит. Молчит и наблюдает. И становится непонятно, нуждается ли он в участии в процессе? Лололошка замирает, рука застывает на пуговице. Вся его показная смелость вначале сейчас медленно растворяется, не оставляя и следа. Неуверенность впиталась в разум, и фигура под этой давкой заметно робеет. — Я желаю то, что смущает меня до смерти, — его тихий голос разрывает пространство вокруг. Разрывает немой кокон, образовавшийся ещё в том клубе пару часов назад. А Джон все ещё не отвечает. Не двигается. И Лололошка тоже молчит, скованный этой мучительной тишиной, больше напоминающей колкую нить, что больно режет кожу. Недолго это продолжалось, когда первый соизволил ответить: — Я заворожён твоей красотой. И я желаю то, что ты так боишься озвучить. Я хочу тебя. Луна скрывается за тучей, обволакивая комнату пеленой мучительной тьмы, пока синий взгляд таится за ней. Это правда сейчас прозвучало из его уст? Тело бросает мимолётная дрожь, и Джон чувствует это. Ощущает едва уловимую вибрацию чужой руки на своей рубашке. Тишина сковывает движения, но он не поддаётся искушению. Он гордо переступает через неё, и в следующий миг тянется к Лололошке. Губы нахально нашли рот второго, зубы жадно вцепились в нижнюю губу, прежде чем провести по ней кончиком языка. Словно немые извинения. Но даже так они оказались способны расслабить Лололошку. И пока Джон проникает в его рот, последний не двигается, явно боится спугнуть. А его уже не остановить. Руки нахально блуждают по торсу, анализируя ткань худи. И эти влажные звуки заметно контрастируют с ранее осевшим в спальне безмолвием. И это только начало. Начало, когда Лололошка сжимает оранжевый шарф в своей руке, уверенно потянув на себя. Тела двоих бесшумно упали на кровать, Харрис сверху, и этот его вид вызывает табун мурашек по всему телу. Мягкая волна проходит по низу живота, оставив после себя нетерпение и жажду. Хочется коснуться себя. Нет. Хочется, чтобы Харрис коснулся его. Хочется, чтобы эти тонкие пальцы сейчас сжимали не его талию, а опустились ниже, к ширинке. Хочется, чтобы они проникали сквозь ткань джинс, сквозь ткань нижнего белья. Проникали сквозь все установленные барьеры, забыв разумность позади. Эти мысли блуждают в голове, пока волны возбуждения пронизывают все тело. Оставляя осадок внизу, там, где ранее проходила обволакивающая волна бабочек. — Джон… Глухая мольба отдаёт ударом в собственные уши, и щёки горят огнём. Пока образ вышеупомянутого размывается сквозь пелену туманности и спирта, осевшего в голове. Но тот всё слышит. Слышит и не останавливается. Рука уверенно находит низ живота, учёный явно знает, как действовать на нервы, надавливая на место, что копило в себе всё нетерпение. Это не паховая область, и от этого почему-то стало ещё сложнее. Из уст вырывается шумный звук, а бёдра невольно подались вперёд, навстречу руке. Ягодицы нетерпеливо заныли, слабо ерзая на одном месте. Джон, ну что же ты такое делаешь? Зачем сводишь с ума, что за дешёвые прелюдии? Мысли Лололошки оказались нагло прерваны, пока Харрис провёл кончиком языка по шее, оставляя влажную дорожку слюны. Лололошка сглатывает, сжимая край простыни. В спальне стало окончательно тихо. Мир остановился, не имея и капли значимости для них двоих. Сейчас стало неважно и то, сколько времени показывают часы, и то, пожалеют ли они о содеянном, едва зная друг друга. Разве это имело значение? Сейчас было важно лишь то, куда идёт по направлению Джон, жадно проходя языком по ключицам. Лололошка вздрагивает, когда низ его худи неожиданно приподнимают, оголяя торс и грудь. И хоть губы сжимаются, он не противится происходящему, инстинктивно поддавшись вперёд. Джон видит это. И кончик его языка находит левый сосок, пока губы беспощадно сжимают его, прикусывая. Это заставляет Лололошку выгибаться, глухо мыча. Руки первого сдерживают эту реакцию, сжимая запястья. При этом не прекращая ни на секунду, подключая зубы. Чувствительное место загорается огнём, а кожа краснеет. Лололошка почти скулит, прикусывая нижнюю губу, пока чужая слюна всё ещё ощущается на языке, а чужой вкус таится во рту. И это только подстёгивает на продолжение. Джон не останавливается на этом, прикусывая зубами уже правый сосок. Едва уловимое шипение доносится до его ушей, и он почти сразу проходит по соску кончиком языка, создавая противоречивые реакции. Лёгкая боль смешивается с желанным удовольствием, и шумные выдохи Ло под ним только мотивируют продолжать. И Джон продолжает, наконец проходя рукой по уже образовавшемуся бугорку сквозь джинсы, слегка сжав это место, почти сразу до его ушей донёсся будоражащий сознание исступлённый возглас — что-то похожее на скулёж и крайне неудачный стон. Лицо учёного едва заметно озаряет лёгкая усмешка, но он сдержался от колких высказываний, неожиданно опускаясь ниже. Лололошка инстинктивно раздвигает ноги, и Джон пользуется этим. В один миг его коленка оказывается между ними, на опасном расстоянии от паха. Пару секунд пронзительного взгляда, и тот надавливает на него, а Лололошка вздрагивает, резко сжимаясь в матрас. Его взгляд останавливается на тёмном потолке, пока ноги слабо дрожат под давящей волной возбуждения. Пальцы рук тоже не могут спокойно бездействовать, то сжимая, то разжимая простынь. Джон не останавливается, неожиданно наклоняясь, чтобы зубами подцепить ширинку джинс и вальяжно опустить собачку, оголяя самый чувствительный участок. Второй под ним слабо приподнимается на локтях, тяжело дыша. Картина, что предстает напротив, оказывается чересчур возбуждающей. А горячее дыхание учёного сильно ощущается через эту тонкую ткань нижнего белья. Джинсы вмиг летят на пол, там, вероятно, и замстятся. Тонкие пальцы Джона, словно играючи, проходят по резинке боксеров, слегка оттягивая её, чтобы резко отпустить, восполняя спальню коротким звуком удара о кожу. Что это за глупые игры? Лололошка не знает. И, честно сказать, ему это нравится. Ведь он не прекращает слабо ерзать, сжимая и прикусывая губу. В глазах таится не просто огонь желания, а целая мольба. Мольба, что вынуждает его почти скулить, почти умолять. И Джон не скрывает довольной улыбки, приподнимаясь, нежно захватывая чужие губы в очередном поцелуе. Язык скользит по языку Лололошки, но последний срывается, жадно перехватывая инициативу, проникая в рот учёного. Их глоссы сплетаются в грубом и весьма негармоничном танце. Влажные звуки возбуждают сильнее любого афродизиака, проникая в самую глубь вен и сливаясь с кровью. Джон обрывает поцелуй, и, прежде чем второй успевает возмутиться, его быстро заглушают новые, нахлынувшие чувства, вызванные касаниями к паху. А нижнее белье неожиданно оказывается снятым и отброшенным в противоположную от джинсов сторону. Тело Лололошки автоматически покрывается мурашками, а щеки озаряет новая волна румянца, но в этот раз не от смущения. Проницательный взгляд Джона чересчур мучительно изучающий. Словно даже в такие моменты близости он не снимает с себя образ доктора, анализируя представшую картину. На что ещё можно было рассчитывать? Но, честно сказать, именно этот взгляд и экзальтировал больше всего. Ведь бёдра Лололошки невольно дёргаются, желая ощутить экстаз трения. А Джон беспощаден, игнорируя и продолжая пытку. Узел возбуждения, словно струна гитары, натягивает само сознание. Рука Джона с преувеличенной медлительностью проходит по головке органа, собирая меж пальцев вязкий предэякулят. Член дёргается, и Лололошка прячет взгляд в изгибе локтя, пока мучитель улыбается, убирая руку. Голубые глаза блеснули огнём, контрастируя с тьмой этой комнаты. Пальцы, испачканные в прозрачной субстанции, опускаются, проникая в собственный рот. Язык Джона нахально проводит по ним, дегустируя вкус. Лололошка мычит, смущённый всем происходящим. — Как же это всё грязно… — тихо выдыхает он, пока первый преувеличенно громко причмокивает. — Отключи свою головушку и расслабься. Мы оба этого хотим, но я буду тем, кто это желание реализует. Звучит многообещающе. Столь дерзкие слова застревают в сознании, отдаваясь эхом. И Лололошка только сейчас осознаёт, как прекрасно звучит голос Джона. И как приятно слышится его эхо. Интересно, какие стоны будут звучать с этих вкусных, во всех смыслах этого слова, губ? Лололошка хочет это услышать. Но пока что тишь спальни разрывает только собственный лепет, пока доминирующая фигура, кажется, всем довольна. — Джон… Пожалуйста. Неожиданно вырывается из его уст, впитываясь в пространство вокруг и сгущая воздух. В ответ слышится лишь довольная усмешка. Такая, какую Лололошке удавалось слышать лишь по телевидению. В моменты раскрытия научных тем, вызывая у слушателей и ведущих искреннее изумление. Что же стало способно сейчас вызвать такой звук у последнего? Его привлекает этот контроль над ситуацией? Лололошка готов унижаться, умоляя о продолжении. Хотя для него это и не кажется унижением. Уж явно не в данное мгновение. Сейчас это полностью обесценилось под гнётом давящей жажды. Джон вновь касается головки, вальяжно проводя пальцами по всей длине. Его слюна заметно ощущается на коже, и Лололошка тихо мычит, сжимая его запястье. Джон неожиданно опускается, медленно обхватывая головку губами, сжимая, как ранее соски. Язык играючи проходит по выпуклым венам, надавливая на уздечку. Это действие заставляет напрячься, и Лололошка неожиданно сжимает пряди коричневых волос. Учёному это явно не нравится, брови сводятся к переносице, а язык отпускает головку, отступая назад. — Держись за плечи, за одеяло, но не за волосы. Иначе до разрядки сам себя доводить будешь. Он звучит твёрдо, вынуждая послушно расслабить руку, закрепляя её на плече. Весьма жалкий стон прорезает образовавшуюся тишину, и только тогда Харрис продолжает. Влажный след окутывает член, но в этот раз без излишней медлительности. Рваный темп проходит всю длину, пока влажные звуки раздаются по комнате. Лололошка закатывает глаза, сжимая руки в кулаки, сжимая и чужое плечо почти до покраснения кожи. А Харрис не останавливается, только увеличивая скорость. В какие-то моменты он двигается быстро, плавно, окутывая всю длину. В какие-то наоборот — резко останавливается, надавливая кончиком языка на головку. А затем вновь продолжает привычный темп, иногда приостанавливаясь на основании. Это не просто мимолетное удовольствие. Это целая волна экстаза, что не отпускает ни на секунду, держа в напряжении все тело. Лололошка чувствует давление в паху, чувствует, как слабо подрагивает половой орган, как жар останавливается на щеках и капли пота стекают по вискам. Пару мгновений… Всего пару последних толчков и… И Джон останавливается, вынимая член изо рта и придерживая его рукой, большим пальцем давя на уретру. Болезненный звук раздается по комнате, и ногти слабо царапают плечо в попытках вылить все недоумение. Тело отдает мучительной болью, когда желанный финал так и не оказался достигнут. Сил на возмущение не остается. Лололошка лишь хмурится, тяжело дыша. А второй коварно улыбается, придерживая член в руке, не позволяя дойти до предела. — Ты думал, что я позволю тебе так быстро кончить? — издевательский тон прорезает слух. Лололошка не в силах что-либо ответить, ведь прикладывает все усилия, чтобы пережить мучительное чувство. — Ну что ты, прелесть моя? Если хочешь, чтобы мое лицо ещё мелькало в твоей жизни, запоминай. — голос тонкой струей пронзает слух, впитываясь в сознание. Лололошка тяжело дышит, не в силах до конца осознать услышанное. Пока Джон медленно опускается, аккуратно проведя кончиком языка по измученной головке. — Мой номер: плюс семь, девятьсот девяносто три, девятьсот девяносто четыре. Он звучит невнятно, пока язык занят совершенно другим. Лололошка издаёт громкий, протяжный звук, сводя брови к переносице. Цифры эхом отдаются в голове, но туманятся на фоне спирта и возбуждения. И первый вновь берет орган во всю длину, совершая последние резкие движения. Лололошка сжимает плечо, прикусывая губу почти до крови, однако громкий звук удовольствия и без того раздается на всю комнату, плавно затихая. И только тогда тело наконец расслабляется, выпуская все последствия этих игр прямо в чужой рот. Харрис завершает этот момент негромким причмокиванием, показательно сглатывая белый эякулят. Кончик языка проходит по губам, собирая остатки. — Я буду ждать твоего звонка, красотка, — наконец слышится его голос. — И если ты запомнишь мой номер, это станет официальным зарождением моей привязанности к тебе. Просто знай, что после я не сбегу так просто, как сейчас. Это последнее, что послышалось из его уст, прежде чем, застегнув верхнюю пуговицу, он спешно покинул комнату. Спустя мгновение раздался негромкий звук закрывающейся входной двери, оставляя ослабшего Лололошку в одиночестве этой тьмы. Это не конец. Это не конец, когда руки медленно достают телефон, заполняя окошко в контактной книжке. Последние силы ушли на запоминание этого номера. И стоило их записать, как тело вмиг расслабилось и замерло, а тихое сопение заполнило спальню. Это не конец... Это только начало.