swallow my fable

Её девичество гибнет с последним дыханием осени. Этот шрам погубил его. Вздутые ребристые складки плоти сжимали и обвивали её толстую, мужеподобную, отвратительную шею — такую же уродливую, как и всё в ней, тошнотворную, мерзкую– И всё же что-то в этом тихом ужасе сводит его с ума, ведь он не сводит с него глаз этой ночью: не сводит глаз с него под мрачными ивами проклятых Речных Земель, и с мёртвых листьев золотисто-рыжего цвета, и с туманных, замёрзших ручьёв, и внутри холщовых стен её палатки всё меняется. Эта зелень, пылающая от ярости и дурная, как болезнь, терзает её, как восставшая из мёртвых Кейтилин Старк. Впивается взглядом в её синеву, презирая её, и ту ложь, и то предательство. Она нежнеет. Эта зелень, увидев её. Ловкие пальцы находят её там, у выступающих ключиц. Грубыми мозолями скользят по коже, скользят по руинам её шеи со странным, неспешным интересом. Затем он доходит до призрака верёвки, что преследует её плоть, и касается её — нежно-нежно, почти с благоговением, как цветок, лелеющий солнце. И он смотрит. И она замирает. И он прекрасен. Его движения также прекрасны: по-лисьи быстрые и плавные, уверенные и вдумчивые, его дыхание окутывает её кожу лёгкой дымкой, и она чувствует— Вдох мчится ввысь и резко опускается, замирает и снова оживает, когда лепестки губ накрывают её горло, когда он целует шрам, целует её, и, боги, она сходит с ума. Всё это невыносимо. Убийство Кейтилин, эта мёртвая чёрная кровь, стекающая по красно-чёрной стали, когда Верный клятве испил её. Рукоять, пылающая в её сжатой руке. Первое предательство и последнее. Оно уничтожило её. Оно погубило её рассудок так же, как она покончила с леди Кейтилин, как она растоптала в прах доверие Джейме. Оно вернулось мстить и мучить. Одурачило её, заставив почувствовать невозможное. Обмануло глаза: она видит, как он отстраняется от её шеи, встречается с ней взглядом, подняв эти изумрудные глаза, и смотрит на неё, как на настоящую красавицу. Касается её забинтованной щеки своей здоровой рукой, золотая якорем придерживает её. Снова смотрит на шрам. Смотрит на губы. Облизывает свои. А затем накрывает её губы своими. На вкус он — соль и кровь, — настороженный воин сошёл с поля битвы прямо к её порогу. Ещё один вздох — сотни, миллионы, но Джейме удерживает их в слитых губах и целует её, а она не смеет дышать. Даже не моргает, когда он укладывает её на меха спального мешка, нависая над ней. Молчит, потому что её голос тут же разрушит этот мираж, пробудит ото сна, исцелит её безумие и его. Она ведь только притворяется, что достойна таких ласк, такой красоты перед собой, — только притворяется, как и притворяется он сам. Только чувствует. Когти скользят по её ключице, шёлком проскальзывают под рукава. Ткань падает дождевой каплей. Тёплый воздух обволакивает её обнажённую кожу, и на мгновение её охватила паника — ведь ему нельзя видеть её, нельзя — но тут она вспоминает о погасших свечах, о мраке вокруг, об оберегающей ночи над ними, над ней, и успокаивается. Она под ним, обнажённая. Едва касается его, пока он обхватывает ладонью её маленькую грудь и целует — касается его одной рукой, лишь кончиками пальцев, чтобы он не почувствовал их отвратительной толщины, не вспомнил кто она такая и не остановился. Он не остановился. Он скользит рукой по её мужеподобному телу, словно оно мягкое, гибкое и прелестное, и она не понимает, но её тело знает лучше. Оно дрожит, выгибается и волнуется, волны вздымаются у неё в животе и стекают между ног. Она впивается зубами в губы, хочет сомкнуть бёдра, стыдясь, но культя раздвигает их, обосновавшись на густой бледной соломе, когда красивые пальцы скользнули ещё ниже, раздвигая складки её плоти, и… И она тонет, и он это знает. Джейме выгибается над ней, наклоняется. Кончики его золотистых локонов целуют её шею. Их взгляды встретились. Они томные, его зелёные глаза, поражённые эбеновым безумием, дикие и тёмные, как пустота. Как у льва на охоте. Как у военнопленного, сражающегося со своей пленительницей на берегу реки далёкой страны в далёком прошлом, вечность назад, когда у него всё ещё была его рука, а у неё — надежда, не запятнанная неудачами. Времена изменились. Теперь уже он на ней верхом, меха и спальник — не грязь и вода, но поток всё тот же. Она едва одолела его тогда, едва взяла верх, когда он был слаб, истощён и скован, а она была ещё молода и полна жизни. Но это было тогда. Теперь она его. Всю жизнь была его. Джейме приблизился, зверь над добычей. Сплетает их бёдра, их взгляды. Его горячая плоть покоится на внутренней стороне её бедра, ожидая. — Скажи мне, чтобы я остановился, — сказал он. Боги. — Не могу, — прошептала она. Может. Не скажет. Затем он вошёл в неё, и вот теперь они уже у реки, и теперь это он топит её, но она будто бы дышит под водой. Он движется, двигает бёдрами, как лодка на зыбких волнах, обливая её мучительно сладким нектаром, и она прячет свой стон у него на затылке. Он стонет и прижимается к ней, его дыхание обволакивает ухо, он всё движется и движется, его рука опускается туда, где они сливаются воедино, и он надавливает на эту маленькую бусину чуть выше… Боги. Её спина невольно выгибается, и она движется ему навстречу, сжимая его там, где он её наполняет, а он движется, движется всё быстрее, всё глубже… Затем он выходит из неё, и красивые белые капли брызгами разлетаются по крепким мышцам её живота, и от его стонов ей хочется рыдать. Он падает на неё, тяжело дыша, уткнувшись лицом ей в шею. Бриенна лежит под ним, не шевелясь. Ждёт, когда его тепло покинет её. Ждёт, когда он опомнится. Он отстраняется, и ей приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться. Но Джейме никуда не уходит — он опускается ниже, и… И его рот касается её складок, она закрывает рот рукой, чтобы заглушить крик. Губы и язык на ней — причмокивают и посасывают, его рука зарывается в ложбинку её бёдер, и что, что– Он вводит язык, толкаясь вскользь мокрую скользь, — великолепно. Её бёдра двигаются сами по себе, прижимая его ближе, и она невольно цепляется за меха, чтобы не трогать его локоны, и его палец снова нащупал эту бусину, и тут она превращается в бурный поток — хлещущий и льющийся. Она отворачивается, всё ещё двигая бёдрами, всё ещё тянется к нему, всё ещё громоздкая тень в его солнечном свете, и она ничего не понимает, но ей так хорошо, и это Джейме, и она сдерживает стоны, но они так и льются из неё, и он смеётся ей прямо в лоно, и она вздрагивает, вскрикивает, окончательно отпуская себя. Годы и мгновения тишины. Затем дикие золотистые кудри поднимаются, и перед ней предстаёт Джейме — его прекрасное, богоподобное, безупречное лицо, мокрое и залитое её влагой, и она не в состоянии даже покраснеть или прийти в себя, или проснуться, потому что он снова смотрит на неё. Глядит теми же зелёными глазами, но совершенно иными — внимательными, ищущими. Он будто ждёт чего-то от неё, и только, только от неё, почему-то она уверена, чувствует нутром, не понимает, но знает : он ждёт чего-то, чего она не может назвать, не может дать. Ей хочется сбежать. Хочется разорвать собственную грудь своими огромными, чудовищными руками, истекать кровью ради него и умереть ради него, дотянуться до этих развалин, рассыпанных руин своей преданности, и подарить ему свои разбитые сердце и душу, признаться ему, признаться во всём, и умолять, умолять, столкнувшись с отвержением, и всё равно отдаться ему. Ей хочется плакать. Своим молчанием она лишь сильнее отталкивает его, а оттолкнуть его — выше её сил. Ей нужно что-то сказать. — С…спасибо… — сказала она, и она себя ненавидит. Жалкая, глупая, уродливая дурёха– Напряжение в его взгляде меркнет, гибнет, словно его никогда и не существовало, и он смеётся. — Не бери в голову, женщина, — небрежно бросил он, его голос — лёгкий, ветреный трепет. Зелёные глаза искрятся, отражаясь в её собственных, когда он снова тянется к её шее. Они одновременно и мутнеют, и сияют. На мгновение она увидела в них влажный блеск, но это, должно быть, были просто проделки луны. Иллюзия. — Я живу лишь чтобы служить. Бриенна Тарт жила лишь для того, чтобы служить жестокой шуткой, созданной богами для забавы. Развлекать их своей чудовищной гримасой. Плясать им на потеху. А теперь и петь.

***

Она проснулась одна в приглушённых лучах рассвета, силой заглушила жгучую боль, не издала ни единого всхлипа. Иного она и не ожидала. Тут и говорить не о чем. Разумеется он ушёл до рассвета. Разумеется не хотел, чтобы кто-то увидел. Она не имела права горевать. Она знала на что идёт. Поняла в тот момент, когда он пришёл взять её, и она сдалась без боя. И потому тем утром в лагере, присоединившись к Сандору Клигану, Хайл Ханту, Сансе Старк и Подрику Пейну, чтобы позавтракать у костра, она не издала этого мучительного вздоха, что так рвался из горла, когда он вышел из палатки и сел рядом, ни разу не посмотрев в её сторону во время еды. Не провожала умоляющим взглядом, когда он отправился на разведку один — впервые без неё. Не упала в слезах на колени, когда они собирали вещи в дорогу на север и он подошёл к ней, держа поводья Чести в руке. Жеребец был одним из немногих коней, что у них остались. Её хорошенькая кобылка, подаренная Джейме ей, не пережила битвы с Бессердечной и её Братством. Это было к лучшему: никаких доказательств привязанности лорда-командующего к ней быть не должно. Дружба между неженатым мужчиной и незамужней женщиной неизбежно вызовет подозрения. Она оплакивала бедное животное, но утешала себя мыслью, что смерть лошади хотя бы немного помогла Джейме. Лошадей не хватало, и приходилось делить одну на двоих, и с того самого дня, как Джейме сел верхом на Честь и знаком пригласил её сесть с ним, этот конь стал их общим, а Джейме — неизменным всадником. Честь склонил голову к Бриенне и тихонько фыркнул. Она погладила его морду, разглядывала шерсть, пока он ластился к ней. Коню она нравилась, он часто искал у неё ласки или лакомства. — Неудивительно, — сказал ей Джейме, заметив это. До того, как узнал о предательстве. — Вы с ним родственные души. Ты — его имя воплоти. Избегая тебя, он бы пошёл против природы. Он улыбался мне тогда, вспомнила Бриенна, и грудь её сжалась. Джейме всегда улыбался, даже когда был при смерти, оплакивая утраченную руку. Даже когда стоял в-одиночку перед Братством, их повелительницей-нежитью и одной отвратительной, лживой, бесчестной предательницей. Он не улыбался ей с того дня. Она видела его краем глаза. — Я думаю поехать сегодня с Подриком, — выпалила она. Да, вот так. Она опередила его. Избавила себя от его неприязни, от отвращения и сожаления в его глазах. Тишина. Бриенна не отрывала глаз от шерсти Чести. Чувствовала на себе взгляд Джейме. Острый, кипящий. Затем последовало: — Как пожелаете, миледи. — И оно прозвучало так холодно, что зимнее дыхание мира вокруг показалось ей по-летнему тёплым. И он уехал. Это правильно. Так и надо. Она всё понимает. И она тоже поедет. Поедет вместе с Подом и будет благодарна за то, что когда-то ей довелось сидеть на великолепном коне, обнимая его великолепного хозяина, и его кудри целовали её лицо с каждым дуновением ветра, а иногда он оглядывался, чтобы подмигнуть ей или пошутить, или ради чего-то ещё, ей непонятного. Она будет благодарна за то, что тогда он хотел разделить эти мгновения с ней. С каждым шагом они были всё ближе к Винтерфеллу, и в эту ночь её кости скрипели и ныли, как у старухи. Она лежала на свежевыстиранном спальном мешке, и запах того, чем они занимались — его запах — утонул в реке вместе с ней. Чтобы не мучить её. Чтобы в памяти это осталось лишь мимолётным сном, не более. Но он пришёл к ней этой ночью, и она не спала. Приняла его без слов, задула свечу, чтобы ослепить его, лишить зрения, укрыть от себя, но он всё равно нащупал её шрам в темноте, смотрел на него — она чувствовала это — и прижался губами к её губам прежде, чем она успела собрать в себе хоть каплю решимости ответить на его поцелуй, или воспротивиться ему, сохранить последние крупицы достоинства. Не оказаться в дураках. После того, как он ушёл, прежде чем сон забрал её, она напомнила себе, что он не бросает её. Нет. Это их тайна, священная тайна, которую нужно сохранить любой ценой. Только луна должна быть свидетелем их ночных свиданий. Никто другой. Никто. Она справится. Она сможет сохранить эту тайну ради него, как и те, что он поведал ей в купальнях. Она много раз подводила его, но теперь она справится. Она справится.

***

Этим утром он сменил холодность на жестокость. Он спорил с ней о пути и дороге, оставил её перевязывать собственные раны — хотя всегда делал это сам, несмотря на её предательство, несмотря на помощь, которую ей предлагал Хайл, — и всё это не удостоив её даже взгляда. Он скучает по своей королеве, она знала — и сжала руки, пытаясь унять дрожь. Сир Хайл счёл нужным ехать рядом с ней этим днём, а она очень давно ни с кем не разговаривала, она так и не простила ему того пари, но и не испытывала ненависти, так что поддержала беседу. Во время разговора вдруг вспомнила, что больше не может выйти замуж ни за него, ни за кого-либо другого, и на мгновение она заметила испепеляющую зелень, направленную прямо на них — и слова застыли комом в горле. Дорога на север тянулась медленно и глухо без его смеха, без летней зелени его глаз, что разгоняла холод, без его остроумных шуток, без него, но она шла. И будет отныне. Будет идти так вечно.

***

Джейме всё продолжает проводить ночи с Бриенной, а Бриенна всё продолжает позволять. Продолжает пить его поцелуи, вдыхать его вздохи и воспевать его ласки. Она молчит, когда он уходит перед восходом солнца, и пальцы, что ласкали и видели её под лунным светом, исчезают с зарёй, а когда подступают слёзы, говорит себе: «Хватит с тебя, будь благодарна, ничтожество». Какая же наглость желать большего, горевать по тому, чего у неё никогда не было, когда она даже этого недостойна. Недостойна быть той, что утоляет его страсть и ловит его зелёный взгляд, пока он движется в ней, наполняет её и думает о другой. Это была не сладкая песнь, не прелестная сказка, которую матери шепчут своим прекрасным дочерям, которым к лицу их платья, как и подобает, которые улыбчивы и грациозны, как и подобает, с шелковистой кожей, не изуродованной веснушками. Но любая песнь будет слишком сладка для кого-то настолько отвратительного, как Бриенна Тарт. Поэтому она смирится с этой мелодией и будет плясать под неё, уважать его темп и идти в такт. Ужасная, предсказуемая, суровая и жестокая песнь. Но она споёт её для него. Даже если она её убивает.

***

Враги уже прорвались на Север. Кто они такие, когда появились и зачем — никто толком не знал, но тела на дороге говорили громче слухов. Окоченевшие, изуродованные и разбросанные. Одичалые, вторгнувшиеся на Юг? Или что похуже, нечто нечеловеческое — вроде Леди Бессердечной или тени, убившей Ренли. В любом случае, Сансы Старк не должно быть рядом с ними. — Там небезопасно, — тихо, чтобы не напугать детей, собирающих воду в реке, сказала Бриенна мужчинам. — А где безопасно, в наше то время? — спросил Хайл. — Утёс, как ни странно. Все посмотрели на него. Скрестив сильные руки, он расселся на пне. Пожал плечами. — Безопасно, я имею в виду, — сказал он. —Последнее, что я слышал, это то что Лжеэйгон захватил Штормовые Земли и планирует нападение на Королевскую Гавань. Запад готовится к осаде против его неизбежной атаки на Утёс. Нет лучшего момента, чтобы пронести волчонка через логово льва, чем неразбериха во время осады. Пока идёт подготовка, никто и не обратит особого внимания на девушку в поисках убежища внутри, особенно если я поручусь за неё. Она могла бы представиться служанкой из моего лагеря, и её присутствие не будет подозрительным или слишком заметным. Ещё как одно предостережение, мы можем тщательно скрыть её внешность Талли, чтобы её точно не узнали. План, конечно, отчаянный, но он максимально надёжный. — снова пожал плечами. — Девчонке Старк, конечно, не захочется ступать на столь проклятую землю, но она останется жива и сможет вдоволь насладиться всей своей ненавистью. — Нет, — сказала Бриенна, и впервые за долгое время Джейме Ланнистер обратил на неё внимание, пока они были при посторонних. — «Нет» — её безопасности? Или её ненависти к семье мужа? — недобро спросил он. — И то, и другое, пожалуй, намного лучше для неё, чем быть убитой на своей же родине. Она отвела взгляд. — Есть и другие способы попасть в Винтерфелл, помимо главного, — сказала она остальным, переводя взгляд с Хайла на Сандора, и только на них. — Мы можем проскользнуть, как только пройдём Ров Кейлин, или переодеться крестьянами, или… — Она не пойдёт туда, куда не захочет, — проворчал Сандор Клиган. — Любой, кто с этим не согласен, будет иметь дело со мной. Никто не возразил. Настала её очередь добывать им завтрак. Она вернулась в лагерь, держа сети, полные мёртвых кроликов и фазанов. Остановилась. Она высоко подняла голову, ощутив его присутствие. Стояла спиной к нему. — Я верну её домой, — сказала она твёрдым тоном. — Ты ведёшь её на верную смерть. — Я защищу её. — Как защитила её мать? Она резко повернулась к нему, её губы скривились в оскале, но гримаса сгинула быстрее, чем возникла, и она успела лишь мельком взглянуть на него, прежде чем опустить взгляд. Бессмысленно было злиться на правду. Бессмысленно думать, что она была чем-то больше, чем просто ничтожеством. Но всё же. Всё же. — Она знает о моих ошибках, — сказала Бриенна. — Она доверяет мне, несмотря на них. — Доверчивое дитя, — резко бросил он. — Глупо даже говорить об этом. Утёс — не самый лучший вариант, но он последний. И не самый худший. Её горячо любимого супруга там нет — предателя, каких свет не видывал, — но я собираюсь сопроводить Томмена туда, как только заберу его из Королевской Гавани. Насколько я знаю, они хорошо ладили. Они станут отдушиной друг для друга и по пути заведут других друзей. Она привыкнет. — Она будет в Винтерфелле, — сказала Бриенна. — Потому что я верну её туда. — Ты дура. Это правда, во многих смыслах. Но теперь она не собиралась молчать. — А ты сошёл с ума, — резко бросила она, нахмурившись. — Что побудило тебя даже подумать отвезти её в Утёс Кастерли? Чтобы вернуть её тем, от кого она бежала, рискуя жизнью? Жестокий смех. — Из всех тысяч Ланнистеров, живших в последнее время, единственными, кто когда-либо удосужился издеваться над Сансой Старк — были Джоффри и Серсея. И из них двоих одна слишком ослеплена жаждой Железного Трона, чтобы догадаться, что девчушка надёжно спрятана в недрах её же родного дома, в то время как другой отравлен и лежит замертво — от руки самой Сансы, быть может… — Леди Санса не… —…но, с другой стороны, полагаю, вполне разумно с твоей стороны — хотеть держать своих милых Старков подальше от всего моего дома. Любой, в ком течёт хотя бы капля крови Цареубийцы, не может считаться никем иным, как чудовищем, не так ли? Особенно этот бастард-кровопийца. Какое же это ужасное создание, этот восьмилетний мальчик. Не хотелось бы, чтобы он осквернил непорочность Леди Сансы, просто находясь рядом с ней. Тишина. Бриенна снова повернулась к нему. Встретилась с его зелёными глазами. Колкая ухмылка исказила его лицо, он смотрел прямо сквозь неё, и она не понимала причины его гнева. Не понимала его с тех пор, как он коснулся её шрама, поцеловал её, и… Она нервно сглотнула. — Я не предам доверие леди Сансы. Я поклялась её матери, что я… — Ты поклялась вернуть её трупу, — сказал он. — Ты поклялась быть честной, доброй и верной. Его взгляд стал почти звериным, прежде чем он как будто помутнел, стал влажным и пристальным, но это была всего лишь игра света. Солнце мучило её, так же как и луна со своей мелодией, под которую они плясали, пока рассвет не забирал его. — Ты многое говоришь, Бриенна, — его голос стал мягким, но пропитался горечью и чем-то ещё, она не знала чем. — И твоим словам так легко верить. — Его челюсти сжались, и жестокость вернулась — да, она не ошиблась, это её собственное безумие одурачило её. — Жаль только, что ты так часто предаёшь любое сладкою обещание, что срывается с твоего необыкновенно большого рта. Ей было нечем возразить, потому так она и стояла. Он посмеялся над её молчанием, отвернулся и исчез на остаток дня. Но, боги, ночь вернула его обратно. Возродила мелодию луны, и вздохи, и его благоговение перед её шрамом, струящимся по шее, и его тепло, и его запах, и её жизнь. Он был внутри неё, наполнял до краёв, вселял в неё трепет, как в их первый и последний раз, и это всегда было так сладко, и она пела для него, пела и плясала, и ненавидела себя, и стыдилась, и глушила крик своей души, когда всё кончилось, когда его семя полилось на её живот, и он уткнулся лицом ей в шею, представляя, что сейчас в объятиях королевы, а не с ней. С ней — никогда. Ни за что. Когда она проснулась, его уже не было, как и Сансы Старк и Сандора Клигана. — Мы должны отыскать её снова, — в отчаянии сказала она. Она должна исправить свою ошибку. Она должна вернуть их честь. Джейме отвернулся от неё. — Я должен помочь своим людям подготовиться к осаде, — сказал он. Он подошёл к своему коню, забрался в седло Чести. — Я должен защитить своего сына и вернуть свою дочь, если Эйгон и Мартеллы окажутся настолько глупы, что увезут её на Запад. — Он глядел на неё сверху вниз, в поисках того неясного, невидимого, по которому он так тосковал, но она молча смотрела на него твёрдым, неуступчивым взглядом, слёзы жгли, но не подступали, и они смотрели друг на друга мгновения, дни, месяцы и годы. Затем он уехал, забрав с собой её голос.