swallow my fable

Дорога в Винтерфелл была беспощадной, но она выдержала её. Длинную, холодную и тихую. Не было ни ссор, ни пения, ни взглядов украдкой. Нельзя тосковать по тому, что тебе не принадлежит — говорила она себе, напоминала, но боли это не облегчало. Немая ночь над ней, тишина под мехами. Горечь в глазах. Дорога в Винтерфелл была мучительной, но она шла. Её честь была запятнана, а предательство было её единственным другом, и всё же. Всё же. Упорство. Оно единственное было по-настоящему её. Оно единственное.

***

Бриенна не имела права горевать. Не имела. Не имела.

***

Жизнь не песнь. Суровая тишина любила напоминать ей об этом, всё сыпя соль на незажившую рану, раздирая её вновь и вновь. С визгом вбивала ей это в душу, в её толстолобую, уродливую голову, и всё равно часть неё гадала, надеялась. Быть может жизнь и есть песнь, и не повезло лишь ей? Быть может песни не лгут, а это она слишком глуха к их сладким словам, слишком скудоумна и примитивна для чего-то настолько прекрасного? Быть может, на сей раз песни, которые она знала, окажутся ложью и она спляшет со львом при лучах солнца, подальше от ночных теней его логова. Быть может, он её полюбит. Быть может, он примет её верность, её сердце, несмотря на их жалкую оболочку. Быть может, сказки не были недосягаемой мечтой, неосуществимой лишь потому, что она не вышла такой, какой следовало. Быть может, настанет час, когда плащ обнимет её плечи, и она будет того достойна. Быть может, она взглянет на себя в зеркало с улыбкой. Быть может. Быть может. Но она забыла, как это — улыбаться. И, по правде, не знала никогда.

***

Когда Бриенна Тарт увидела Леди Сансу Старк дома в Винтерфелле, сидящую рядом с королевой Дейенерис Таргариен и Джоном Сноу, с крохой Рикконом Старком на коленях и Сандором Клиганом подле неё, как и подобает присяжному мечу, она почувствовала такое облегчение, что не было сил ни радоваться, ни рыдать. Мне некуда больше идти — подумала она, скрывая слёзы за тонкой соломой своих волос. Тарт был разрушен Эйгоном, и даже если Закатный не тронули, такая незамужняя женщина, как она, у которой при себе нет даже девичества, не имеет на него прав. Но у неё был он. Этот волшебный меч, который ей подарили, и сила, чтобы орудовать им. Сражаясь им, она сможет оправдать своё существование. Сражаясь им, она не будет больше горевать.

***

Красная жрица поведала, что Длинная Ночь уже близко, и вот она настала. Эта луна, когда-то полная, тихая и презирающая, теперь полностью исчезла. Тьма поглотила их всех, удушая. Тьма и люди изо льда, как призраки, парящие над зимним горизонтом верхом на пауках — бледнее молока. И луны не было. Никакой. Последнее напоминание о том, что её касались и ласкали, словно красавицу, теперь тоже исчезло. Погибло. Погибло, и он вернулся, шагая по его могиле.

***

Отчего-то он стал ещё прекраснее вдали от неё. Его кудри были золотистыми, как закатное солнце, которое больше никто не увидит, и длинными, как реки, по которым они шли, когда он пришёл к ней в палатку и взял её. Зелёные глаза сияли в темноте, как у кошки. Бриенна так и стояла, уставившись на него, затаив дыхание, лишённая дара речи. Он заговорил вместо неё: — Ни за что не откажешь своим милым Старкам, хмм? — он явно хотел съязвить, но слышна была только усталость. — Так же, как и ты не откажешь человечеству во спасении, — сказала она. Он был здесь, хотя не должен был. Он мог остаться за могучими золотыми стенами Утёса и ждать, пока весь остальной мир не погибнет. Но он был здесь. Как бы жесток он ни был, чести он не лишился. В отличии от неё. Он смотрел на неё так, словно искал что-то, и она не могла понять, что. Затем раздался горький смех — и он ушёл. Он всегда покидает её, всегда, даже когда находится рядом. Той ночью она успела открыть дверь прежде, чем он постучал, и они заплясали без всезнающей луны и её мелодии. И хотя солнце не звало его прочь, всё же, когда она проснулась, его уже не было. Уцелели те же уклончивые взгляды и колкие замечания вместе с презрением, и он сорвался, как и она, и челюсть болела от оскала, и лоб сводило от хмурости, и ладони жгло от ногтей, которыми она впивалась в кожу, лишь бы не ударить его, и этого было достаточно, достаточно.

***

Иные вернулись ледяным штормом, и мечи Джейме и Бриенны ожили. Яркое пламя взвивалось и стекало по ним рекой — синее, настолько же прекрасное, насколько она была ужасной. — Два пламени-близнеца, рождённые из одного, чтобы прогнать ночь и призвать зарю, — сказала Мелиссандра из Асшая, но она заблуждалась. Они не были одним целым — Сир Джейме уже был одним целым с кем-то другим, имел свою половину, родственную душу, ныне мёртвую, погибшую в битве за Королевскую Гавань, а у Бриенны не было никого — ни среди мёртвых, ни среди живых. И всё же, ведя за собой армии людей и размахивая пылающими мечами против тьмы, Бриенна поняла, что не Иные были ночными чудовищами, а они. Они вдвоём. Не кто-то один, а они. Порождения ночи, бессмертные, скорбящие и измученные. В этом ледяном аду, где лишь Верный Клятве согревал её, Бриенна всё думала, когда же появится тот, кто наконец-то покончит со всем этим адом, уничтожит их, спасёт её. Всё думала, позволит ли она им это.

***

Его смех был смесью усталости и гнева: — Ты это всерьёз? — Да, — бескомпромиссно ответила она — С одним пылающим мечом на востоке и с другим на западе, мы в значительной степени сократим число врагов. Джейме с вызовом поднял одну бровь: — И внезапно межевой рыцарь стал достаточно хорош, чтобы провернуть эту грандиозную затею вместе с тобой? Хайл усмехнулся: — Куда лучше, чем ты со своим обрубком, Цареубийца. Зелень вспыхнула диким огнём, прожигая Хайла Ханта насквозь, и когда он уже собирался излить весь свой яд– — Достаточно, — встряла Бриенна между ними — С этого момента Сир Хайл займёт место Сира Джейме подле меня. Сир Джейме, вы встанете во главе западного фронта, а я продолжу командование восточным. Так велю я, Бриенна Тарт, с властью, данной мне Королевой Дейенерис Бурерождённой, Первой своего имени. И ушла прочь. Она услышала смех Хайла Ханта позади себя: — Не бери в голову, Цареубийца. Я и мои две руки обязательно её защитим. — Достаточно, говорю! — сказала она им — Всё кончено. Но она знала: это не так. Только после этой ночи. Только после того как она дождётся. Двери её покоев никогда не скрипели, но в этой темноте, окутанной призрачным светом свечей, она оставила их приоткрытыми. Ей не нужен был знак того, что он пришёл, ей не требовалось ни слышать, ни видеть, чтобы почувствовать его. Она узнает его в темноте, узнает где угодно, её тянуло к нему так же непреодолимо, как моряков тянет к сиренам, как лёгкие тянет вдохнуть воздух. Так она и ждала. Тишина, и вдруг– Затем тени разрослись, и эта рука нашла её, ведь она и не пряталась. Не смела отказать им: ему — в тёплом теле, пускай и не принадлежащему королеве, но достаточно подходящему, и себе — в этих прекрасных диких глазах, сияющих так близко, что она могла увидеть в них изумрудные осколки, и в этой сладкой лунной песне, что не предназначена для её ушей, и— И он обрушился на неё, как ураган, — оглушительной бурей, бушующей над ночным горизонтом, а она была землёй: твёрдой, крепкой, удерживающей его беспощадный ветер в своих руках, усмиряющей своё колотящееся сердце — потому что, боги, Джейме, Джейме — затем он бросился в безумную схватку, и она бросилась вместе с ним, но пала в этом смертельном поединке: лицом на кровать, а он взял верх, прижимаясь к её спине грудью, безумными судорожными пальцами пробираясь сквозь её бельё, протискиваясь туда, где она была уже вся влажная от желания, и прорычал, коснувшись её пальцами, она прикусила губу, чувствуя, как его голос пробирал её до самых костей, и она так взмокла, и он вошёл в неё — остро, жёстко, одним разом вонзился в неё, и она зарылась лицом в меха, чтобы заглушить свой вой. Он навис над ней, прижался вплотную — кудрявая грива стекала по её рукам, рот рядом с её ухом. На запах он — соль и кровь, раненый лев после охоты, зубы обратились в клыки, по которым капала кровь его добычи, и он трахал её — жёстко, дико и измученно. Она закрыла глаза, затаила дыхание, сжималась там, где он её наполнял, владел ею, пропитал её, и она, вся в поту, отдавалась ему, двигалась навстречу его толчкам, чувствовала внутри себя, и боялась, и желала. Она впилась ногтями в меха, чтобы не трогать его прекрасную гриву, чтобы не зарыться своими недостойными пальцами в этот золотой шёлк — настолько же мягкий, насколько его толчки были жёсткими. Пляски всё продолжались: толчки и стоны, вздохи и сжимания, он брал и она отдавала, плоть билась о плоть внутри и снаружи, и здесь, да, да, и он чувствовал, знал, что она уже близко, знал её лучше неё самой. Он двигался всё быстрее и быстрее, и эти прелестные пальцы нащупали её снова, погладили эту маленькую бусину, что сводила её с ума, и она выгнулась под ним, прикусила язык чтобы подавить чуть не вырвавшийся распутный, шлюший стон, и обмякла, дрожа от удовольствия, потрясённая и смущённая, кончив. Толчки стали только глубже после её разрядки — звериней, безурдержней. Сладкое горячее дыхание обволакивало её ухо, его губы припали к её плечу, покрывая его болезненными поцелуями. Он обхватил её талию своей культей, вцепился в неё тисками, крепче змеи, как за свой последний шанс на спасение, как за свою собственность. Он раскрыл свою пасть и вонзил в неё зубы. Она даже не успела ахнуть от боли — поражённая от чувств, от этой сладкой остроты и от её прелести, от осознания. Зубы разодрали кожу и пустили кровь. Клыки впились в её плоть намеренно, целясь, метя. И он взревел — эта прекрасная мелодия всегда играла, когда она делала это — когда доставляла ему удовольствие, доводила до края, он выходил из неё и изливал своё удовольствие на её кожу– Но он не вышел. Он всё ещё был внутри неё, рукой больно и ревностно тянул её за волосы — и вдруг– И вдруг он ворвался — целиком и полностью. Бриенна ахнула, когда горячая струя хлынула в неё — сладкая, прекрасная и жестокая, — наполнила её, укрылась в ней глубоко внутри, и боги, боги. Джейме обмяк на ней — плоть на плоти. Кудри лежали на её коже как на подушке. Сражённый наповал зверь — золотой, бешеный. Всё кончено. Бриенна лежала неподвижно, недоумение и изнеможение затуманили её разум. Зачем? Это было единственное, о чём она могла думать сквозь удовольствие, всё ещё обжигающее её изнутри, и сон, подступавший к глазам. Он никогда не делал этого. Он никогда не кончал в неё. И, не считая первого раза, он никогда не разговаривал с ней после близости. Но сейчас она чувствовала его взгляд на себе и знала. Знала, что за этим последуют объяснение. Он скатился на меха и бросил ей острую и натянутую усмешку, сверкая глазами. — Думаешь две руки смогли бы такое? — насмешливо и злорадно спросил он. Бриенна вскочила с кровати, впившись в него взглядом. — Уходи, — сказала она сквозь зубы, напряжение в челюсти скрывало дрожащие губы. Конечно, это не имело никакого отношения к ней. Конечно, это была лишь задетая мужская гордыня, и только. Джейме медленно поднялся, кошачьи зелёные глаза не отрывались от неё. Они глядели друг на друга с вызовом. Зелень на синеве, дикий огонь на сапфировых водах, и Бриенна не собиралась уступать. Тишина. Пристальный взгляд. Его семя вытекает из неё. Тишина. Джейме мерзко рассмеялся, перед тем как оторвал от неё свой взгляд и направился к двери. — У женщин из Кротового городка есть лунный чай, — сказал он и ушёл прочь. Холод, темнота. Рана на левом плече горела, как от яда, и Бриенна достаточно хорошо знала, чтобы понять не глядя. Останется шрам.

***

Бриенна выпила лунный чай. Бриенна выпила лунный чай при свете факелов в тёмный ложный день, за бурдюком скрывая от товарищей свой позор, стоя на промёрзшей площади Винтерфелла в поле его зрения, чтобы он видел, знал, что она всё понимает. Чтобы знал, что несмотря на его жестокость, она по-прежнему желала ему добра. Джейме наблюдал за ней. Позже, он встретил её в тени мёртвого зимнего солнца, и поднялся крик.

***

Рана гноилась и сочилась, но Королева драконов стала ей утешением. Не лекарством — Бриенна всё равно чувствовала это жжение, этот мучительный, бурлящий и обжигающий плач в своей груди, но когда наступила тёмная заря, обнажив её стыд — и его — Бриенна уже не была одна. Королева пришла к ней в то чёрное снежное утро, словно вечность назад. Она оставила Юг во владение своего племянника-самозванца, узурпатора Эйгона, чтобы защитить человечество от мороза Иных. Пригласила Бриенну в свой солярий в Винтерфелле и сказала: — Мы с тобой, оказывается, кузины, ты не знала? — и с тех пор не было ни одного мрачного дня, когда они не были вместе. Дейенерис говорила с ней, смеялась с ней, смотрела на Бриенну Красотку своим ласковым взглядом, без издёвок и насмешек, и впервые за долгое время обжигающая боль в сердце унялась, и Бриенна вспомнила как улыбаться и дышать. Ненадолго. Это лишь утешение. Не лекарство. Временное облегчение перед горькой правдой: что она никем не желанна. Что он желает её в последнюю очередь. Дейенерис Таргариен улыбалась ей прелестной, очаровательной улыбкой, такой же прекрасной, как и она сама. Улыбка очертила маленькие морщинки вокруг её неземных глаз и покрыла румянцем её милые щёки, и тогда Бриенна почувствовала пылающий зелёный взгляд за спиной. Она всё ждала, когда же он вспыхнет, но этого так и не произошло.

***

Той ночью она нашла его первой. В её спальне. В её светлой спальне. Сидящем на её кровати. Глаза были тусклыми и глядели в пустоту. — Ты… — она нахмурилась при виде него, шагнула настороженно, едва отойдя от двери. Что-то было не так. — Как ты сюда пробрался? Зелень ожила моментально. Вспыхнувший огонь. — Как ты стала двуличной? — рявкнул он. Бриенна не ответила, лишь глядела на него, прикусив язык, чтобы не издать ни звука от резкой боли в груди. Джейме встретился с ней взглядом. Затем отвёл свой, пожимая плечами. — Я пробрался сюда, как и любой другой преступник. За миг до того, как их взгляды снова встретились, янтарный свет свечи заиграл на его золотистой коже. — Не удивляйся ты так. Что такое небольшой взлом по сравнению с убийством королей и возведение в монархи бастардов от своей же сестры? Она скрестила руки, подняла подбородок. Притворная гордость. Притворная сила. — Что ты хочешь? Зачем ты это делаешь? Что я могу сделать? Прости меня. Раздался смех. — Я просто хотел поздравить тебя с новообретённой дружбой — могу сказать, что у тебя теперь есть просто прекрасный союзник в игре престолов. Ты и дочь Безумного Короля. Принцесса, что отказывается признавать тот факт, что последняя истинная драконья королева погибла, принеся её на этот свет. Ну и пара же вы обе. Она зовёт тебя кузиной, не так ли? Родственницы через какой-то дальний, давнишний союз, насколько мне известно. Замечательно, ты обрела новую семью…после того, как бросила собственного отца. Ярость и боль отняли у неё дыхание, лишили дара речи. Она одарила его самым свирепым оскалом, но мокрые глаза выдали её сердце. Это была правда. Селвин Тарт, их остров, её дом — захвачены драконом-самозванцем, а её не было рядом. Она оставалась верной Сансе Старк, искала её, спасала, теряла. Она предала одного любимого человека ради другого любимого человека. Два раза её поставили перед выбором, и дважды она умирала от стыда, от вины за это. Джейме не забыл ни того, ни другого. Никогда не отрывал взгляда от её рябой шеи — от шрама, от верёвки. Доказательства сделанного ею выбора. Слова, которое она выкрикнула, когда увидела умирающего Подрика. Даже сейчас он смотрел на шрам, сверлил его взглядом, пока не поднял глаза, чтобы испепелить её презрением в них. Он наклонил голову, локоны упали на его до боли прекрасное лицо: — Ты злорадствуешь над моими грехами вместе с ней? Рассказываешь о всех тех преисподних, что распахнулись, когда я перерезал горло её отцу? Ответа не последовало. — Рассказываешь ли ты ей о том, что происходит между нами с наступлением ночи? — Жесточайшая ухмылка появилась на его лице. — Вы мокнете от этого? Тишина. Бриенна не заплачет, не заплачет. Он посмеялся над ней и встал, неторопливо подойдя к её столу, налил себе бокал вина. — Передай принцессе, что если ей пришлось по душе услышанное, то приглашаю её к себе в опочивальню. Как я уже говорил твоей дорогой Кейтилин, мне известно о вдовьей тоске, и я всегда готов оказать им услугу. — Наигранный вздох. — Жаль только, что её женские прелести почти такие же крохотные, как и твои. Много времени прошло с тех пор, как я зарывался лицом в приличную пару. По крайней мере, моя сестра годилась для этого. Когда была жива, конечно. До того, как я убил её. Бриенна ахнула от удивления, она смотрела на него с распахнутыми глазами — потрясенная, лишённая дара речи. Нет. Он бы не сделал этого, он бы не смог. Все они слышали, что Королева-регент погибла во время нападение на Королевскую Гавань Эйгоном, но, разумеется… Искажённый, горький смешок — рваный, измученный, будто внутри него всё ещё бился застрявший крик. — Ты не знала, — сказал он. — Ну разумеется нет. Иначе мне бы покоя не было. Или, быть может, твоё молчание стало бы только громче, когда солнце обнажало мою мерзкую, бесчестную морду. Часть тебя, должно быть, даже рада Долгой Ночи: в темноте легче спрятаться от презрения за то, что ты возлегла с таким, как я. Сама посуди — отдать девственность цареубийце сам по себе позор, но сестроубийце? Никто бы никогда не простил тебе связи с таким чудовищем, не важно как яростно он трахает тебя своим языком. Бриенна сжала руку в кулак, ногти впились ей в ладонь. — Перестань. — О, теперь ты просишь меня перестать? —Странная смесь ухмылки и оскала появилась на его лице. — Забавно…прошлой ночью ты этого не просила. Или позапрошлой. Или той, что была до неё. Или– — Придержи свой язык, — сказала она, и держать голос ровным и сдерживать слёзы показалось ей тяжелее, чем терпеть укусы Кусаки. — Я не позволю тебе бесчестить меня. — Ты обесчестила саму себя ещё когда позволила мне трахнуть тебя, — огрызнулся он. — Не смей теперь корчить из себя невинность, когда уже разлилось семя и пролилась кровь. Она закрыла глаза и тихо, неровно выдохнула. Это была правда. Боги, он никогда ей не лгал, несмотря ни на что. Когда она открыла глаза, слёзы уже отступили, и голос её был сильным. — Джейме. Прости меня. Пожалуйста. Вся жестокость полностью слетела с его лица, сменившись изумлением и робким любопытством. Он нахмурился и пристально смотрел на неё. — Могу сказать, что не понимаю, что именно сказала или сделала, чтобы заслужить… эту жестокость, которую ты оказываешь мне с тех пор, как мы столкнулись с леди Бессердечной, — но это было бы ложью. Я знаю, что натворила. Я предала тебя, я… у меня были свои причины, веские причины, пусть я и ненавижу себя за это — за то, что сделала с тобой. Но прошло так много времени, и я больше не могу оставлять без внимания то, что сделала с тобой. И не могу больше терпеть твою жестокость. Я просила у тебя прощения, когда мы ушли от Братства. Ты не дал мне его — и я понимаю почему. Я его не заслужила. Я знаю, что не заслужила. Но я прошу прощения снова. — Она нервно сглотнула. — С меня довольно. Я умоляю. Пожалуйста. Джейме, это невыносимо, я не могу…я– Я скучаю по нашей дружбе. Я скучаю по твоему искреннему смеху, который никогда меня не обижал. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. Она любит его. Любит. Она ещё сильнее сжала дрожащие руки, сделала глубокий вдох и посмотрела на него. — Скажи, что мне сделать, чтобы заслужить твоё прощение? Пожалуйста. Прошу тебя, просто скажи. Бесконечная тишина, нескончаемая. Джейме уставился на неё с таким пустым выражением лица, что она чуть не разозлилась. Затем его взгляд похолодел и ухмылка вернулась. — Да пошла ты. Она моргнула, глядя на него, настолько поражённая, что практически не почувствовала боли в груди: — Что? Он чуть не разбил бокал об стол. Презрительно фыркнул. Зашагал по комнате. — Боги, Бриенна. Жестокость? Жест– из всех, из кого угодно, это ты говоришь мне о жестокости? Ты– Он недоверчиво усмехнулся. — Должен признать, замыслить мою смерть — звучало бы вполне красиво: ох, такая благородная Бриенна Тарт убивает чудовище по приказу мёртвой жены ещё более мёртвого Неда Старка — ну что за песня! Но воспользоваться этим чудовищем, чтобы потом прятать его от чужих глаз, наигравшись… Какая в этом честь? Она могла лишь смотреть в эти злые, сверкающие глаза, хмуриться и мотать головой, отрицая: — Я не понимаю. Горький смех. — Ну конечно же нет. Милая, невинная Бриенна не может даже в мыслях представить подобных ужасов. Так ответьте же мне, миледи, вы понимаете избегающих взглядов? Тишины, которой раньше не было? Желудок скрутило. — Это я… понимаю, — Её голос был тихим. — Но– — Но не я, — жестокая улыбка вернулась. — Так ответь же мне. Ты отдалась мне тогда. Позволила разрушить все свои шансы на замужество, в конце-концов, — он вцепился в стол, впился ногтями в дерево. — И ты всё продолжала делать это. Я был твоим, я отдался тебе…а затем ты отвернулась от меня. Ты презирала меня. Ты избегала меня, ты выпила лунный чай прямо перед моим треклятым лицом, ты… Боги, Бриенна, я знаю, что это было необходимостью, я не дурак, но ты выставила это напоказ, ты… Он сжал челюсти, изумрудные глаза блестели при свете свечей, и они были влажными. Никакой игры света, ничего, что могло бы обмануть её зрение, она была уверена. Они были влажными. — Зачем ты это сделала? — его голос дрожал. — Зачем было всё это? Зачем ты взяла меня, только чтобы потом избавиться, как только вспомнив о том, что я такое? Ты знала. Ты всегда знала, но из-за тебя я поверил что есть— что я могу вернуть мою— Вдох, затем горький смех. — Я никогда не лгал тебе. Никогда. Я рассказал тебе обо всём в Харренхолле, поведал тебе о своих грехах, рассказал причины, и тогда ты меня не осудила. Ты поймала меня в той купальне и была такой нежной, и затем ты убедила меня, что— Он закрыл глаза, повернулся, кудрями закрывая лицо, но он дрожал, сжимал тисками свой кулак, и она не понимала что происходит, но это не прекращалось. Его грудь медленно вздымалась от глубоких вдохов. — Ты говоришь, что я был жесток, но именно ты внушила мне, что желаешь меня так же, как и я тебя. Я и представить не могу ничего хуже этого. У неё скрутило живот. Она замотала головой, онемев. — Желаешь… Нет. Она даже не может повторить это. — Нет. Ты лжёшь. Джейме натянуто рассмеялся. — Я рушу клятвы, женщина, но я не лгу. — Ты просто слишком добр, — не унималась она. — Ты– — Нет ни одной капли добра в моём грёбаном теле, — он повернулся к ней — И ты должна знать это лучше чем кто-либо. Я говорю правду. Я был в тебе достаточно много раз, чтобы ты мне верила, чтобы знала об этом, и ты всё равно хочешь отнять у меня даже каплю честности. Я не потерплю такого, Бриенна. — Джейме– —Нет, — сказал он. — Мне надоел твой скулёж. Послушай же меня, и слушай внимательно, потому что я больше не буду этого повторять. Я хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Нуждаюсь ещё со времён Харренхолла, но я понял это только после твоего предательства. За всю жизнь у меня была только одна женщина, и тебя я выбрал быть второй. Той, что станет последней. Я не рассчитывал, что ты ответишь тем же — белый плащ не позволяет мне ни взять тебя в жёны, ни дать тебе свою фамилию, да ты и сама бы её не взяла, даже если бы я предложил. Но для себя я этот выбор сделал. А ты воспользовалась моим телом, только чтобы наутро оттолкнуть меня. Ты не хотела, чтобы кто-либо узнал, что ты была со мной. И мы оба знаем почему. Глубокий, болезненный вздох: — Я думал, ты это поняла. Поняла меня. Глупо было даже думать об этом, я знаю, но мне так хотелось в это верить. Я устал, Бриенна. До боли устал. И я думал, что обрету покой с тобой. Думал, что ты сама этого захочешь. Бриенна смотрела, как он стоит поодаль от неё, как он хмурится, задерживает дыхание и смотрит на что угодно, кроме неё. Стояла молча. Собрала всю свою смелость в кулак. И, затем: — Свет — сказала она. — Ты никогда не оставлял его. Джейме поднял бровь, глядя на неё. Не произнес ни слова. Тихо. Слишком тихо, пропасть между ними была огромной, и она ненавидела это. Она отвела от него взгляд. Не могла сказать это, глядя ему в глаза. — Я знаю, что я такое. Моя септа объяснила мне это задолго до того, как кто-либо другой соблаговолил. Если мужчина достаточно отчаян, или достаточно жаден, или достаточно предан долгу, он ляжет с любой женщиной: с женой или со шлюхой, с красавицей или с чудовищем. На мне не женятся по любви и не лягут в постель от сильной страсти, — сказала она мне, — а лишь ради того единственного, что роднит меня с другими женщинами, единственного во мне не уродливого — того, что находится между моих ног. И только ради этого. И он наговорит всё, что угодно, чтобы получить своё. Но верить их сладким речам нельзя: правда всегда в зеркале. В моём зеркале. Взгляд начал расплываться. Она сморгнула подступившие слёзы. — Я знаю, что я такое. Как и свет. Вот почему я знала, даже когда была еще… девицей… что нельзя зажигать свечу, когда я с мужчиной. Септа Роэлла терпеть не могла дураков. Она позаботилась о том, чтобы я запомнила это на всю жизнь. Я помню даже сейчас. Каждую ночь, когда ты приходил ко мне, я задувала свечу, чтобы пощадить твой взор и доставить тебе удовольствие. Чтобы ты мог представить, что спишь с кем-то красивым, с кем-то достойным. С кем-то, кого ты любил ещё до моего рождения. И ты никогда не был против. Ты никогда не просил зажечь свечу обратно. Ты никогда меня не видел. И я понимаю. Я не держу обиды на тебя за это. Ты никогда не принуждал меня ни к чему. Я просто хотела… Она просто хотела быть с ним любым возможным способом. Ладони болели от того, как сильно она впилась ногтями в кожу. — Я понимаю. То, что ты мне только что сказал… Я уверена, ты не хотел быть жестоким. Быть может, ты запутался в собственном горе и правда в это веришь. Я не знаю. Но я знаю правду, которую показывает мне зеркало, Джейме. Тебе не нужно меня утешать. Гнев покинул взгляд Джейме в одно мгновение. Затем он напрягся, заметно расслабившись. — Ты думала что это я хотел держать наши отношения в тайне. Она отвела взгляд. — Я это знаю. Поэтому ты избегал меня тем утром. И, как я уже сказала, это– — Я избегал– Он моргнул, нахмурившись. Затем взгляд его прояснился, и он рассмеялся. Безрадостным, самым печальным смехом, который она когда-либо слышала. — Боги, — сказал он. — Она портит всё, даже когда мертва. Бриенна нахмурилась, ожидая чего-то. Наконец-то они посмотрели друг другу в глаза, зелень в его глазах была нежной, и он протянул руку. — Бриенна, — сказал он. — Иди ко мне. Ноги сами понесли её, прежде чем она успела что-либо сообразить. Она стояла рядом ним — слишком высокая, настолько же безобразна, насколько он прекрасен — всё пыталась унять свой румянец, дрожь, прерывистое дыхание. Восхитительные зелёные глаза сцепились с её синими, в поиске чего-то. Увидев её. — До того, как ты согласилась убить меня, — сказал он мягко. — Братство повесило тебя. Но они остановились. Её сердце бешено колотилось. Раз за разом она думала о том, чтобы рассказать ему правду, что она умоляла Леди Бессердечную пощадить его, что она рассказала ей о его добрых деяниях, что ей пришлось спасать Подрика, что она была готова умереть за него, если бы не мальчик, но слова всегда застревали комом у неё в горле. И эта ночь не стала исключением. — Да, — сказала она. Это было всё, что она могла сказать. Джейме потянулся рукой к шраму на её шее. Провёл по нему пальцем, оставляя за собой огненный след. Чуть сжал его. — Ради меня, — прошептал он. Он сжал шрам сильнее. Его шёпот был таким же нежным, как его хватка была острой, сильной и крепкой. — Ты умерла ради меня. Кровь бешено хлынула по её венам. Бриенна заговорила: — Да. Да, и она бы сделала это снова, и снова, и снова. Джейме обхватил её шею ладонью, нежно поглаживая шрам, словно драгоценность. Его взгляд не отрывался от её глаз, когда он поднял подбородок, чтобы дотянуться до неё, и когда их губы слились воедино, это было самое нежное из того, что она когда-либо чувствовала. Поцелуй не прекращался, а становился только глубже, и она закружилась, умирала. Джейме якорем держал её, нежно ведя к кровати, укладывая, словно она была из цветов и стекла. Рука и культя скользнули по ключице и шёлком проскользнули внутрь рукавов. Ткань упорхнула, как бабочка. Как и каждую ночь, свеча погасла от её дуновения. Она лежала в темноте, нагая, невидимая, но затем он положил культю ей на живот, она чувствовала его движения, услышала скользкий звон меча в ножнах. И тогда мир стал синим, тёплым, и, ох. Вдовий Плач был у него руке, покоился в складках каменного пола, пылал. Факел. Свеча. Свет. Она была обнажена, но даже не думала прикрыться из-за охватившего её трепета от прекрасного синего пламени, подсвечивающего его кожу и озаряющего его глаза, от тяжести, спадающей с её души. Это было слишком, она не могла дышать, но теперь она верила ему. Джейме улыбнулся ей так нежно, что защипало глаза. — Ну, женщина? — он опёрся на рукоять своего пылающего клинка. — Не слыхала истории о таком же мече другого храброго воина? Из её уст сорвался удивлённый смех, и было уже поздно его сдерживать, но она всё равно попыталась. Она потянулась к Верному Клятве, стоявшему рядом с кроватью, вынула его пламя, перекрестила с его близнецом и — И был свет. Они были вместе в этом свете. Она дрожала, когда он раздел её и нежно уложил на меха. Дрожала, но осмелела. Она позволит ему. Она доверится ему. Доверится ему, потому что Джейме смотрит на неё в этом синем свете. Видит её. Видит её и не хмурится, не морщится и не смеётся. Ласкает её. Нежно касается её шрама, благоговея, словно прилив, созерцающий луну. Затем он обхватил её рваную щеку и улыбнулся так нежно, что защемило в груди. — Мой синий рыцарь. — прошептал он, и Бриенна Тарт сломалась. Она едва могла разглядеть его сквозь накатившие солёные слёзы, когда он забрался на неё, его кудри парили над ней, словно золотые облака. Едва чувствовала, как его горячая плоть лежала на внутренней стороне её бедра, и его затуманенные зелёные глаза встретились с её собственными сквозь влажную пелену. — Скажи, чтобы я остановился, — сказал он, и, Боги. Бриенна не колебалась: — Никогда, — сказала она, и потекли слёзы. Это было от чистого сердца. Он вошёл в неё, меч в ножнах — идеально. Словно они отражали друг друга. Он проникал все глубже, медленно, всё глубже и глубже, пока не достиг её начала и они не застонали как одно целое. — Бриенна, — выдохнул он, и её имя никогда ещё не звучало так прекрасно. Он прижался лицом к её шее, толкаясь в неё, стоны дрожью раздавались от его горла в её — самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала. Она крепко обняла его, медленно потянулась к его кудрям, сначала нерешительно, но он тихо застонал от одного её лёгкого касания, и тогда она прижалась к нему полностью, обхватила ногами, и он снова вознаградил её. — Бриенна, — сказал он и ускорился, ещё, ещё. — Бриенна. И ещё Бриенна, Бриенна, Бриенна, и они двигались бурей, сталкиваясь друг с другом и любя, он внутри неё и она внутри него, и они вместе достигли пика и застонали, когда он кончил, нежно заполнив её своим сладким семенем. Затем он вышел, и она опустела, но он никуда не ушёл, а лишь опустился ниже, локонами щекоча её кожу. Тепло струилось из неё, словно растаявший иней в Речных Землях, его семя и её влага слились, смешались и стекали в одну лужицу, вместе, и он встретил её там, на простынях, прижался лицом между её ног и поцеловал её– И боги, она наконец-то поняла, и это нечто неземное, и это Джейме, она даёт волю стонам, и они льются из нее, как вода в купальнях в Харренхолле, как снег весной, как золотистые локоны, шёлком скользящие по её бёдрам, и его сладкий язык очищал её, пока он пил её — ненасытно — и он смеётся, пробует её, наполняет её, а затем клыками вонзается в шрам, который он оставил на её внутренней стороне бедра на берегу реки вечность назад, и она всхлипывает, стонет и отпускает себя. Всё кончилось, но он остался. Лежал на её груди, головой прижимаясь к её подбородку. Длинные красивые пальцы переплетались с её крупными толстыми. Затем он подался ближе, расцеловал засохшие следы от слёз, скользя носом по её щеке. Отвёл свой взгляд. — Я снова излился в тебя. Даже после всего произошедшего, её щёки всё ещё жгло до румянца. — И вправду. Он нахмурил брови, и остановил взгляд на ней, глаза искали что-то. — Ты испугалась? — спросил он. — В первый раз. И она, наконец, поняла, в чём дело. — Нет, — сказала она. — И во второй раз тоже. Презрительный оскал исказил его губы. — И все же это было недостойно с моей стороны, — говорит он. — Этого больше не повторится, если только ты не дашь своё согласие. Бриенна прикусывает губу. Думает. Затем говорит: — У женщин из Кротового городка есть лунный чай. Он лишь усмехнулся. — Остроумно, женщина. Она прячет улыбку за волосами, когда он снова прижался к её груди. Его рука такая тёплая, и его голос баюкал тишину, как тягучий напев лютни. — Прости меня, — сказал он. — Я был так жесток с тобой, сам того не осознавая, хотя и был виноват. Старая привычка снова дала о себе знать. До этого момента, всю мою жизнь любовь и тайна шли рука об руку друг с другом. И десятилетиями я был приучен скрываться. Это проклятие — гнусный инстинкт, въевшийся в меня так же глубоко, как сама потребность дышать. Я избегал тебя, сам того по-настоящему не осознавая, Бриенна. Это не оправдание, я знаю. Но так было всегда, сколько я себя помню. Я не знаю, как отучиться от этого, но я отучусь. Клянусь. Клянусь тебе, милая. Это клятва, которую я сдержу. Ты вовсе не отвлечение. Ты вовсе не та, кого следует прятать во тьме. Ты — рыцарь из моих грёз, и я хочу, чтобы ты была рядом со мной на свету. Сердце Бриенны замерло. Она затаила дыхание. Такие слова и для такой, как она. Прямо как из песен. Джейме не мог сказать это от всего сердца. Не мог. Но Джейме никогда не лжёт. И это правдивей любой сказки. Медленно рука Бриенны скользнула к его кудрям, лежащим на её груди. От её прикосновения он прижался к ней ближе, мурлыча. Тихо и ласково. Засыпая, она вдруг слышит: — Я не видел Томмена. — О чём ты? — Когда я отправился на помощь в Утёс во время осады, Томмен был там, но я его не видел. Я не мог смотреть ему в глаза после того, что сделал с его матерью. Он такой хороший мальчик, Бриенна, — он провёл большим пальцем по её руке, и глаза его потускнели. — Милый, чудесный мальчик. Никак не могу понять, как мы с ней породили его. По правде говоря, отправить его в Утёс было для его же безопасности, и при этом было самым сильным наказанием. Какой сестроубийца заслуживает того, чтобы смотреть в невинные глаза своего сына и видеть в них любовь? Она еле сдержала свой порыв утешить его, сказать слова, что всегда жили в её сердце, но ему было необходимо выговориться. Потому она будет молчать и слушать. — А ты, Бриенна, — сказал он, поворачиваясь в её объятиях — Боги. Ты заслуживаешь кого-то достойного, подстать тебе. Две крепкие руки подле себя. Она задумалась. — Согласно песням, да. Они бы не увидели тебя таким, каким вижу тебя я, таким, какой ты есть на самом деле: человеком, который всегда был благородным и честным, но сбился с пути, чтобы затем снова его найти. Он фыркнул, но она почувствовала, как он слегка сжал её руку. — Как драматично. Я плохо на тебя влияю. — Я говорю лишь правду, — свободной рукой она теребила пальцы. — Они… они бы сказали и то, что женщина с моей внешностью, никогда не сможет быть любимой. И всё же… Она покраснела и отвела взгляд. Джейме рассмеялся. Его смех прекрасен. — Да. И всё же. И всё же, жизнь не песнь. После долгой тишины Джейме продолжил: — Твоя дружба с девчонкой Таргариен невольно напомнила мне об Эйрисе, — признался он. — И о Серсее. Я не мог этого вынести. Серсея. Бриенна тяжело вздохнула. Кивнула ему. — Спасибо, что рассказал об этом. Спокойное урчание из его горла отдалось в её. Тишина. Затем: — Ты не спросишь меня, почему я убил её. Это был не вопрос. Бриенна погладила его по голове. Его кудри показались ей на ощупь мягкими, как облака. — Я знаю, ты бы не сделал этого из злых побуждений. Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал её. — Да, — прошептал он. Бриенна держала его руку и ждала. — Дикий огонь, — наконец произнёс он. — Дикий огонь Эйриса. Она хотела… и поэтому я… Она взяла его лицо в ладони, отвела локоны волос от его глаз, синева обняла зелень. — Я понимаю, — сказала она ему, и только тогда слеза скатилась из его глаза. Он прижался лицом к её ладони, спрятался в ней, прежде чем встретиться с ней взглядом. — Бриенна, послушай меня. Я разлюбил её задолго до её смерти, и ещё задолго до этого я полюбил тебя. Я любил тебя целую вечность, Бриенна. Только тебя. Скажи мне, что ты меня понимаешь. Бриенна посмотрела ему в глаза и дала свой ответ.

***

Старые песни гибнут с рождением весны. Тарт вновь засиял. Золотое небо, белые пески и сапфировые воды. Закатный чертог гордо возвышался в своём мраморном свете и звук бьющихся волн эхом раздавался в его светлых коридорах. У подножия замка раздался смех: Подрик Пейн и Томмен Ланнистер бежали рядом с принцем Тристаном и Мирцеллой по морской пене. И Джейме Ланнистер-Тарт, обнимая со спины свою леди-жену, подбородком упираясь в её плечо, с высокого холма наблюдал за ними вместе с ней. Покой. — Мы поём песни собственного сочинения, женщина, — пробормотал он ей. Бриенна смеётся. Солнце сияет. Цветы цветут.