Вспомнить

Скорая мчится на сумасшедшей скорости, обгоняя пропускавших их автомобили, не переставая шуметь мигалками. Водитель, практически не моргая, следил за дорогой, стараясь как можно быстрее добраться до больницы. Хосок, державший маску спокойствия и создающий вид, что у него всё под контролем, наконец закрывает лицо в немом отчаянии, открываясь оковывшему страху, обнажая перед ним душу. Нервная дрожь, не сходившая с тела уже час, усилилась, стоило фельдшеру выругаться и начать делать массаж сердца, время от времени проверяя пульс пострадавшего. Хосок отвернулся, боясь увидеть сдавшееся лицо медика, осознавшего лишь одно: конец. Конец жизни одного и конец мнимого спокойствия второго. Он один раз потерял Юнги, пусть тот и не пострадал и оставался живым и здоровым. Хосок не хочет терять его сейчас, теперь уже по-настоящему. Он ловит себя на том, что мысленно произносит лишь одну фразу: «пожалуйста, спаси его». пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Хосок не знал, к кому он обращается, у кого он просит. С подросткого возраста не верил в бога, не приходилось и по сей день, но сейчас, когда чужая жизнь находилась на краю, лавируя между двумя мирами, он больше не знал, что делать. Оставалось верить в лучший исход, чудо, в то, что помогут. Когда мельтешения позади отвернувшегося Хосока затихли, он с опаской повернулся, встречаясь взглядами с фельдшером. — Завёл, — ответил молодой человек на немой вопрос Хосока. До этого момента он и не подозревал, в каком напряжении находился эти минуты, которые по ощущениям длились часами. Плечи расслабились, пальцы задрожали с новой силой, будто Чон снова был студентом после тусовки до восьми утра. Стараясь сморгнуть влажную пелену перед глазами, Хосок взял в руки ладонь Юнги, что расслабленно лежал на кушетке. Вполне можно было бы поверить, что он спит, если не маленькие детали в виде слипшихся на затылке волос от крови, рассеченной брови. И это только видимые травмы Хосоку. А их, наверняка, было больше, учитывая остановку сердца. Наконец добравшись до больницы и оставшись в коридоре, пока Юнги отвезли в реанимацию, Хосок сел на скамейку, уставившись пустым взглядом в никуда. Отвратительно чисто-белые стены будто давили на и так шаткие нервы, сегодня он был на пределе уже бесчисленное количество раз, и каждый из них думал, что дальше некуда, всё, сорвётся. Но пока Юнги дышал, Хосок тоже старался. Кто бы мог подумать, что, после всего случившегося, он с обезумевшим страхом, будет молиться за его жизнь, забывая всё. Отношение к происходящему давно стало нейтральным, а сейчас он боялся его смерти, будто своей. Будто как раньше. С первого этажа послышались торопливые шаги. В коридоре появились два человека, в миг оказавшись рядом с Хосоком Чонгук с Тэхёном молча сели рядом, не спрашивая ничего, тоже боясь услышать самое страшное. — Он в реанимации, я не знаю, в каком состоянии сейчас — удивительно спокойно произнёс Хосок, но только он знал, каких усилий требовало это мнимое равнодушие. — У него останавливалось сердце в машине, — на грани шёпота сказал он. — Он этого не заслужил, — дрожащим голосом сказал Тэхён. Его глаза были красные, но уже сухие. Пока они ехали с Чонгуком вслед за скорой, успели представить самые худшие варианты, верить в благоприятный исход почти не удавалось. — Он это заслужил, — жёсткий голос Чонгука разрезал тишину. Он впился взглядом в глаза Тэхёна, будто мысленно просил одуматься. — Единственный человек, который не заслужил, сидит рядом с нами, — Тэхён перевёл взгляд на Хосока. — А Юнги. Юнги заслужил. От слов Чонгука стало больно дышать. Он не перегнул палку, нет, лишь озвучил то, что проносилось в мыслях каждого, но не озвучивалось из-за страха быть непонятым. Даже Хосок первое время носил такие мысли в голове. Страшные мысли. Сейчас, уже успокоившись, последние несколько месяцев вспоминая завершение того года крайне редко, Хосок простил. Не для галочки, не для собственного или чужого успокоения. Простил. Врач, вышедший из реанимации, остановился рядом с небольшой компанией. — Кем вы приходитесь Мин Юнги? — Друзья, — не медля ответил Хосок, на что услышал обреченный вздох Чонгука. — Здоровью пациента уже ничего не угрожает, эту ночь он пробудет в реанимации, диагностированы сотрясение мозга третьей степени, перелом руки и многочисленные ушибы. — Когда к нему будет можно? — Мы переведём его в палату, как только он очнется, — врач пожал плечом, — думаю, уже к завтрашнему дню. Стоило врачу удалиться, Чонгук спросил: — Ты же не собираешься… Хосок встал и направился к выходу, и Чонгук понял. Собирается.

***

Первое, что слышит Юнги, это тихий шорок, почти незаметный. Открыв глаза, он видит перед собой потолок, такого же цвета стены и русую макушку медсестры, что меняла ему капельницу. Заметив признаки жизни со стороны пациента, девушка приветливо улыбнулась и сообщив, что позовёт врача, удалилась. Перед глазами всё плыло, голова, как и всё тело, казалось чугунным. Рука и вовсе, загипсованная, не поддавалась движениям. В палату зашёл мужчина с короткой стрижкой, в белом халате и узких очках. Включив небольшой фонарик и осматривая зрачки Юнги, он поинтересовался: — Доброе утро, как себя чувствуем? — Будто после мясорубки, — хрипло ответил он. — Понимаете, где вы? — В больнице. — Своё имя помните? Выгнув бровь, а-ля пациент точно тут я? Юнги всё же ответил. — Мин Юнги. Диалог нарушил короткий стук. Приоткрыв дверь, заглянула сначала голова. Хосок, увидев, что Юнги очнулся, коротко улыбнулся и зашёл, тихонько запирая дверь. — Что произошло помните? — Не совсем, я помню, как шёл с дня рождения друга, а дальше пустота. — Какого друга? — не давая ничего ответить врачу, Хосок вмешался, подходя ближе. — Мы же вместе там были, — растерянно пробормотал Юнги, — у Чонгука. В глазах Хосока промелькнула смесь эмоций, из которых Юнги разобрал непонимание и удивление. В самой глубине промелькнул страх. — А какое сегодня число? — спросил врач тоном, будто для галочки, уже зная ответ. — Второе сентября? — совсем растерявший уверенность, Юнги не отвечал, а спрашивал. Взгляд упал на стены больничной палаты, на одной из которых висел календарь. Зрение подводило, Юнги не смог разобрать ни даты, ни месяца, но большие цифры года чётко предстали перед Юнги. — Двадцать четвертый год? — паника медленно просачивалась в сердце, заполоняя всё нутро, пуская корни и уже не собираясь покидать тело Мина. — Не переживайте, после сотрясений такое бывает, повезло, что только год забыли, — беззлобно усмехнулся врач, — если потеря памяти кротковременная, то все вспомните. «Если»? Целый год. Он пропустил целый год своей жизни. Что успело произойти за это время, чего он успел добиться, как изменились его отношения с друзьями. Как изменились его отношения с Хосоком? Подняв глаза, Юнги заметил, что врач уже ушёл, остался лишь Хосок, который, сев рядом, обнял замершего парня. Аккуратно, будто уже забыл, как это делать, положил руки на спину. Касания ощущались чужими, отчего Юнги передернуло. — Что произошло за этот год? Они встретились взглядами, Хосок долго всматривался в его глаза с нечитаемыми эмоциями. Раньше в них была нежность и молчаливое обожание, Юнги помнил, будто это было вчера. Оно, по сути и было вчера, но только для Юнги. Сейчас в глазах Хосока оставалась нежность смешанная с аккуратностью, но будто любовь исчезла. Будто не было прежнего тепла. — Хосок. — Ничего не произошло, Юнги, — улыбнулся уголком губ, — мы по-прежнему работаем, живём там же. Голос такой же родной, с невидимой улыбкой в интонации, мягкий и ласковый. Юнги улыбнулся в ответ, конечно, веря своему человеку. — Я отойду поговорить с врачом, ладно? — Хосок отодвинулся. — Я ещё приду, не скучай. Закрыв за собой дверь, Хосок рвано выдохнул, не понимая, что ему делать. Чонгук, стоящий всё это время в коридоре, обеспокоенно поднял брови. — Он ничего не помнит, Чонгук, ничего, — словно в обезумевшем бреду, прошептал Хосок. — Он думает, что вчера был твой день рождения, а сейчас, чёрт возьми, июнь. Чонгук зарылся ладонью в волосы, не зная, что ответить. — Память восстановится? — Возможно. — Ты должен ему рассказать, — твёрдо сказал Чонгук, не принимая отговорок. — Как? — Хосок отрицательно помотал головой. — Он смотрит на меня так же, как и. — Чон сглотнул тяжёлый ком в горле. — Так же, как и тогда. — А если он вспомнит? Тут нет шансов. Да и ты просто забудешь все, что было? — Чонгук и сам понимал, что рассказывать события прошедшего года и обрушать на Юнги всю эту информацию будет жестоко и неправильно. Но его другом всегда оставался и будет оставаться Хосок, а не Юнги. И если ему нужно выбрать чью-то сторону, решение единственное. — Я ничего ему не расскажу, если вспомнит, то мы как-нибудь это переживём. — Да если он вспомнит, он уйдёт, даже глазом не моргнув, — пытаясь образумить друга, Чонгук заговорил громче. — Сейчас Юнги это тот Юнги, который шел со мной пьяным после твоего дня рождения, и мы обсуждали, какого кота заведем, когда завезем оставшиеся вещи в нашу квартиру, — Хосок чувствовал, как дрожит его голос, но продолжал. — Он предлагал подобрать соседского котёнка с улицы. Это тот Юнги, понимаешь? — прежнее тепло в глазах, с которым Хосок смотрел на Юнги, смешалось с острой болью, которая обманчиво притупилась, чтобы сейчас атаковать с новой силой. — Тот Юнги, который спустя месяц. — Заткнись, Чонгук, — не дал договорить Хосок, разворачиваясь к нему спиной и уходя. К моменту, когда Юнги выпишут, Хосок должен перевезти вещи обратно, собрать их спальню воедино, как это было тогда, словно всё осталось также. Хосок притворится, будто не было бессонных ночей, будто вопросы «почему» и «за что» не били набатом по голове. Хосоку не сложно стать таким же счастливым и беззаботным, каким был год назад. Притвориться, что всё ещё верит в любовь и людей.

***

Юнги пролежал в больнице почти неделю, пять дней из которых его навещал Хосок, с улыбкой до ушей, и иногда с цветами. Пару раз он брал с собой Чонгука с Тэхёном. Ким всегда смотрел на него с непонятной тоской, но на вопросы отвечал, что просто боялся его потерять. Чонгук же, наоборот, ни слова не сказал, лишь пожелал выздоравливать на прощание. Даже в глаза старался не смотреть, а если они и встречались взглядами на доли секунды, то в глазах Чонгука мелькало что-то. неприятное. На вопросы Юнги, Хосок отмахивался, объясняя странное поведение Чонгука проблемами на работе. Юнги, большинство времени пребывая в растерянности, пытаясь вспомнить хоть что-то, не мог не замечать странного поведения Хосока. Натянутая улыбка, избегание взгляда, будто механические движения. Он не расспрашивал, не пытался выпытать ответы, но всё это не давало покоя. Придя домой после выписки, Юнги с радостью встретили родные стены. Слегка измененная, но откликающаяся в памяти обстановка. Фортепиано, за которым Юнги проводил большую часть выходных, статуэтки человека-паука, стоящие на полочке, которые коллекционировал Хосок. Диван, за которым пара проводила вечера за фильмами. Кухня, на которой вместе готовили по утрам, слишком часто прерываясь на поцелуи. Отправив Юнги отдыхать, Хосок принялся за готовку ужина. Против его воли воспоминания о любимых блюдах Юнги и его привычках хранились в памяти. Всё ещё не верилось, что Юнги и правда снова в их квартире. Ещё не до конца придя в себя, всё время будто находясь в какой-то прострации, Юнги завалился спать. В голове уже всплывали некоторые воспоминания, больше похожие на рутину: Юнги работает с музыкой, Юнги сидит в кафе, Юнги с начальником, Юнги в машине. Озадачивало лишь то, что он был везде один. Ни друзей, ни Хосока не было в воспоминаниях, будто их стёрли. Раньше, как помнил Юнги, они были неразлучны с Хосоком и друзья в их жизни присутствовали часто. Мин пару раз порывался спросить у Хосока, зная, что он точно ответит и всё объяснит. Но останавливал себя мыслями о том, что если кто-то посторонний будет делиться с ним воспоминаниями о забытом годе, то Юнги может принять их за свои и в его голове всё перепутается — врач рассказывал. Ещё в больнице к Юнги вернулось одно воспоминание. Хоть это и было во сне, Мин чётко понимал, что это часть его жизни, а не выдумка, спроецированная собственным мозгом. Юнги сидит в машине, двигаясь почему-то по встречной полосе, выгуливает в сторону, действуя скорее машинально, врезается в дерево, а после темнота. Самое последнее воспоминание того, что произошло перед потерей памяти, вернулось к Юнги. Стоило ему озвучить вспомнившийся кусочек, Хосок озвучил догадку: Мин просто не справился с управлением. Оно и было самым логичным, его поставила полиция, о чем уж говорить. В его крови не было найдено алкоголя, он водил более трех лет. Других объяснений не было. Ещё больше заставляло впасть в ступор неловкое поведение Хосока, когда Юнги привычно касается его или тянется поцеловать. Между ними давно не было ничего смущающего, даже в постели. Они знали друг друга как облупленных, видели друг друга в самых неприятных положениях, неловкости просто уже не оставалось места. Но Хосок каждый раз замирал, когда Юнги проявлял внимание, будто у них первое свидание. — Всё хорошо? — спосил Юнги за ужином. — Ты немного странно себя ведешь. — Просто не могу свыкнуться с мыслью, что ты не помнишь целый год нашей жизни, — после секундной замешки ответил Хосок. Юнги лишь улыбнулся. Разговор у них не складывался. Они будто стали чужими людьми, и Юнги не понимал, почему. Хосок механически посмеивался и смотрел вверх, когда врал, Мин выучил уже эту комбинацию и ему было обидно, что именно сейчас он солгал. На лице Хосока будто отпечаталась печаль, которая не исчезала даже, когда они смеялись до сводящего живота. Юнги не понимал, что могло произойти за время, которое он забыл. Про родителей и близких он спросил ещё в больнице — все живы и, к счастью, здоровы. Про работу Хосок ничего не рассказывал, хотя раньше это была самая обсуждаемая тема в их разговорах. Они работали в одной компании, Юнги был начинающим композитором, писавшим музыку пока только для реклам, но, он помнил, и это уже его безумно радовало. Хосок тоже работал в этом отделении, но занимался обработкой, иногда что-то сочиняя, но чисто для себя. Он делился своей работой только с Юнги. Поздними ночами они сидели на кухне и слушали его наработки, зная, что им снова вставать в семь утра, но никого это не беспокоило. И это было намного интимнее, чем самый грязный секс. — Я же тебя никак не обидел? — уже не зная о чём думать, спросил Юнги. — Нет, — ответил Хосок, даже не смотря ему в глаза. Паника с каждым днем окутывала Юнги, заставляя прокручивать в голове вопросы: «Что произошло за это время», «Почему Хосок так изменился», «Почему Чонгук смотрит как на врага, а Тэхён всё время отводит взгляд». Юнги чувствовал, как накаляются нервы до предела, норовя вот-вот довести до ручки. Ночь наступает быстро, окутывая умиротворяющей тишиной их небольшую квартирку. Хосок обнимает будто действуя на автомате. По грудной клетке расплывается противное чувство ненужности, но ведь Юнги помнит их любовь, там не было места притворству, их отношения были искренними. Хосок не стал бы врать, если бы они расстались. Если бы они прекратили отношения, Юнги уверен, что Хосок признался бы во всем и не стал врать. Только не Хосок и только не Юнги. Он не замечает как засыпает. Но и сон остаётся тревожным. Окутываемый тревого со всех сторон, Юнги резко открывает глаза, впиваясь взглядом в невидимую точку. Подтягивает колени к себе, обнимая ноги руками, сжимаясь от неприятного ощущения: по внутренностям будто расползлись чужие руки, добираясь до сердца, хватая его в цепкие пальцы с острыми когтями и вороша орган, заставляя Юнги дышать через раз. Мин зажмурил глаза от появлявшихся картинок перед ними. Машина, резкое столкновение, удар. Он знал, что попал в аварию из-за чего получил сотрясение, но совершенно не помнил этот момент. Сейчас воспоминания появились кадрами в голове, будто щёлкая фотоаппаратом и ослепляя глаза вспышкой. Вот Юнги заводит мотор, включает музыку на полную громкость. Странно, он раньше никогда так не делал, всегда с осторжностью следил за дорогой, не позволяя посторонним вещам отвлекать. Выруливает на городскую трассу, кишащую другими автомобилями, на полной скорости пролетающих мимо. Руки, сжимающие руль до побелевших костяшек, неистово дрожат, то ли от страха, то ли от нервов, но Юнги не помнит из-за чего так переживал. Взгляд стеклянный, смотрит вперед, а глядит в пустоту, будто находясь в другом измерении. Внезапно поворачивает на встречную полосу, двигаясь на встречу другим водителям, что сигналили, а потом, поняв, что обезумевший владелец автомобиля не собирается никуда сворачивать, стрались объехать его, не задевая других, что-то кричали в след. Юнги не понимал, что творит его собственное «я» из недалекого прошлого. Не понимал своих чувств, мыслей. Лишь промелькнуло «другие люди не должны умирать по моей вине», будто и не его вовсе, что-то инородное, не из его головы. Но это были его слова самому себе, произнесенные безмолвно, но решительно. Как вырулил и врезался в дерево со всей дури, он помнил. Но думать, что случайно попал на встречку и пытался спастись — одно. Понимать, что пытался убить самого себя, ни капли не жалея и не собираясь передумывать — это другое. Это страшно. Стараясь не шуметь слишком сильно, выходит в гостиную. Юнги закрыл лицо ладонями, скрывая безшумный плач, несмотря на то, что был один в комнате, казалось даже стены сейчас его видят и смотрят с осуждением. Юнги не знает, сколько проводит времени, уткнувшись лицом в колени, наверное, даже засыпает. Приходит в себя от прикосновения к плечам. Хосок, бегая по лицу Мина изучающим и обеспокоенным взглядом, будто пытаясь найти в нем ответы, нежно гладит его по рукам и спине. — Что-то случилось? — голос немного хриплый от недавнего сна. — Я не знаю, — шепчет Юнги, оглушимый страхом. Его поглощает животный ужас от ощущения, что он живёт не свою жизнь, будто все играют какую-то определённую роль, а Юнги забыли дать сценарий и отправили выкручиваться самому. Но Юнги не справляется. У него ни черта не получается. — Кошмар приснился? — предполагает Хосок, аккуратно утягивая в объятия. — Что-то вспомнил? — Что было со мной в последнее время перед аварией? — ответил вопросом на вопрос. — Ты работал, — неопределённо пожал плечами Хосок. — Ничего не случалось? — теряя всякую надежду, спросил Юнги, на что Хосок отрицательно помотал головой. Юнги не может предположить, что могло с ним произойти, чтобы он решился на такой шаг. Он любил свою жизнь и считал, что любую трудность можно решить до тех пор, пока это не смерть.

***

Более менее успокоившись и приняв факт самоубийства, Юнги впервые с момента, как очнулся, взял в руки свой телефон. Всю неделю он мучился от головной боли и жуткой тошноты, так что электроника была ему противопоказана, но сейчас, немного придя в себя, он наконец добрался до переписок. Пара сообщений от начальника, непрочитанные сообщения из общей рабочей группы, переписки с коллегами. Чат с Хосоком нашёлся в самом конце ленты. Юнги замер на несколько секунд, так и не открыв их переписку. Последнее собщение было отправлено в октябре. Они не переписывались больше полугода. Юнги почувствовал, как к горлу подкатила тошнота и кинув телефон на диван, побежал в туалет. Недавний завтрак успешно смыло в унитаз. Умывшись, Юнги, снова сел на диван, но так и не смог включить телефон. Паника набатом била в голове. Его будто стерли из жизни, как в какой-то глупой игре, и добавили обратно. При такой же нормальной жизни, какую помнит Юнги, у них бы не прекратилась переписка хоть на месяц, они постоянно писали друг другу, даже если были в соседних комнатах. Так и не решившись открыть чат, Юнги приложил телефон к уху, вслушиваясь в длинные гудки. — Алло, — ответили на том конце. — Мы расставались? — уже зная ответ, но не желая его слышать, спросил Юнги. «Пусть это окажется заблуждением, пусть я просто окажусь придурком, который ничего не понял». — Юнги. — Хосок, пожалуйста, — Мин сглотнул, — пожалуйста. Мне кажется, что я схожу с ума, я нич… — Да, — прервал Хосок, — мы расставались. Юнги, не спрашивай, ты должен сам это вспомнить. Потому что, если ты спросишь «почему», я не найду, что тебе ответить. Повисла тишина. Хосок не спешил бросать трубку, а Юнги боялся оставаться один на один со своими мыслями. — Мне приехать? Юнги согласился и бросил трубку. Несмотря на непонимание, которое между ними сейчас происходит, Хосок всё ещё оставался единственным безопасным местом Мина, и вряд-ли это когда-то изменится. Хосок не может объяснить причину расставания. Значит ли это, что они расстались по инициативе Юнги? Но что могло произойти, чтобы он бросил того, кого так любил? Рой мыслей, казалось, только ускорялся, превращаясь в оглушающий шум, не дающий адекватно думать и соображать. Хосок, как и обещал, приехал. Сразу же вовлек в объятиях родных рук. Теперь были понятны неловкие касания, чувство чего-то чужого. Юнги все равно не верилось, что их могло что-то разлучить. — Мы ненавидили друг друга? — Я. — голос дрогнул, из-за чего Хосок ненадолго замолк, тут же прижимая его ещё крепче. — Я тебя не ненавидел. — А я? — Юнги заглянул в глаза, что смотрели на него с прежней нежностью. — Я не знаю, — Хосок почти прошептал, улыбаясь сквозь пелену слез. — Я что-то натворил, да? — тоже тихо спросил Юнги, боясь, что голос сорвется. Хосок ничего не ответил, лишь закрыл глаза, позволяя слезам коснуться бледной кожи щёк. — Прости меня, я. — Юнги порывисто вдохнул, — я не знаю, что произошло, но, пожалуйста, прости меня. — Я тебя люблю, — прошептал в макушку Хосок.

***

Следующие пару дней, перетекающие в неделю, Юнги вспоминал что-то мелочное, по типу работы над музыкой, просмотра фильма или прогулки. Гораздо чаще ему это снилось. Юнги не понимает этого, но он помнит свое отчаяние. Печаль и тяжесть, с которой жил последние месяцы, которые, видимо, и сподвигли его на тот страшный шаг. Непонятно откуда взявшееся чувство, которые давило на грудную клетку, пытавшееся задушить, убить. Моментами чувство отвращения вспыхивало где-то внутри, не давая нормально соображать. Юнги смотрит в зеркало, отражение в котором начинает расплываться из-за влаги перед глазами. Чувство мерзости накрывает с головой, хочется просто исчезнуть. Неприятные ощущения накаляются до предела, пока не взрываются в резком движении кулака, разбивающим зеркало, в котором он видел такую ненавистную картину. Осколки впиваются в кожу, заставляя ее покрываться алыми каплями, но Юнги совершенно не обращает на это внимания, ведь душащее чувство наконец-то начинает отступать. Юнги не понимает, откуда могло взяться такое презрение к себе, что он мог натворить. Неизвестность давила, незнание загоняло в угол, заставляя забиваться в страхе. Неужели он как-то обидел Хосока? Но как? Он точно не был способен на измену, Мин ведь видел только его, никто другой и на половину не интересовал Юнги. Хосок предлагал им обоим забыть, а кое-кому просто не пытаться вспоминать, что их двоих так мучило. Предлагал двигаться дальше, ведь они любят друг друга. Юнги и рад согласиться, но воспоминания сами находили его и заставляли принять. В один из дней Юнги просыпается, хватая воздух ртом, задыхаясь от переполнивших чувств, когда к нему возвращается память. Последние дни Юнги был словно на иголках, его вот-вот должны повысить, на что он надеялся несколько месяц. Ни дня не проходило без мысли об этом. Юнги проводил на работе в звукозаписывающей комнате до позднего вечера, а иногда и ночи, пока Хосок не вытягивал того домой, лишь бы хоть на милиметр продвинуться к цели. Но начальство слепо глядело на успехи начинающих, лишь строго делая выговоры и призывая стараться. Нервы были на пределе, Юнги отдавал последние силы на работу. В какой-то момент, когда разговор с начальником зашёл о повышении, мужчина сделал недвусмысленный намек о том, что хочет пригласить мистера Чона из отдела обработки на новую освободившуюся должность. Мир Юнги будто рухнул. — Вы слушали его наработки? — на удивление ровным голосом спросил он. — Конечно, ещё, когда принимал на работу. Вежливо попрощавшись, Юнги, словно в какой-то прострации, пришёл домой, где его уже ждал Хосок. После того, как он удивлённо рассказал о том, что начальник просит послушать его работы, Юнги не сдержал ядовитого: — Ты правда не понимаешь? Оставив Хосока растерянно смотреть ему вслед, он заперся в туалете, стараясь обуздать гнев, обрушивающийся на самого невиновного в этой ситуации. Он имеет право злиться на себя, на начальство, но явно не на Хосока. Юнги почти задыхается, стирая ладонями, неконтролируемо стекающие по лицу слёзы. Его нещадно трясёт от осознания. Следующим воспоминанием он уже копается в чужом ноутбуке, стирая записи, которые Хосок сохранил, чтобы скинуть господину Хвану завтра. Руки трясёт, он понимает, что его выходка не останется незамечанной, но прямо сейчас, с пеленой перед глазами, он удаляет файлы, очищает папку и с силой захлопывает ноутбук. Громко дыша, хватаясь за шею, будто пытаясь избавиться от невидимой удавки, которую сам себе придумал, сам натянул её на себя, сам затянул и сам же держит, не давая ни шанса на нормальный вдох. Как будто заслужил. На следующий день просыпается с пониманием, что он натворил. Променял доверие любимого человека на какую-то должность. Это даже звучит глупо. Хосок, поправляя рубашку и совсем не замечая чужого состояния, целует в уголок губ привычно, желает хорошего дня и уходит, забирая чёртов ноутбук с собой. Юнги открывает рот, чтобы остановить, предупредить, извиниться, хотя стоило упасть на колени и умолятьумолятьумолять. С утра они попрощались любя друг друга так, будто кроме них двоих на планете больше никого не существует. Вечером один из них смотрел на другого так, будто кроме них всё так же никого нет, но и тот бросил. Единственный человек, ради которого ты жил и существовал, предаёт. Хосок смотрит на Юнги, вернувшись с работы, с отвращением, болью и почти слезами. Он не кричит, хотя Юнги было бы легче, ударь он его. — Ты мог сказать, — слишком спокойно говорит, — если для тебя так важна эта должность, я бы просто отказался. Дверь бесшумно закрывается, когда Юнги безвольной куклой падает, желая единственного. Никогда не появлятся в жизни Хосока, чтобы даже не касаться его. Хосок находит его, забившегося в угол и все также тяжело вдыхающего и рвано выдыхающего воздух, казавшийся огнём, из-за которого болело все нутро. — Не прощай, — переводит взгляд с потолка на Хосока, — не смей меня прощать. — Ты сам себя прости, — оставляет поцелуй на щеке, собирая пальцем остатки слез. — Как тебе не противно? — Ты сам себя наказал, никто не сможет также. Руки крепко прижимали к себе, обещая быть рядом.