Кричащий Сборник

У Твика есть хобби – прокручивать в голове всевозможные негативные сценарии по которым может пойти его жизнь. В школьные годы эти сценарии были связаны с болезнями, отравлениями, несчастными случаями, теориями заговора и многим другим, включающим в себя снующую таинственность, опасность и, разумеется, гиперболизированную неминуемую гибель. Тогда Твик до дрожи в коленках боялся наступить на ржавый гвоздь и подцепить столбняк, съесть яичницу, которая не претерпела достаточную термическую обработку, и заразиться сальмонеллой; на пешеходных переходах он всегда отчитывал безопасное число перед тем как переступить с поребрика на проезжую часть, а любая царапина, ушиб, укус насекомого или один прозаичный прыщик воспринимались Твиком как первый симптом болезни доселе невиданной науке. В старшей школе это хобби перестало налегать на педали его нервной системы и теперь Твика беспокоили более простые вещи: несданные вовремя задания, заваленные экзамены, суровые преподаватели, качество еды в придорожных забегаловках, чистота воздуха в мегаполисах, глобальное потепление и, совсем редко, в моменты серьёзных душевных переживаний, его терзали мысли о том, что президент их страны, примерно со сто процентной вероятностью, определённо точно, безапелляционно, совершенно и неоспоримо является представителем внеземной расы. Поскольку такие бессмысленные и откровенно глупые решения могло принимать лишь невероятно далёкое от политики, да и вообще от всего людского мира существо. Когда же Твик закончил театральный колледж и устроился на подработку в небольшой студии, занимающейся съёмками низкобюджетных ситкомов и фильмов, его небольшое тревожное хобби перекинулось на рабочий процесс. Он работал гримёром, чьей задачей было досконально воспроизводить образы актёров в каждой сцене. Твик перечитывал сценарии к съёмкам десятки раз, выписывая в карманный блокнот каждую деталь: расположение синяков и родинок актёра, количество помады и макияжа на лице, диаметр дырок на рубашке, степень потертости кожаных курток и декораций в кадре. С одной стороны, навык подмечать любые мелочи сыграл Твику на руку, и он почти никогда не делал ошибок. С другой же стороны, Крейг начал жаловаться на то, что вечерний расслабляющий сеанс просмотра сериалов с любимым парнем превратился в трёхчасовой подкаст на тему: «Что не досмотрел режиссёр и кто вообще выпустил её в кадр в таком виде?!». Когда они смотрели очередной сезон Ходячих мертвецов, Твик умудрился заметить, как у Лорэн Коэн в двух смежных кадрах то появлялись, то пропадали лямки от лифчика. Информации было очень много, и жесткий диск в его голове с каждым днём барахлил всё настойчивее. Например, сегодня утром Твик подскочил на кровати так, словно всем телом схватил мощнейший удар молнии. Крейг, мирно спавший у него на плече, был крайне бестактно отброшен на край кровати, где в жесточайшей схватке с гравитацией с позором проиграл и рухнул на пол. Мягкий ворс белоснежного ковра смягчил его падение, но в полёте затылок Такера с характерным глухим ударом, встретился с ручкой прикроватной тумбочки. — Твик! – выдавил из себя он, потирая саднившее место удара. Крейг приподнялся, обхватил рукой край кровати и застыл в образе Джека из Титаника, не в силах подняться наверх. Твик бы оценил отсылку и обязательно бы прокомментировал происходящее, но прямо сейчас он был занят тем, что натягивал на себя широкие брюки-багги. — Прости Крейг, милый, мне очень жаль! – его искренность перемешалась с бешеным волнением, гуляющим по лицевым мышцам, подобно ветру, что ревниво облизывал мачты затерявшихся в море суденышек. – Я кое-что вспомнил! Мне срочно надо на работу… пораньше! Да! Пораньше! Я совсем забыл! Вернусь к ужину, и мы вместе сделаем праздничный ужин! Не скучай, люблю! Сегодня сочельник. А Твик всё ещё не купил Крейгу подарок. Всё утро Твик курсировал по торговым центрам Лос-Анжелеса как парусник в бухте Марина-Дель-Рей: долго пытался поймать попутный ветер и одновременно не столкнуться лбами с таких же суетившимися рождественскими жаворонками. В конце концов, он нашёл интересующий его магазин, рассчитался с добродушным тучным мужчиной с кустистыми усами и запаковал подарок прямо там – на стойке. Благо покупателей было немного, и владелец не только не высказал Твику ни слова раздражения, но и предоставил всё необходимое. Когда же работа была сделана, большая медвежья ладонь несколько раз ударила его по плечу и пожелала Счастливого Рождества. Насладиться волшебной мишурой, свисающей с прилавков и рождественской елью, что пронзила своей кроной все этажи торгового центра, Твику помешал досаждающий телефонный звонок от режиссёра, который нервно вопрошал, почему тот ещё не на площадке. Подкинутый в воздух силой тревоги, волнения и суеты, Твик побежал на место назначения так, что ноги едва касались земли. Из динамиков то и дело играли рождественские мелодии, но он не улавливал слов. Прибыв на скромную площадку для съёмок в портовом районе Уилмингтона, Твик принялся за работу, приготовив блёстки, глиттер и вискозный снег для создания праздничной атмосферы. Атмосфера на площадке, больше похожей на заброшенный склад, к слову, была не самая праздничная. Работники сонно сновали из стороны в сторону, актёры, репетируя роль, осунулись настолько, что были больше похожи на призраков и Ромеровских зомби. Вместо того, чтобы готовиться к Рождеству со своими близкими, они все приехали на полигон – снимать финальную романтическую сцену в очередной проходной праздничной кинокартине. Ведь, как сказал режиссёр: — У каждой уважающей себя съёмочной команды должен быть свой Рождественский фильм! А мы завалили все возможные дедлайны! Что ж, на Джима Керри, Райна Рендольса или Эмилию Кларк у нас денег нет, так что справимся своими силами. Камера! Мотор! Твик считал каждый щелчок кинохлопушки. Семьдесят четыре. Семьдесят четыре дубля им потребовалось, чтобы снять поцелуй Рикардо и Францески. Примерно на сорок шестом он забыл весь сюжет этой рождественской истории, на шестьдесят девятом у него совершенно опустились руки и образы актёров он поправлял скорее для галочки, чем от искреннего участия, а на финальном, семьдесят четвёртом дубле, Твик решил, что сыграл бы лучше. Особенно, если бы рядом был Крейг. Итак, у Твика есть хобби – прокручивать в голове всевозможные негативные сценарии по которым может пойти его жизнь. В особенности часто это происходит, когда он падает с ног от усталости. И день этот, как назло ему, выпал на самый канун Рождества. «Я скоро буду дома, Крейг. Прости, милый, настроение ни к чёрту. Хочется просто упасть на диван и умереть. Не злись, если я буду мёртвым в это Рождество, ладно?» Пальцы, лениво выскользнули из карманов и вяло пробежались по экрану. Твик выдохнул пары усталости, но привычных для зимы витиеватых клубков углекислого газа не увидел. В лос-Анжелесе и его регионах редко выпадал снег, а средняя температура зимой стоически держалась на отметке 40.5 градусов по Фарингейту. Они переехали в небольшой портовый район Сан-Педро летом, когда Крейгу, наконец, одобрили стипендию в UCLA. Собрав все накопления, что у них были, они попрощались с Южным парком и отправились в путь. У Твика никогда не возникало вопросов о правильности такого решения. Наоборот, он был рад, наконец, начать новый виток в отношениях с Крейгом. Виток, где они начнут строить свой собственный личный уголок спокойствия и счастья. «Вот только строитель из меня самый бездарный из самых бездарнейших» – эта навязчивая мысль поселилась в его голове и выедала серое вещество с неторопливостью гусеницы, прокапывающей туннели в мякоти яблока. Твик то и дело забывал прятать еду в холодильник, когда торопился на работу, из-за чего она портилась и они оба оставались без ужина. Он часто засиживался допоздна и, когда его сонный призрак перемещался по дому, эктоплазма, которая, почему-то выглядела как негнущиеся деревянные ноги, то и дело цеплялась то за угол ковра, то за прикроватную тумбочку, то за деталь гардероба, которую Твик сам бросил на пол. Как правило, подобные перформансы с мебелью и интерьером приводили к недовольному бормотанию со стороны кровати. Сонное мычание, сбивчивый речитатив на незнакомом языке, исполненный словно в алкогольном припадке, было сложно перевести. На самом же деле Крейг отчеканивал: «Милый, ложись спать». Просто при произношении несколько букв проглатывались, а те, что переживали филологический геноцид, в страхе менялись друг с другом местами. Иногда, Твик, задумываясь о работе и домашних делах, мог забыть покормить Страйпи, когда была его очередь. Или, слушая в наушниках новый альбом Тейлор Свифт, он мог потеряться во времени и забыть о приходе Крейга, который, как не кстати, забыл дома свои ключи. В последний раз Такер простоял на улице около двадцати минут, пока его настойчивый и перетекающий в раздражённый, стук в дверь, наконец не совпал с паузой между треками. За три месяца этих темных пятен на идеальной картине их совместной жизни накопилось достаточно, чтобы клубок тревожности в голове Твика оброс клубком спутанных нитей из мыслей и переживаний. Он пытался не повторять предыдущих ошибок, но, пока внимание было сосредоточенно на одном деле, защита заметно слабела на флангах. В такие моменты Твик не спотыкался о мебель по дороге в спальню, но всё равно будил Крейга, когда, довольный собственной скрытностью, победоносно плюхался на мягкую перину. И снова звучало родное недовольное мычание, а на клубке закручивалась новая ниточка нервов. Утро стало последней каплей. Утром он опрокинул любимого с кровати и расшиб ему локоть, голову, жизнь и чёрт знает, что ещё. Утром, закидывая в себя кофе на пути, он прокатился по паркету, как фигурист по льду, но вместо двухрёберного следа оставил за собой шлейф поджаренной арабики и дизайнерские тёмные пятна на белоснежном полу. И, в довершении, только утром он вспомнил про Рождество и про подарок, на покупку которого осталось меньше двенадцати часов. Старинное хобби Твика – прокручивать в голове всевозможные негативные сценарии по которым может пойти его жизнь – прямо сейчас транслировало в его голову дюжины образов, в которых Крейг, понимая, что съезжаться было ошибкой, бросает Твика снова, снова, снова и снова. И каждый новый разрыв отдаётся тугой болью в груди и ощущается тягостнее предыдущего. Твику не хватало приветливого и родного хруста снега под ногами. В Южном Парке он лежал чуть ли не весь год и отпечатался на сетчатке как устоявшийся шаблон. В Лос-Анжелесе там, где должны были лежать сугробы – из-под земли проглядывали травинки, что дразнили взор своими налитыми хлорофиллом побегами. Вместо укутанных в белоснежные пуховики елей – улицы и парки оккупировали могучие дубы и величавые кипарисы, раскинувшие свои ветви в стороны в амбициозных надеждах объять весь город. Власти штата распорядились сделать город более праздничным, и коренастых истуканов обмотали искрящимися проводами, с которых, словно сосульки, свисали сотни лампочек. Твик отвёл взгляд от мерцающих огней, почувствовав, как от напряжения кровь запульсировала в висках. Холодный ветерок с залива Сан-Педро осыпал его лицо тысячью уколов и Твик натянул шарф на подбородок. Ноги пронесли его по просторным улочкам, напоминающим истоптанные тротуары Южного Парка. По бокам раскинулись дома соседей, искрящиеся десятками ярких рождественских огней. В светящихся золотом окнах Твик видел, как дети снуют у украшенных ёлок, пытаясь подгадать момент, когда родители будут слишком заняты, и заглянуть под подарочную упаковку. Многие взрослые расположились на верандах, выдыхая в вечерний воздух клубы сигаретного дыма. Они перекидывались какими-то фразами, но Твик слышал только праздничный гвалт и какофонию собственных мыслей. Наконец, он остановился у нужной пошарпанной двери с рождественским венком на ней. Ключ щёлкнул в замке. Сладковатый запах печёной индейки напал на Твика с самого порога, и он на мгновение застыл, принюхиваясь. Терпкая корица, сочное прожаренное мясо со специями; кажется, он учуял пахучее и кисловатое дыхание кориандра и пряный чеснок, размякший в духовке; нос пощекотал приторный дух свежей выпечки со слегка подгоревшей корочкой. Колючий аромат свежей цедры лимона и мандаринов стал последним аккордом в веренице запахов и Твик чихнул. Из коридора, ведущего на просторную кухню, совмещённую с гостиной, тут же показалась голова Крейга. — Привет, живым мертвецам! – наконец, Крейг показался уже целиком. Аляповатый красный вязаный свитер с оленями был ненадёжно прикрыт поварским фартуком, что защитил рождественское недоразумение моды от растёкшихся капель жира и россыпи муки. Он стёр со лба выступившую испарину, и коснулся губами щеки Твика. – Как ты, милый? Усталость прожитого дня со всеми грузами ответственности, решений и ошибок обрушилась на хрупкие плечи Твика со стремительностью снежной лавины. Он молча опустил голову и уткнулся в грудь Такера. От него пахло хаосом перемешанных специй, жаром и выпечкой, но даже среди океана ароматов Твик всегда вылавливал родной горьковато-сладкий запах Крейга Такера. Он пьянил как горячий глинтвейн, успокаивал как свежая мята. Твик обнял Крейга со всей доступной ему на тот момент силой и почувствовал тяжесть выступивших слёз на ресницах. — Прости, что не помог с ужином, – его голос утонул в складках фартука и в сплетённых стяжках свитера. – Работы было так много, что я не успел ничего. Мне казалось, что всё под контролем, но я опоздал везде, где только можно. Согласился на эту подработку, по итогу не помог тебе, плюс меня задержали чёртовы пробки – всем этим людям же так необходимо было куда-то резко поехать и перекрыть всё движение! – снега нет ни крупинки, не то, что в Южном парке – господи! Я не думал, что буду скучать по нему! –настроение на нуле. Саднящее чувство внутри велело ему остановиться, но слова лились непрекращающимся потоком: — Ещё и подарок тебе я купил в самый последний момент. Но я клянусь! Это не потому что ты мне безразличен или что-то вроде того! Нет, я люблю тебя, правда, просто Крейг так много всего, так много всего! Я совершенно ничего не успел! Думал, что успею, но жестко проебался – Боже мой! – а теперь я занимаюсь тем, что плачусь тебе на пороге нашего дома, вместо того, чтобы нормально праздновать Рождество. Но это всё просто невыносимо! Он говорил ещё несколько минут. Чертыхался на скачущие цены, высокую аренду, страх остаться бездомными в Лос-Анжелесе. Поделился тем, что коллега по работе оказывает ему знаки внимания, которые он уже устал вежливо отвергать. Ругался на работу, начальника, несоразмерные с трудом выплаты. Крейг внимательно слушал. Его рука перебирала пшеничные волосы и поглаживала макушку. Когда Твик закончил, Крейг с особой нежностью коснулся губами его лба, а большими пальцами стёр короткие дорожки слёг, что в большинстве своём растворились на его груди. — Твик, милый, ты не «проебался», – начал он, не отводя взгляд от изумрудных глаз. Синяки на их орбитах казались отпечатками космической пыли. – Ты очень много работаешь. Потому что волнуешься. Я понимаю. Но нам ХВАТАЕТ денег. Тебе не нужно трудится так много. Моя стипендия покрывает аренду, и я говорил, что после первого семестра я устроюсь на подработку. Твой начальник просто пользуется твоей готовностью приехать по первому зову на его очередной «Оскороносный» проект. Отказывай ему. Бери больше выходных… Твик ждёт, когда Крейг сделает паузу, чтобы втянуть воздух и перебивает его, как учили в театральном колледже. — Ты учишься! У тебя семинары, экзамены, коллоквиумы по темам, который я даже не до конца понимаю. Я не могу просто… Крейг же перебивает его на полуслове, не дожидаясь коротких вдохов. — Вместе. Помнишь? Мы со всем справимся вместе. Не нужно держать всё только на своих плечах. Даже супергероям нужны напарники.  На усталом лице мелькает тень улыбки и взгляд смущённо уходит в сторону. — Так нечестно! Вообще-то это мои слова для вечного суперсильного Крейга Такера, который ни с кем и никогда не делился своими чувствами. — Я всегда тебя слушаю. И быстро учусь, – Крейг улыбается и переплетает их пальцы, утягивая Твика в гостиную. К запаху праздничной еды здесь примешались нотки влаги и хвои. Такер усаживает Твика на диван перед украшенной елью, обходит его со спины и кладёт руки на плечи, мягко сжимая их. – Я сейчас принесу тебе чашечку твоего любимого какао, а потом мы поедим и поделаем то, что ты захочешь. Можем погулять и посмотреть на фейерверки, а можем глянуть твои любимые рождественские мюзиклы. — Какао с молоком, взбитыми сливками и корицей? Крейг кивнул. Твик улыбнулся и сжал его руку на своём плече, оставив немой отпечаток благодарности на кисти. Тот в ответ потрепал его по волосам и отправился в противоположную часть комнаты – готовить напитки. Огни на новогодней ёлке медленно перетекают из одного в другой, бросая пятна рассеянного света на белый потолок, стеклянные разноцветные шарики, мишуру, острые иголки, диван, пол – всё, до чего могут дотянуться. Калейдоскоп света завораживает Твика и он, незаметно для себя, сползает на пол к подножию ёлки, устраиваясь на мягком ковре. Ладонь гладит ворсинки, словно домашнего податливого на ласки кота, пальцы приятно покалывают. Разноцветный гребень огоньков гирлянд уносит прочь груз, что покоился на плечах Твика долгое время. Взамен он приносит успокоение, вкус которого Твик успел позабывать. Странно, но от этих огней не болит голова, не пульсируют виски и не мутит в желудке, как это было, когда он засматривался на украшенные дома и газоны соседей. Не зря они купили украшения подороже, как и советовал Крейг. Или же дело не в этом? В раскидистых ветвях, щедро увешанных украшениями, среди хвойных иголок, бумаги, стекла и пластика, он замечает силуэт Крейга, порхающий среди кухонных тумб. Через разрозненные колючие окна Твик видит, как над кружками поднимаются клубы пары, слышит шипящий звук взбитых сливок, выскакивающих из банки под давлением, чувствует терпкий сладковатый запах любимой корицы. Улыбка захватывает его лицо незаметно и стремительно и, когда Крейг выплывает из-за ели с двумя чашками в руках, Твик почти не чувствует тревоги. Он приносит ему порцию индейки с картошкой айдахо и Твик с особым аппетитом уплетает её. Какао согревает горло, корица отдаёт сладостью на нёбе, нежный напиток разливается по пищеводу и дарит спокойствие. Твик опускает голову на плечо Крейга, не отрывая взгляда от северного сияния, растекающегося по потолку их дома. Видимо, у гирлянды переключился режим. — Спасибо, Крейг. Мне это было нужно. Всё это. Крейг притягивает его поближе. Золотые пряди щекочут нос, но он не торопиться двигаться. Его глаза прикрыты, грудь мерно вздымается, по лёгким гуляет запах самого тревожного и, одновременно, его самого любимого человека во всей наблюдаемой Вселенной. Они сидят на полу какое-то время, пока огни гирлянды играют на их лицах. С улицы слышится детский смех и наставнические возгласы взрослых. Голоса не разобрать – всё тонет в общем гвалте надвигающегося праздника. — Итак! Пора открывать подарки! – в Твике загорается детская радость. Крейг не отвечает первые несколько секунд, наблюдая как в его зрачках вспыхивают разноцветные пятна красок, как по коже растекаются океаны цвета. Сердцебиение учащается. С каждым ударом становится теплее. — Я уже получил самый желанный подарок, – пальцы Такера опускаются на его подбородок и стирают пятнышко сливок, укрывшееся в уголке губ. — Настолько вкусный какао получился? – Твик опускает ладони на его талию. Дурацкий колючий свитер кажется мягкой плюшевой игрушкой. Крейг наклоняется вперёд и накрывает его губы своими. Во рту перемешивается сладкое молоко с привкусом горького шоколада. Частички корицы растворяются на языках, добавляя в поцелуй пикантной остринки. Их сознания переплетаются в единый коктейль, под закрытыми веками взрываются тысячи искр, а сердца тонут в почти осязаемой и невесомой пенке из чувств. Они нехотя прерываются, когда чувствуют, как горят их лёгкие от нехватки кислорода. — Самый вкусный в мире, – наконец, отвечает Крейг. Улыбка уверенно закрепилась на лице Твика. Он потянулся к рюкзаку. — Чур, я первый! – Твик достаёт увесистую коробку, бережно обёрнутую в упаковочную бумагу и перевязанную красной лентой. Местами на поверхности проглядывает прозрачный скотч, соединяющий частички конструкции воедино. – Я очень торопился, когда упаковывал, не осуждай! Это от чистого сердца! Крейг покрутил подарок в руках и прищурился, высматривая изменения на лице Твика. Рука потянула за атласную ленту, послышался хруст бумаги. — Напомню, это была твоя идея – подарить символические и недорогие подарки. Но я по весу чувствую – здесь не чисто символическое.  Скромная защита и по совместительству блаженное неведение пало. С коробки на Крейга смотрело звёздное небо, напечатанное на картоне. С яркими белыми точками соседствовали все планеты солнечной системы, кроме Земли, за которыми следило величественное око телескопа. — Я помню, как ты хотел его, – начал Твик, видя, как лицо Крейга находилось в некой растерянности в выборе превалирующей на нём эмоции. – Ты хотел купить его ещё пару месяцев назад, чтобы успеть посмотреть на геминиды, кажется. Но мне тогда задержали зарплату и было нечем платить за аренду. Потом мои рабочие поездки, всякие бытовые покупки и тебе было совсем не до телескопа. Вот я и решил… — Он же бешеных денег стоит! – руки Крейга переложили коробку с телескопом с колен на пол рядом с собой так, словно он мог рассыпаться от любого неосторожно брошенного взгляда. Его тело захватила лёгкая тряска. — Да, в нашем семейном бюджете дыра, – усмехнулся Твик, взяв своего парня за руки. – Но я постарался её залатать. И перестарался. Результат ты видел, милый. Прости ещё раз, мне правда неловко. Но это мой способ сказать, что я правда ценю всё то, что ты для меня делаешь. Я знаю, что иногда я просто невыносим. Даже после терапии. Но ты всё равно всегда такой спокойный со мной. Ты всегда рядом. Всегда слушаешь. Иногда даже в ущерб себе, как с этим телескопом. Из-за этого я часто чувствую себя… Его голос сбивается с ритма и становится более подавленным и неровным. – …недостойным тебя, – наконец, договаривает Твик. – Ты обязательно посмотришь на геминиды в следующем году! И на всё, что захочешь! А потом всё расскажешь мне. Твик вынужден прервать свою речь, когда Крейг стискивает его в объятиях так сильно, что тот на время он забывает, как правильно дышать. — Ты поэтому брал так много подработок? – слышится из-за плеча. Твик отвечает ему на ухо и вновь тонет в объятиях без доступа к кислороду. Такие перепады давления вызывают у него приступ смеха, вперемешку с хрипом. Он не может прерывать хохот, даже когда Крейг осыпает его лицо волной поцелуев. Такер выуживает их под ёлки небольшую коробку в фиолетовой обёртке с рождественским узором из рассыпанных по ней пряничных человечков, и пододвигает к Твику. Тот жадно берёт её в охапку, трясёт и с азартом начинает распаковку. Он снимает каждый новый слой упаковочной бумаги с точностью хирурга, не допуская ни одного лишнего разрыва. Поле нескольких секунд молчания, нескольких капель пота на лбу и пары порезов на пальцах, он выуживает из недр коробки украшенный наклейками альбом и пролистывает его, вчитываясь в каждое слово. — Я сделал альбом со всеми нашими общими моментами, начиная от начальной школы и заканчивая этим Рождеством – начинает Крейг. Твик слышит неуверенность в его голосе. – Ты часто записываешь всё, что с тобой происходит, ведёшь дневники, блокноты, заметки. Но часто это что-то по работе, а сами дневники ты редко перечитываешь. Но этот альбом – специально для того, чтобы его перечитывали. Если вдруг тебе станет грустно, а ты, по какой-то причине, не захочешь со мной делиться – пересмотри его. Посмотри фотографии, почитай то, что я на самом деле о тебе думаю. Такер проглатывает последние слова, собираясь с мыслями. Что-то сжимает его горло, но он видит, как Твик завороженно перелистывает страницы и это придаёт ему сил. — Здесь я описал всё, что чувствовал к тебе. Как полюбил. Что мне в тебе нравится. Почему я считаю тебя замечательным. Хотел, чтобы получилось 365 пунктов – на каждый день в году. Если вдруг тебя что-то заставит усомниться во мне или в собственных чувствах – ты всегда сможешь как бы отмотать время чуть-чуть назад. Перед глазами Твика во мгновение ока пронеслась вся его жизнь. Со страниц книги на него смотрели младшие версии Крейга и Твика, выхваченные из той реальности и застывшие во времени. Здесь были снимки с их первой драки, которая положила начало их близкому знакомству, фотографии с выписки из больницы, где они ещё поглядывали на друга с неким недоверием во взглядах. На страницах отпечатались их прогулки по парку вдоль пруда Старка, первые совместные селфи, где Твик от страха зажмурился и дёрнулся, от чего картинка смазалась; выпускной бал, перед которыми Крейг тренировался и заучивал шаги как проклятый, а Твик всё равно отдавливал ему ноги и всячески извинялся вплоть до следующего выпускного бала; постройка первого домика на дереве, свидания, первая совместная поездка в соседний штат, где они смотрели достопримечательности и перепачкались френч догами в придорожной забегаловке, выпускной, отъезд Твика в колледж в Чикаго, за которым сразу шли полароидные снимки их переезда и жизнь в Лос-Анжелесе. Каждое фото подписано рукой Крейга, на каждой странице отпечатались его зарисовки звёздного неба, часто повторяющиеся, но от этого не менее ценные. На альбом упало две слезинки и Твик быстро смахнул их, пока влага не омыла ценные сердцу рукописи. — Я знаю, что это не сравнится с телескопом… Твик не дал ему закончить, резко поддался вперёд и теперь уже он перекрыл Такеру доступ воздуха, вовлекая того в поцелуй. Они сильно ударились зубами, пропустив колючий импульс по всей черепной коробке. Небольшую гостиную наполнил звонкий смех. Тоже самое произошло во время их первого поцелуя. — Я люблю тебя, Крейг. Обещаю, что никогда не буду сомневаться. — Я тоже тебя люблю, милый. Они долго целуются в тени от новогодней ели, освещаемые редкими огнями мерцающей гирлянды. На улице слышатся восторженные крики, треск бенгальских огней, зажигающихся на соседской лужайке, и грохоты фейерверков, разрывающиеся в ночном небе. Они бросают россыпь света на занавески, но Твик и Крейг этого не видят. Для них не существует никого, кроме них и чувств, что безостановочно бурлят в грудных клетках. Чувств, запускающих всполохи искр перед глазами, что ярче любого бенгальского огня и намного долговечнее огней в небе. Рука Крейга опускается на его спину, а вторая проскальзывает под коленями, и он подхватывает любимого, поднимая в воздух. Крейг снова целует Твика, в этот раз коротко, но не менее жадно. — А сейчас, если ты не против, я распакую свой второй подарок, – в синих глазах Такера вспышки искр походят на тысячи сигнальных огней в открытом море и Твик никак не может насмотреться. — Твой подарок лежит под ёлкой! – только и успевает сказать он. — Ну, да. Именно оттуда я его и взял. Осталось только распаковать. Под непрекращающийся смех, прерываемый лишь поцелуями и взаимными подколами, Крейг донёс Твика до их совместной спальни, и они безвозвратно погрузились в омут чувств. Когда тело тонет в смятых простынях, а губы иссыхают от количества таких желанных поцелуев, Твик понимает, что подраться с Крейгом Такером в четвертом классе было лучшим его решением. И не так важно, что в каком-то смысле оно было навязано. Когда их пальцы переплетаются, когда тело тает от его прикосновений, а сердце исходится бешеными ударами тепла, просто потому что рядом его Крейг – тогда Твик, наконец, решает попрощаться со своим, уже не актуальным хобби.