Кричащий Сборник

Ему снится пожар. Пламя медленно пожирает всё на своём пути. Первыми сгорают его памятные вещи – картонные стаканчики с кофе, которые он таскал из каждого кафе и заправки, где побывал – они были данью сентиментальности. Где одни собирали открытки с пейзажами или одиозные магнитики на холодильник, он собирал кофейные стаканчики. Одни были испещрены мотивационными цитатами и отличались пёстрым дизайном, другие могли похвастаться лишь банальным логотипом заведения, где появились на свет. Но каждый из них был особенным. Каждый нашептывал ему свою уникальную историю. Все они лишь распаляют голод пламени, и оно движется дальше. Следующими на пути ненасытного огня оказываются вещи, что некогда приносили ему хрупкое чувство равновесия и покоя: разноцветные детали конструктора запыхтели первые. Когда Твик не мог собрать воедино собственные беспорядочные мысли, когда его пугала разрозненность мира вокруг – он собирал детали конструктора во что-то целостное. Сейчас пластик деформировался, стал цвета киновари. Затем потускнел, прогнулся под давлением огня и взорвался с оглушительным рёвом. Твик почувствовал, как жидкие ошмётки обожгли его кожу, расплавили её и нарушили целостность. В нос ударил запах горелой плоти и пластика, смешавшиеся в омерзительный химический коктейль, обдавший слизистые гарью. Живот закрутило. В горло подступил рвотный ком непереваренного ужина. Насытившись конструктором, пламя облизало плюшевые нервные шипы, выступающие из шеи брахиозавра – любимой игрушки Твика ещё с начальной школы. Роки, так его звали, спас Твика от сотен кошмаров и оберегал его сон задолго до того, как на щеках хозяина появились первые волоски – признаки полового созревания. Но от оголодавшего пламени брахиозавр защитить себя не смог. Запах горелой синтетики ударил в голову, а искалеченный силуэт старого друга исчез в чёрном смоге. Твик замер. Тело словно приросло к полу. Он хотел закричать, но горло стянула неизвестная судорога. Страх. Он облил тело жидким азотом, превратив Твика в чудовищную и безобразную статую. Не пошевелиться. Лёд холодный и обжигает сильнее голодного огня. Ужас поселился под рёбрами и принялся пожирать его внутренние органы один за другим. За спиной кто-то был. Чьё-то незримое присутствие щекотало нервы. На плечи опустились знакомые ладони – мужская и женская. Он слышит какой-то потусторонний путанный шёпот, но не может разобрать ни слова. Чужие руки сжимают его кожу, рвут клетчатую рубашку, когти впиваются в плечевой сустав. Боль. Сначала она точечная – словно его колют швейной иглой, загоняя инструмент под кожу. Затем игл становится больше. И вот уже не на теле не остаётся ни одного живого места. Кровь впитывается в лоскуты ткани, реющие над горящим пламенем как воздушные змеи. Но огонь не торопится поглотить его. Он ещё не закончил. Жар становится невыносимым. Лёгкие надумываются и готовы лопнуть от натуги. Дышать невозможно. Комната расширяется. Твик замечает перед собой спутанные, скрюченные силуэты, скрытые от него маревом огня. Они неподвижно плавятся. Их кожа лопается как плоды дерева аки: надувается, наливается кровяным соком, сочащихся из скул и изгибов шей. Затем, когда приходит пора созревания, вздутые фрукты из кожи, жил и хрящей взрываются алым фейерверком, орошающим всё вокруг запекшимися шлаками. Во рту поселился вкус железа. Глаза слезятся, но Твик, пусть всё ещё недвижим, пытается хотя бы взглядом прорваться через тягучий жар и густой дым. Через мгновение он поймёт, что лучше бы он этого не делал. В пожаре застыло несколько искалеченных тел. Огонь нехотя доедает остатки. Его чавканье отпечатывается горелым смрадом в носу. Заметив интерес гостя, пламя отступает на несколько дюймов, открывая ему свои дьявольские произведение искусства. Изъеденные огнём трупы застыли в неестественных позах: их конечности выгнуты, колени вывернуты в обратную сторону, набухшие пальцы похожи на переваренные говяжьи сосиски, которые подавали в школе по четвергам. Вместо одежды – стекающая смолянистая масса, местами приклеенная к телам. Глаз у бедолаг нет – лишь зияющие чёрные отверстия, раздирающие душу своей пустотой. Улыбки. Зубы выделяются из картины своей ослепительной белизной. Губы превратились в сгоревшие нитки, местами у покойников обнажена черепная кость. Волосы превратились в сморщенную металлическую губку, потеряв всякий естественный цвет. Редкие уцелевшие пряди спадают на щёки и цепляются за лоскуты кожи. Однако внешнее уродство и истерзанность пламенем не делает их неузнаваемыми. Твик пытается закрыть глаза. Он чувствует, как внутренний страх, обезумев, начинает пробираться наружу, прогрызая защитные стелы из рёбер. Безнадёжность и апатия стискивают его в своих ледяных объятиях. Но глаза не закрываются и сам Твик, поддавшись безумию, смотрит в пустые глазницы своих самых близких людей. Видит, как померкла вечная улыбка Клайда, а сам неунывающий весельчак превратился в иссохший скелет. Наблюдает, как некогда светлые волосы Кенни, облизанные огнём, смешались с расплавленным нейлоном его капюшона и стали похожи на шматки бекона, забытые на открытом огне. Тело Джимми Твик узнаёт только по костылям, поддерживающим скелетообразное тело в вертикальном положении скорее чудом, чем физикой. Токен, вернее то, что от него осталось, похоронен под своим велосипедом – кожа, местами не доеденная огнём, намертво сцепилась с металлом и напоминала плавленый сыр. Когти отпускают его плоть, по пути разрывая пару связок и толкают Твика в огонь. Пожар обступает его и преграждает все возможные пути отступления инфернальным огнём. Слёзы испаряются на его лице, кожа стягивается. Он видит перед собой знакомый силуэт, объятый пламенем, но каким-то образом продолжающий движение в его сторону. От золотых звёзд не осталось и воспоминаний, почти, как и от самой шапки, чьи ошмётки падали на объятый пламенем пол. Когда Крейг, снедаемый огнём, упал на колени, Твик закричал.

***

Первые золотые лучи солнца нежно обнимают предметы в комнате до которых могут дотянуться. Часть из них ослепляет Твика, что подскакивает на кровати с отпечатками ужаса и испуга на лице. Сон завершился. Но его отголоски ещё сочились из реальности, цеплялись за синапсы и подпитывали тревогу. Руки хватаются за голову мёртвой хваткой. В стиснутой руке остаются светлые волоски. На губы опускается шлейф соли и невесомого пепла. Твик дёргается. Его трясёт за плечи первобытный страх. Плечи дрожат, как будто в них всё ещё остались следы когтей. В носу застрял запах горелой плоти, во рту привкус железа. Пожеванная губа кровоточит. Твик оглядывается. Рядом, погруженный в крепкий сон, лежит Крейг. Солнце купается в его чёрных, как жженый сахар, волосах. На лице – манящая безмятежность и покой – желанные и недостижимые для Твика. Он ложится рядом и дрожащей рукой касается его щеки. Потоки выдыхаемого воздуха приносят расслабление. Лёгкие Крейга гоняют воздух, его сердце тихо и спокойно бьётся. Облегчение накатывает приливной волной и уносит с собой часть страхов и тревог. Они всё ещё липкий комом цепляются за сердце и звеняще ноют где-то в желудке, но их власть над Твиком слабеет. Он всхлипывает и утыкается в подушку рядом с Крейгом. Соль становится частью наволочки. – Снова дурной сон? – Твик вздрагивает, когда в растрёпанные волосы зарывается родная рука. Голос Крейга звучит сонно, но небезучастно. В синих глазах снуют крупинки космической пыли. Он не может выдавить из себя ни слова и концентрирует все силы в слабом кивке. – Иди сюда, – руки Крейга тянутся к нему и обнимают. Тепло его тела обжигает, убаюкивает и Твик утыкается в грудь Такера, оставляя на ключицах влажные отпечатки слёз. – Всё хорошо, малыш. Что бы там ни было, это просто сон, – его руки сонно перебирают взлохмаченные пшеничные волосы. Крейг наклоняется и оставляет поцелуй на его плече, где совсем недавно бродили огонь вперемешку с кровью. Расслабление приходит постепенно. Первые секунды Твик дрожит под гнётом сомнений и болезненных образов. – Прости, что разбудил, – шепчет он ему в грудь, смыкая ладони на затылке и прижимаясь сильнее. Землетрясение в теле почти миновало. – Ничего, всё хорошо, – ладони Крейга опускаются на его лицо. Большие пальцы плавными движениями стирают дорожки слёз. Такер тянется к нему и осыпает поцелуями лицо. На губах ещё чувствуется соль, вперемешку с тревогой. Твик сонно пододвигается, устраиваясь поудобнее. Истощение берёт бразды правления в свои руки. Крейг обнимает его со спины, превращаясь в живой щит от ночных кошмаров. Поцелуй, оставленный на изгибе шеи Твика скрепляет этой немой контракт. Через миг комок тревог и страхов на время рассосётся и позволит ему вновь погрузиться в сон. Твик знает, что это не навсегда и Мара ещё осыплет его наспех сшитыми чудовищными образами. Не сейчас, так на следующую ночь. Но он встретит их не один. И, рано или поздно, он сможет спокойно выспаться.