Сны о тебе

***

Руки обнимают чье-то тело, касаются оголенных участков кожи, оглаживают. Чей-то смех набатом звучит в голове, такой сладкий и томный, что становится едва возможно дышать. И это тело изгибается под этими сильными руками, одежда слетает прочь, открывая соблазнительные изгибы. Он слышит чужой восторженный вздох, видит в отблесках тусклого света крепкое тело и колом стоящий член, видит, как человек гладит себя, а потом… Сынмин с вскриком просыпается, садится на кровати и трясет головой, закрывая уши руками и жмурится, стараясь не кричать в голос. Он видит похожий сон не впервые. Он видит это снова и снова. Видит Чанбина с кем-то другим. Сынмин даже не знает, не понимает, разные это девушки или одна и та же. За последний год с редких встреч раз в пару месяцев Чанбин перешел на какой-то совершенно убийственный ритм. Сынмин всхлипывает, обнимает себя за колени и слепо таращится в пустоту. Он знает, почему видит Чанбина во сне, когда тот с другими. Потому что они предназначены друг другу, но они не вместе, и теперь Сынмин страдает от боли и ужаса каждый раз, когда Чанбин прикасается к кому-то еще, если сам Сынмин в этот момент спит. Сынмин с содроганием думает, сколько же раз ему везло, и он бодрствовал и не был вынужден, мучаясь смотреть, как его любимый человек отдает себя кому-то другому. Сынмин встает и, судорожно хватая ртом воздух и пошатываясь, выходит из комнаты, чтобы пойти умыться и, возможно, принять холодный душ. Ближайший час ему точно не стоит снова засыпать, если он не хочет увидеть, как Чанбин ласкает кого-то другого. Сынмин включает холодную воду и опускает руки в раковину, слепо глядя на себя в зеркало. Минуты проходят за минутами, и он просто смотрит, забываясь, и вздрагивает от ужаса, когда сзади к нему кто-то подкрадывается. — Тебе опять это снилось, да? — тихо спрашивает Джисон, а Сынмин кривится, плескает себе в лицо немного воды и выключает кран. — Что ты забыл в нашей квартире? — С Ликсом играл. Не съезжай с темы, Сынмо. Тебе опять снился Чанбин, да? — Какая разница? — Почему ты ему не скажешь? — Джисон шипит и преграждает ему путь на выход, и Сынмин хочет потолкаться, но вскрикивает, когда Джисон немилосердно хватает его за руку и толкает обратно к раковине. — Я не могу. Что я ему скажу? Хэй, хен, а ты знаешь, что мы теперь должны быть вместе? Потому что мне снилось, как ты трахал горячую красотку во вторник вечером? По-твоему, он мне поверит? — Такое происходит сплошь и рядом. Он же не на необитаемом острове живет, он знает, как эти сны работают. Со всеми это происходит одинаково, вы не первые такие на свете. — Да, но это ведь я, — отчаянно шепчет Сынмин, чувствуя слабость в ногах и начиная съезжать вниз, несмотря на то, что Джисон пытается его удержать, — это всего лишь я. И я не горячая красотка, поэтому он на меня не посмотрит даже. Будь я девушкой, хоть самой непримечательной, шансов было бы куда больше. — Сынмин, но он же ведь… — Мой соулмейт, ага, — Сынмин смотрит в глаза Джисона и видит там сожаление и жалость, — но я парень, Джисон-и, я парень, понимаешь? Ты бы поверил, если бы какой-то парень подошел к тебе и попытался убедить в чем-то подобном? Джисон молчит, а Сынмин красноречиво вздыхает. — Сколько ты по нему страдаешь? Сколько это все длится? — Год, может, больше. Мой первый сон случился несколько лет назад, но я ничего не понял, думал, что надо смотреть на девушку. Тогда у Чанбина видимо не было постоянной партнерши. Или не было время, или желания. Я не знаю, но довольно долго я был спокоен, и мне ничего не снилось, а потом… Он как с цепи сорвался, и тут уж не понять, о ком именно я вижу сны, стало невозможно. — Сынмин… — Я не могу, я … — Сынмин задыхается, а Джисон берет его лицо в руки и склоняется ближе, глядя в глаза так, что ни отвернуться, ни моргнуть невозможно. — Ты можешь ему сообщить об этом всем. Не сказать словами, но очень наглядно продемонстрировать. Есть один способ, и ты прекрасно знаешь, что нужно делать. — Нет! — в ужасе хрипит Сынмин, — нет, я не такой! Я не стану этого делать, не прикоснусь к другому человеку только ради того, чтобы Чанбин меня заметил. Ни за что! — А как ты дальше видишь свою жизнь, Сынмин? Страдать по Чанбину тихо в уголочке? Видеть во снах, как он развлекается с другими? Надеяться на чудо? Чего ты ждешь? Скажи ему прямо, и если он не поверит — то иди и трахни кого-нибудь. — А если он оттолкнет меня? А если сначала не поверит и оттолкнет, а когда поверит — все равно оттолкнет? — Тогда ты хотя бы сделаешь все, что в твоих силах, Сынмин! — взрывается вдруг Джисон. — Ты не понимаешь, — Сынмин откидывается назад и устало прикрывает глаза, — если я все сделаю как ты сказал, а Чанбин все равно оттолкнет меня, это будет значить, что… я зря касался кого-то другого. Джисон гладит его по рукам, по бокам, пытается заглянуть в лицо, обхватывает за затылок и прижимает к себе. — Но ведь нельзя же так всю жизнь — тайно страдать и молчать. И хена тут обвинять не в чем, он же знать не знает ни про твои тайные вздохи по нему, ни про твои сны. Как он должен понять, что ты его любишь, если ты молчишь? Если ты давишь в себе эту любовь? Тебе ведь повезло, ты влюбился в человека, предназначенного тебе судьбой. Это же хорошо, разве нет? Это уже пятьдесят процентов успеха. Давай, Сынмин-а, не тупи. Ты должен сделать первый шаг, хорошо? Сынмин кивает и всхлипывает, впиваясь пальцами в футболку Джисона и вжимаясь в него сильнее, будто стараясь укрыться за ним от всего мира. Ему так невыносимо больно. И он не уверен, что справится.

***

— Хен, я… Сынмин подходит к Чанбину, стараясь улыбнуться и позвать его с собой на обед. В этом нет ничего такого, но Сынмин репетировал этот разговор перед зеркалом примерно три часа, так что теперь этот первый шаг — увести Чанбина за собой — кажется действительно чертовски важным и сложным. Сынмин уже почти произносит предложение вслух, как к Чанбину подходит девушка. Сынмин бы ничего лишнего не подумал и вообще не обратил бы на нее внимание, но она окликает Чанбина и смеется высоко и заразительно, и Сынмин в ужасе замирает, понимая, что уже слышал этот смех, хоть и ни разу не встречался с этой девушкой ранее. Он слышал ее во сне. Сынмин вздрагивает, кривится, хватается за живот, чувствуя, как все тело сводит судорогой, и делает шаг назад. Она работает в их компании, теперь сомнений нет. И Чанбин улыбается этой другой, приобнимает ее и стреляет глазами, а потом поворачивается к нему, хмурится и обеспокоенно спрашивает: — Сынмин? Ты ведь что-то хотел, да? С тобой все в порядке? Сынмин кивает, всхлипывает и старается уйти как можно быстрее. Он хотел бы быть сильнее, хотел бы найти в себе силы поговорить, признаться, потребовать, увести за собой, но он просто не может. Хочет до отчаяния, до криков в пустоту, но не может. И не сделает этого никогда.

***

Музыка слишком громкая, чужой смех раздражает и больно стучит в ушах, но Сынмин упорно отпивает еще глоток прямо из бутылки и недовольно тянет Джисона за рукав. — Ты же знаешь, что я ненавижу вечеринки. Зачем привел меня сюда? Джисон фыркает и кивает в сторону парня, окруженного со всех сторон другими парнями. — Формально, это никакая не вечеринка, а сходка самых талантливых музыкантов. Многие из нашей компании, но есть и другие. А еще тут полно продюсеров и авторов песен. Наших, в том числе. Мне тоже не нравится шум, но это что-то вроде приветственного начала, когда все пьют и расслабляются, а потом начнется магия. Мы будем петь вместе, обсуждать идеи вместе и творить вместе. Знаешь, сколько сюжетов песен я вот на такой сходке придумал? — Все равно больше похоже на вечеринку у кого-то дома, — хмурится Сынмин и отставляет пустую бутылку в сторону, а Джисон заботливо подсовывает ему еще одну. Сынмин не знает, сколько соджу он выпил, но спустя час-полтора он просто ходит между людей, стараясь ни с кем не заговаривать, и просто вслушивается в то, что говорят другие. Тут и правда разговоры только о музыке, текстах, о тысячах способов аранжировки, вокальной технике и мастерстве игры на различных инструментах. Это и правда интересно, так что Сынмин сейчас жалеет, что столько выпил. Он бы заговорил с другими, может, рассказал бы о себе и своих идеях, а может, нашел бы себе партнера для будущей песни. У него ведь так много идей, но они не пишутся, только отчего-то рвут сердце и не находят выхода. Сынмин отпивает глоток из очередной бутылки и неловко оступается. Кто-то подхватывает его, утыкаясь в шею, и обнимая поперек живота. — Я в порядке, — пытается сказать Сынмин, но кто-то голосом Джисона гудит ему на ухо: — Пойдем, щеночек, я тебе помогу. Джисон затаскивает его в ванную комнату и закрывает дверь. А потом щелкает замком. Сынмин смотрит на него и щурится, пытаясь сфокусироваться, а потом стонет, когда Джисон прижимает его собой к стене. — Ты специально меня сюда притащил, да? — бормочет Сынмин, даже не пытаясь скинуть с себя чужие руки, — специально напоил. — Да. Потому что если бы это было в общаге, ты скорее всего расплакался бы и прорыдал мне в плечо полночи. А еще потому что не позволил бы к себе прикоснуться, даже если бы я за тобой по всей квартире бегал. — А с чего ты решил, что здесь все получится? — Сынмин опускает голову вниз и лениво разглядывает, как Хан пытается расстегнуть ремень на его джинсах. — Ты мне скажи. Я рискнул и, кажется, попал в точку. Мы сейчас вместе, заперты, и ближайшее время никто к нам не подойдет — здесь раздельный санузел, так что ломиться в эту дверь не станут. Сынмин изгибает бровь, понимая, к чему Джисон клонит. А тот ухмыляется и продолжает: — А Чанбин как раз должен был вернуться с тренировки час назад и сейчас скорее всего сладко дрыхнет. Так что твоя задача прямо сейчас — расслабиться и не думать о том, что это все вынуждено. Думай о том, что Чанбин увидит это во сне и ему должно показаться, что тебе все нравится, понятно? Сынмин кивает, прикрывая глаза и чувствуя, как его штаны, а потом и белье ползут вниз. Дальнейшее остается в голове калейдоскопом хаотичных касаний, влажных стыдных звуков, горячих пальцев там, где Сынмин никому не позволял к себе прикасаться, а еще внезапным отчаянно-горьким удовольствием. Туман в голове не позволяет помнить все, но… Сынмин стонет и касается в ответ, жмется к чужому теплу и участию, принимает и отдает ласку и не думает совершенно ни о чем. В конце концов, не для того Джисон подкладывал ему все новые бутылки, вовсе не для того, чтобы он помнил. Все произошедшее должен помнить не он, а совершенно другой человек.

***

Чанбин хмуро идет по коридору и распахивает дверь танцевального зала почти с агрессией. Он видит их, видит их сидящих вдвоем, жадно пьющих воду и тесно прижимающихся друг к другу. Чанбин смотрит на них с гневом, не зная, кого из них подозревать, но, когда они поднимают на него взгляд, и один смотрит неотрывно и с вызовом, а второй потерянно моргает и тут же отворачивается, пряча взгляд — Чанбин понимает, с кем именно он связан. — Ты все знал, да? Знал раньше, — то ли говорит он, то ли спрашивает, а Сынмин, которого он поймал после репетиции и отвел в сторону, молчит и в глаза не смотрит, — Сынмин, отвечай мне. — Да, — тихо шелестит тот, — конечно, я знал. Видел тебя так много раз. С другими. — Почему не сказал мне? Почему продолжал молча смотреть? — А что бы я тебе сказал, хен? — Сынмин поднимает на него уставшие воспаленные глаза, — ты бы ответил мне взаимностью? Ответишь ли ты взаимностью сейчас? Раз уж обо всем узнал. — А как же Джисон? — хмуро спрашивает Чанбин, а Сынмин вздрагивает и отводит взгляд. — Мы просто… это несерьезно. — Тогда нахрена ты разрешил залезть ему к себе в штаны? — злится Чанбин, не понимая, почему Сынмин относится к этому так беспечно. — Я не хотел, чтобы ты узнал, но… я ведь тоже не могу провести жизнь в одиночестве. Я не хотел тебе мешать, не хотел навязываться, но ты ведь спишь с другими, а я… что мне делать, чтобы быть счастливым, если ты точно не собираешься быть со мной? Сынмин смотрит на него печально и испытующе, а Чанбин молчит, не зная, что на это ответить. — Ты ведь не собираешься, да? — шелестит Сынмин. Чанбин прикрывает лицо руками, делает шаг в сторону, отворачивается, а потом сквозь пальцы выплевывает ругательства и пинает ногой стоящую рядом урну. Для него все это кажется кошмаром, в который он не хотел попадать. Он не знает, что сказать Сынмину, он настолько не может поверить в происходящее, что кроме злости и бессилия сейчас не чувствует совершенно ничего. А Сынмин кивает его спине, все прекрасно понимая без слов. Тут ему больше никакие объяснения не нужны.

***

Чанбин делает резкий вдох, вздрагивает и чуть не падает с кресла. Чужие стоны, чужая дрожь, тихий смех и неразборчивый шепот в самое ухо. Чанбин узнает обоих участников своего горячего сна и, с трудом сдерживая гнев, поднимается на ноги, хватает телефон и выходит из студии. К его счастью или несчастью, он видел не только чужие тела, теряющие один элемент одежды за другим. Он еще видел стены, диван, мониторы. Джисон залез руками под резинку штанов Сынмина прямо в своей студии этажом выше, и Чанбин прямо сейчас молится, чтобы они не успели зайти дальше. Ему требуется всего минута, чтобы подняться. Всего минута, чтобы трясущейся рукой, едва глотая воздух ртом, схватить Хана за ворот и откинуть прочь. — Какого хрена, хен! — орет тот. На его лице злость, самая настоящая, и покрасневший взъерошенный Сынмин отвлекается от Чанбина и смотрит на него очень удивленно. Дверь они все же не закрыли. Не подумали, были так друг другом увлечены или все же хотели, чтобы он пришел? Или хотел кто-то один из них? Судя по злобе Джисона, тот и правда предпочел бы развлекаться тут с Сынмином без свидетелей. — Проваливай, — хрипит Чанбин и машет в сторону двери. — Нет! Тебе плевать. Было все это время и сейчас, я полагаю, тоже. Не хочешь смотреть на нас — ну значит пободрствуй пару часов. Но я… — Он мой, — выдыхает Чанбин. Голос понижается до хрипа, и Сынмин вздрагивает, переводя на него болезненный взгляд, — Сынмин мой. Я вижу его во сне, а он меня. Все здесь находящиеся прекрасно понимают, что это значит. Так что, Джисон, что ты тут еще хочешь сказать, о чем собираешься спорить? — Но он тебе не нужен! И ты ему нет, раз он за столько времени так и не собрался рассказать тебе. — Убирайся! — Оставь нас, пожалуйста. Чанбин не понимает, к кому из них обращается, а Сынмин опускает голову вниз, пряча лицо, не позволяя по нему ничего понять. Но Джисон осекается на полуслове, тяжело вздыхает, фыркает и смотрит на Чанбина почти с ненавистью. — Доволен? — одними губами шепчет он, выходя из студии, на ходу натягивая худи и застегивая джинсы, и напоследок задевая Чанбина плечом. А Чанбин даже не обращает на него внимание, закрывает дверь и подходит к Сынмину, подбирая с пола его одежду и протягивая ему. — Он тебе нравится? Сынмин качает головой и все еще не смотрит в глаза. Судорожно натягивает толстовку и тянет ворот почти до носа, будто желает спрятаться. — Тогда зачем вы с ним… — В первый раз он сделал это специально, чтобы ты увидел. Я думал, он просто хотел помочь мне, поэтому я его не оттолкнул и не стал отказывать. А потом… — Было еще, верно? Сынмин кивает, а потом закусывает губу, жмурится и вовсе закрывает лицо руками. — Сынмин, поговори со мной. — О чем? — гудит тот, — о чем говорить? Ты же и так все видел, а я… если ты хочешь спросить, зачем я это делал, так ведь ответ очевиден, хен. Я не знал, что ты сегодня останешься в компании и что уснешь в своей студии прямо во время… В любом случае, я обречен на одиночество, а ты свою позицию выразил довольно конкретно, так что… — Я просто промолчал. Я ничего не сказал. — Но ведь все и так понятно! — Сынмин! — Чанбин немилосердно встряхивает его, заставляя болезненно охнуть, — что тебе понятно? Сколько времени ты знал о нас? Сколько времени я тебе снился? Сколько времени у тебя было на то, чтобы осознать и принять правду? И сколько времени подумать ты дал мне? — Я знаю, что тебе не нравятся парни. Ты все это время спал с девушками. — А тебе нравятся парни? Или нравились до момента, когда ты впервые увидел меня во сне и догадался, что твой истинный — это вовсе не девушка, с которой я тогда был? Сынмин опускает ладони, показывая глаза и смотрит очень выразительно и болезненно. — Я в шоке, Сынмин. Буквально в ужасе. И я… понимаю твои чувства. Ты думаешь, что не понимаю, но на самом деле — прекрасно понимаю. Но просто представь, каково мне сейчас. Ты страдал все это время и был один, это правда, но ты ведь знал, кто мы друг другу! У тебя была информация, ты знал чуть больше, чем я. И я спал с другими, потому что думал, что я свободен, а ты переспал с Джисоном, зная, достоверно зная, что ты мой. И сейчас ты полагаешь, что нам не о чем говорить? Чанбин видит, как чужие глаза наполняются влагой, как Сынмин хватает себя за шею, делает мучительный вдох. Чанбин видит мокрые дорожки на его щеках, а потом Сынмин съезжает вниз, закрывается толстовкой с головой и громко всхлипывает. И в этот момент что-то болезненно дергается и внутри Чанбина. — Сынмин… Он кидается к нему, усаживается на пол прямо перед ним, касается колена. — Сынмин, не плачь. Давай поговорим. — Ты меня ненавидишь, да? Думаешь, я специально делал это, чтобы тебя позлить? Или ты думаешь, что я такой распутный, что мне плевать, с кем трахаться, даже зная, что у меня есть тот самый человек? Я и сам не знаю, кто я, Чанбин. Я не знаю, что это было — месть, одиночество или отчаяние. Я был уверен, что ты не обратишь на меня внимание, был уверен, что ты оттолкнешь. Я жил в постоянном страхе, видел тебя во сне, видел тебя с другими, а потом днем лез к тебе под бок, выпрашивал немного внимания, и я… Нет, я не был влюблен в тебя, когда узнал это. Я тоже был в шоке и ужасе, но со временем… спустя очень много времени я… Сынмин смотрит на него больными глазами, и Чанбин и сам это видит. Сынмин влюблен в него. На самом деле это было очевидно, и возможно, Чанбин замечал это и раньше. Просто он не знал, что все так серьезно, думал, что Сынмин, как такое часто бывает, увлекся коллегой, но это скоро пройдет. Чанбин понятия не имел, что у его влюбленности такая глубокая серьезная причина. А если бы Чанбин знал… — Ты хочешь этого, да? Хочешь, чтобы это было правдой, чтобы причина, по которой ты видел сны со мной, заключалась в том, что мы предназначены друг другу? — Чанбин спрашивает серьезно, потому что он решительно хочет добиться от Сынмина честных прямых ответов. И тот не разочаровывает. — Да. Сынмин всхлипывает, мычит, дергается и не знает, как стать меньше, а Чанбин встает, тянет Сынмина вверх, усаживает на диван и садится с ним рядом, прижимая к себе. — Почему не сказал? Ты должен был сказать. — Но разве я тебе нравлюсь? Сынмин выныривает из толстовки и смотрит на него с таким несчастным видом, что Чанбин ощущает почти физическую боль. У Сынмина покраснели глаза, нос и губы. Ресницы слиплись, а щеки опухли, и он кривится, шмыгает носом и часто моргает, пытливо вглядываясь, будто душу вынимая. Чанбин не знает, какими словами ему ответить, чтобы не напугать и не расстроить еще сильнее, поэтому он замирает, мешкается и вместо ответа сам задает вопрос: — А я тебе? Сынмин кивает и вдруг медленно опирается рукой Чанбину на солнечное сплетение и тянется ближе, а потом невесомо касается губами губ. Он вздрагивает, отстраняется, отворачивается, вымученно стонет, а потом замирает, тяжело дышит и поворачивается снова. Сынмин хватает ртом воздух, шарит взглядом по его лицу и набрасывается снова. Впивается поцелуем, касается хаотично, гладит, сжимает, а потом отрывается, коротко заглядывает в глаза и через секунду оказывается у него на бедрах. — Ты и правда этого хочешь? — Чанбин смотрит на него, чувствуя неверие внутри, но… Он касается ладонью чужих бедер, и Сынмин стонет и дрожит. Проводит кончиками пальцев по спине, и Сынмин выгибается, закусив губу. — Хен, я хочу этого так сильно и так давно. Но я не хочу, чтобы ты играл со мной. Кто угодно, но только не ты. Сейчас, когда мы знаем, что мы связаны, скажи честно, могу я надеяться хоть на что-то? Если тебе нужно время подумать, то я готов ждать сколько угодно, но я хочу знать, есть ли у меня хоть какая-то надежда? Ты не можешь отгонять от меня других ночью, а днем отгонять меня от себя. Этого я тебе не позволю. Чанбин кладет руки ему на талию, а Сынмин наклоняется, упираясь руками в спинку дивана с двух сторон от его головы. — Мы будем не первой парой людей, которые видят друг друга во сне, но все равно состоят в отношениях с кем-то другим. Мы не станем сенсацией. С этим можно научиться жить, можно привыкнуть игнорировать. Я почти привык. Почти. Но я просто хочу знать… — Сынмин, я не хочу тебя игнорировать. И Сынмин замирает и смотрит пытливо, почти агрессивно, а Чанбин несмело, но ведет ладонью с его талии, поглаживает бока и касается паха. Сынмин закатывает глаза, а потом тыкается ему в щеку и слегка сжимает зубы. — Эй! Ты действительно как щенок! Чанбин гладит, чувствуя под рукой твердость, а Сынмин почти рычит и поворачивает его голову к себе, целуя снова. Он больше не похож на испуганного парня, расплакавшегося от страха, что его оставят. Он похож на дикое животное, впервые вкусившее крови своей жертвы и не собирающееся ее отпускать. И Чанбин обхватывает его задницу, заставляя сдвинуться ближе, прижимает к себе и отвечает на поцелуй, со стоном осознавая, что это ощущается иначе. Сколько бы у него не было партнерш, сколько бы не было связей, сейчас все ощущается совершенно не так. Каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох — отзывается дрожью и мурашками по телу. Каждый звук, который Сынмин издает, каждый его крошечный стон, ласкает слух и заставляет улыбаться и сжимать на нем руки только сильнее. Чанбин удивлен. Он конечно же слышал, что именно так и бывает, но сейчас, касаясь Сынмина, вздрагивая от каждого контакта обнаженной кожей, он понимает — он чувствовал это и раньше. Раньше — рядом с Сынмином. Тот всегда был липучкой, всегда лез и подставлялся под захваты, всегда напрашивался на объятия, и никогда не жалел собственных. И эту дрожь, и эту неожиданно расцветающую в сердце радость Чанбин чувствовал рядом с ним и раньше. Просто не знал, что это такое. Он не знал, что Сынмин тот самый, его истинный, и что если их объятия перетекут в поцелуи, то все его тело вспыхнет вмиг как спичка. Ужас, злость, а под конец еще и возникшая ревность отступают на второй план, оставляя место только удовольствию и чужим жадным касаниям. — У тебя есть время подумать. Сколько угодно времени, — хрипит Сынмин, в перерывах кусая его губы, — но, если ты хочешь сейчас остаться тут со мной — ни в чем себе не отказывай. — Сынмин, постой. — Нет, хен, нет! Дай мне то, чего я хочу, а о последствиях подумаем завтра. Ты прибежал сюда и выгнал Джисона, и это нечестно, что ты получал близость и любовь, а я остался ни с чем. И без тебя, и без парня, который бы возможно искренне хотел провести эту ночь со мной. — Если ты опять заговоришь о нем… — рычит Чанбин, ощущая, как раздражение вмиг заполняет все его существо, а Сынмин вдруг больно хватает его за волосы и заставляет запрокинуть голову вверх. — Ты ревнуешь. Почему? Это странно, если ты не собираешься остаться со мной. — Я собираюсь, Сынмин. Боже! Чужие зубы смыкаются на коже, и тело прошивает волна удовольствия. Физические ощущения выкручены на максимум, а сердце ухает в груди от страха и предвкушения. Чанбин знает, что Сынмин сейчас сделает, видит решимость и отчаяние в его глазах. Тот слезает, стягивая с себя штаны и белье, берет валяющиеся рядом смазку и презервативы, приготовленные очевидно для другого. Злость снова обжигает внутренности, а следом бьет осознание — Сынмин уже был так с кем-то другим, поэтому сейчас ему так легко решиться на это. — Не думай об этом, — словно догадавшись о его мыслях, шепчет Сынмин, держа его голову и заставляя смотреть в глаза, пока он насаживается на его член, медленно опускаясь сверху и закусывая губы от усердия. — Не могу, я… — Я тоже не думал о нем. Я просто был не один. — Но это ведь… — Больно, да. Быть с другим, зная, что он не тот, кто нужен на самом деле, зная, что тот самый, любимый мной человек, никогда не будет рядом. Но я все равно думал о тебе, — выдыхает Сынмин, садясь на него полностью, — каждый день, каждый вечер, каждую ночь. Я думал о тебе, когда был шокирован своим открытием, думал о тебе, когда злился, что ты с другими, а не со мой, думал о тебе, когда мечтал о близости и чужих касаниях. Я думал о тебе постоянно последние два года, и я клянусь, Чанбин, я ничего от тебя не потребую, но я люблю тебя. Ты должен это знать. Дело ли в истинности или нет, я не знаю, и уже не узнаю никогда. Но я мечтал о тебе. И я бесконечно сожалею, что не нашел в себе смелости признаться, рассказать тебе, кто мы друг для друга. Чанбин захлебывается словами, не знает, что на это ответить, но понимает, что слова ему и не нужны, когда Сынмин делает первое движение, высоко стонет и откидывает голову назад. И все, о чем Чанбин думает в это момент — что он хотел бы видеть Сынмина обнаженным. И он касается края толстовки и аккуратно тянет ее вверх, словно предоставляя возможность подумать и оттолкнуть себя, а Сынмин сверкает на него безумным взглядом и поднимает руки, помогая себя раздевать. Он движется медленно, чувственно выдыхает на каждый толчок и смотрит с приоткрытым ртом, и тогда Чанбин касается его груди, ведет ладонью к животу, а потом окольцовывает член. — Бин… пожалуйста. То, что с ними происходит — жаркая волна удовольствия, чувство единения, запах волос и духов, когда Чанбин валит дезориентированного, кончившего на его члене Сынмина, на диван и трахает до тихого скулежа… Это немыслимо, странно, ново и слишком прекрасно, чтобы Чанбин мог найти в себе хоть один аргумент против. Они связаны. С этим уже ничего нельзя поделать, а Сынмин слишком трогательно жмется к нему и оставляет невесомые поцелуи на плечах, думая, вероятно, что Чанбин не заметит. — Мне и правда нужно время, но пока я свыкаюсь с мыслью, что мы с тобой связаны, мы не будем разделены. Ты не будешь спать с другими, и я тоже. Больше никогда. Понимаешь? Для меня это важно, Сынмин, я верю в истинность, верю, что люди видят во снах своих половинок с другими только по одной единственной причине — чтобы это предотвратить. Мы должны находить друг друга до того, как влюбимся в других. И я не хочу, чтобы ты влюбился в Джисона. И я, конечно же, извинюсь перед ним за свое поведение, но в этом вопросе не уступлю. — Ты сказал ему, что я твой, когда влетел сюда, — осторожно говорит Сынмин, приподнимаясь и заглядывая в глаза. — Так и есть, Сынмин. Что бы не происходило между нами, пока мы решаем, как нам быть дальше, для всех остальных — ты мой. А я твой. Сынмин распахивает глаза и таращится на него, приоткрыв рот, и Чанбин чувствует сладкую истому и какую-то щемящую нежность оттого, как Сынмин поджимает губы, умильно моргает, а потом тянется к нему с поцелуями, хаотично касаясь губами лица везде, где дотягивается. — Тише, щеночек, хватит меня облизывать, — Чанбин смеется и чувствует легкость, а еще покалывающие искорки в пальцах там, где он касается Сынмина. — Повтори, пожалуйста. Повтори это, — просит Сынмин, задыхаясь, а Чанбин ловит его за шею и прижимает к себе, чтобы не мельтешил. — Я твой, Сынмин-а. Так суждено. И я не стану с этим спорить, не стану убегать. Но еще я очень хочу, чтобы эта истинность стала моим собственным выбором, так что… — Узнаем друг друга заново? — Да. Хочу узнать тебя снова. И полюбить во второй раз. Первый раз как соулмейта, а второй — как человека, которого сам выбрал, понимаешь, о чем я? — Да, — Сынмин кивает и обхватывает его крепче, прижимается теснее, — я помню, как почувствовал эту разницу. Когда ненавидимая обреченность стала желанным выбором. Я помню, как однажды посмотрел на тебя и понял, что вижу тебя, а не просто человека, который предназначен мне судьбой. И с этого момента мои чувства к тебе стали расти и крепнуть. Так что я понимаю, о чем ты говоришь. — Тогда давай жить счастливо. И видеть друг друга в своих снах. Но не потому, что мы с чужими людьми, а просто потому… что мы скучаем друг по другу, хорошо? Сынмин угукает и затихает, расслабляясь, а Чанбин зевает, прижимает его к себе, начиная проваливаться в сон. И в этот момент Сынмин думает о том, что ему не страшно сегодня засыпать, ведь человек, о котором плачет его душа и сердце, сейчас мирно сопит под боком.

***