Тот, кто сказал «Отстань»

Этот вечер нельзя было назвать обыденным. Обыденность умерла вместе с Ершовым. Но и странным он не был. Странность — удел нормальной жизни. А Надина жизнь теперь стала другой. Вязкой, как кровь. Непредсказуемой, как лавина. И зловонной, как трупный запах, ставший новой повседневностью. После появления в городе маньяка, сутки, не приносившие потрясений, казались верхом непристойных, постыдных фантазий. Смерть Ершова оказалась не просто автокатастрофой, а точкой отчёта. Поминками старых порядков, которые Райкина когда-то считала адским бременем. Знала бы она тогда, сидя с сигаретой в кабинете, окутанным лунным светом, что не таил в себе ни детских слез, ни крови, в какую пучину заведёт ее судьба — помыла бы рот с мылом и даже не задумывалась о тяжести былой жизни. Потом визит Бокова, от которого пахло отчаянием и холодом свежих могил: детей мужчины похитили, разбился по пути к похитителям с выкупом. Женя говорил и даже письмо сунул не глядя на нее. Безразлично. Будто не помогая распутать Гордиев узел, а безжалостно, забивая ржавые гвозди в хлипкую и гнилую деревяшку. Равнодушие — паралич души. Сознание, будто разорванная карта, сплелось в клубок противоречий: неужели нельзя было сообщить при звонке? Одно краткое сообщение по телефонной трубке. Одно. И возможно, та женщина, та малышка были бы живы. Она свинцовым куполом давила на сознание. Рисуя в образах их живыми. Но прошлое — застывшая лава. Форма сохранилась. Но жизнь и движение навсегда ушли. Остается только смотреть на чёрное поле и трещины, рассекающие поверхности, будто шрамы. Старшая, осталась в заложниках. Потом — новый труп. Потом малышку она спасла и на мгновение в сердце что-то ёкнуло, тепло, и выдохнуть теперь можно, и больно. Но виду подавать нельзя. Хотя дети всегда были Надиной Ахиллесовой пятой, в тот момент рядом был Боков, поэтому маску безразличия Надежда натянула со скоростью рефлекса, как всегда профессионально. А дальше — еще одно тело. И все рыжие. И у всех в крови один и тот же опиум. Даже у годовалой малышки. И с каждым звеном, ужасающей цепи убийца, все изощрённее. Надежда знала, каким бывает человеческое дно. Знала, что люди найдут зыбучие пески, даже там, где их нет и быть не должно. Однажды, несколько часов слушала тихий бред мужика, зарубившего жену в пьяном угаре. Он внушил себе «она просто ушла». Бросила. И его. И детей, что помнили, как отец колол мать. Она, Надя видела тело. Дети видели процесс. А он не верил. Для него она — предатель. Ушла и бросила. Но сейчас... Когда смотришь, на останки девушки, что заживо съели пчелы и слышишь и ровное, мирное жужжание, будто под ними дом, а не то, что когда-то было человеком. Когда смотришь на древнюю казнь. Кровь пропитывается ужасом, густеет и гниет. Этот яд просачивается в кости, отравляет сны. Ты представляешь себя на месте жертвы, чувствуешь во рту привкус меда, гулкое жужжание на себе. А вонь въедается так, что мыло бессмысленно. Ты оттираешь ее до крови, до волдырей. Выжигаешь самогоном. Все напрасно. Оно в тебе. Внутри. В голове. Ноздрях. Глазных яблоках. Оно уже часть тебя. И тогда рождается мысль: А может и вправду содрать кожу наждаком, и надеяться, что новая не будет помнить этого смрада? Потому что в любом другом исходе, аромат птомаинов будет преследовать всю оставшуюся жизнь. Боков был чистокровным кровопийцей. И пить он выбрал именно Надину кровь. Ту, что среди местных мужчин считалась едва ли самой неприятной. Потому что она отравленная вдоль и поперёк. Пропитанная трупной вонью, йодом и одиночеством. Потому что Женина собственная была того же сорта. Нет, он конечно с наслаждением мозги ел всем, кто попадался на глаза. Но к Наде он испытывал не просто антипатию. Нечто иное. Женя всячески старался не упускать возможности уколоть. Но в этих уколах была скорее попытка получить терапию в виде ответных лезвий, чем гнев. И Надя вроде даже свыклась. Боков был тем ещё мудилой. Но он не врал. Не подлизывался. Говорил прямо, что думал. И даже когда его взгляды не соответствовали с действительностью, они ранили не ложью, а своей искренностью. Боков был тем, кем был — ядрёной, чистокровной гнидой. И не скрывал. Было в нем что-то своё. Родственное. Не родное. Родственное. После того, как она не явилась в «Дельфин». На самом деле она пришла. Опоздала. Но пришла. Боков эту тему поднял всего один раз. Не возвращался больше. Ни слова. За что Надежда безусловно была благодарна. Потому что в этом его молчании, даже сквозь ежедневные уколы, было уважения. Человеческое уважение. Она сказала ему, что не приходила вовсе. И он принял. Не стал копать. Принял её границу, как данность. И отступил. Впервые за все время. Этот вечер должен был закончиться трупом. Но трупа не было. От нее не осталось ничего, что можно было назвать трупом. Ее сожгли заживо. Только пепел. Ветер давно развеял запах гари. Поэтому теперь это место пахло ничем. В голове пронеслось: Все, что от нее осталось можно было раздробить и смести на совок. От этой мысли по телу пробежали мурашки. И Наде оставалось только стоять и смотреть, выжигая в глазницах лицо, что так и застыло в гримасе, искажённой ужасом, глядя куда-то вверх.

***

И для Бокова день выдался не сказочным. Казалось: Не найти чертилу, что ад спалит. А его не находят. Он сам приходит. Козырев, с проверкой из Москвы. Валера всегда набивался к Жене в компаньоны. А Боков из раза в раз отшивал. Потом осознал — рыкать на всех и вся, один в Москве не выживет. Поэтому молча, скрывая накапливающуюся ненависть, что размножалась изо дня в день, терпел. А ненависть эта, не была беспочвенной. Вообще снихуя ненавидеть людей для Жени любимое занятие. Было и есть. Это был единственный способ защитить свою душу от скальпеля предательства. Заранее выжечь все точки, где он мог бы прикоснуться. Херня какая-то, бред сивой кобылы — отмахнулся бы он... Все вокруг — недоразвитые мрази — Женя был в этом уверен. Однако Козырева он ненавидел по другой причине. Валера был тем типом нечисти, что разъедает все вокруг, как ржавчина, прикидываясь безобидной плёнкой. Боков сам будучи профессиональной гнидой, испытывал странное уважение к сыну Козырева, прекратившему коммуникацию с отцом. И приступ острой жалости к жене, сознательно выбравшей роль жертвы. Бабы — дуры. А Добровольская в первую очередь. Однако Жене ее по-человечески было жаль. Обе женщины, связавшиеся с этим чмом, были обречены. Одна на молчаливое пребывание в клетке брака. А другая на моральное разложение в тщетных надеждах. И теперь, когда на пороге возник этот человек-спичка, готовый поджечь и без того пропитанный керосином день, Боков почувствовал, как всепоглощающая ненависть к человечеству сконденсировалась в чистое, ядрёное желание, чтобы этот мудак просто провалился сквозь землю. При этом одной из первых, промелькнувших мыслей стала: а Райкина вызовет у него интерес? Мгновенно, будто отдёрнув руку от огня, Женино самолюбие сформировало другую: Да кому она нахуй нужна? И стоило отметить, что мысль эта не была простым любопытством к русской рулетке. Нечто другое. Не ревность, но что-то общее есть. И Женя признал это, как данность. Как бы зафиксировал сбой в системе. Она ж, в конце то шуток, проблем-то его, головная боль, ему глаза мозолит, заноза. Кому она еще такая сдалась? Никому.

***

Валера вплыл в отдел плавно, с порога заприметив Бокова. Женя, в свою очередь, на мгновение по рассеянности не зафиксировал в сознании, какую цель преследовал на выходе. — Напугали тебя комиссией из Москвы? Комиссия — это я, Жень. — Мужчина протянул руку. Жест, который Боков равнодушно проигнорировал, посмотрев на эту культю так, будто здесь бы её и отрубил. — Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом? — выпалил Козырев, путая слова в своём пафосе. Игнорирование не поколебало решимости. Мгновенно перехватив инициативу, он продолжил движение, просачиваясь в чужой отдел. Женя на секунду оцепенел. Не буквально. Сознание на секунду замерло, отказываясь воспринимать происходящее. Но когда всё-таки суть обстоятельств прояснилась, возникло чувство негодования. Впрочем, это было даже сильнее — чистый гнев. Вообще Козырев — животворящая возможность вылить всё дерьмо, скопившееся за несколько недель в этой богом забытой дыре. Но устраивать разборки на пустом месте в отделении — не поймут. — Валер, ты, когда пустышкой такой стать успел? — имелось в виду, что человек, будучи по жизни такой никчёмной тварью, живёт и процветает. Карьеру строит. Жена терпит. Бабы вешаются. На что? За что это всё? — Че это тебе все смешно вдруг стало? Все весело? Ты вообще понимаешь, что за пиздец тут творится? — он осматривал лжедруга с ног до головы, вспоминая всю скопившуюся ненависть, ту, что за время пребывания в Курортном не притупилась, лишь затаилась, вставая теперь в горле едким комом. С момента переезда в Москву время стремительно ускользнуло. Сердце так и не откликнулось любовью к этому городу. Домом всегда был родной Ростов. Иногда, слыша за окном пьяный гул, Боков на секунду закрывал глаза, и ему чудились маленькие ларьки, набережная и родной южный темперамент. Потом открывал и снова видел слепые стены московской сталинки. Москва впивалась в виски тысячами фар, а в глазах коллег он читал лишь омерзительное лицемерие. А потом приехал сюда. Курортный был не дырой. Он был вскрытой могилой, где всё гнильё лежало на поверхности, и не надо было гадать, кто чего стоит. Местное море было жидким, как блевотина, а вместо песка — осколки бутылок и чужие пороки. — Притчу тебе рассказывал про грабителей, которые переставали грабить город, когда жители не плакали, а смеялись. Это я, Жень. Смеюсь потому, что ни терять, ни бояться нечего. — не унимался Козырев. Реакция Бокова была обратной. Он медленно, с нарочитой неспешностью, облокотился о стол, словно давая понять, что с этой позиции ему удобнее будет наблюдать за клоуном, провалившим отбор в цирк уродов. Даже там этому ушлому ничтожеству с его дешёвыми трюками места бы не нашлось. А потом звук закрывающейся двери. Стук каблуков. И вот она. Стоит. Надя. Ваня, глядя на эту картину, отступил к стене, прислонился плечом рядом с Боковым и замер, словно памятник самому себе, воздвигнутый в честь полного невмешательства. — Ну, здрасте, — механически произнесла Надежда. И вот тут мир стал рушиться. Мысль, что мелькала пару минут назад, вдруг обросла плотью и перешла в стадию анализа. И о, чудо! Сначала ты думаешь: Да кому она нахуй нужна? А потом смотришь, оказывается и скулы, как лезвия, и подбородок, как отбитый край стали, и свет бьёт в лицо, укладывая тень геометрически точно, подчёркивая углы, рёбра, стыки плоскостей. И вот тут в мозгу щёлкает новый, уже совсем не философский вывод: главное, чтобы эта заноза не стала чужой сексуальной фантазией. Эту самую, только что рождённую в его голове мысль, тут же озвучил противным, сладким голосом Козырев: — Боже мой, теперь я понимаю, почему ты не хочешь отсюда уезжать. — Обращаясь к Жене, он омерзительно не отводил глаз от неё. У Бокова пальцы сами сжались в кулаки, с внезапной ясностью представилось, как он давит пальцы на эти глазные яблоки. Резкое движение заставило его опомниться. Это Надя дёрнула головой. Взгляд говорящий: Че за нахуй? — Надежда Райкина — глава местной милиции, — представил её Боков. — И. О. — холодно отрезала Надя, будто вбивая гвоздь в крышку собственного гроба. Напоминание о ненавистном статусе. — Ну, с этим мы разберёмся, — качнул головой Козырев, делая широкий, гостеприимный жест, будто он здесь хозяин. — Не может такая красивая женщина быть И. О. Валерий. — Он протянул руку для рукопожатия. Надя, разумеется, ответила сухим, быстрым касанием. Примечательно, что Валера перчатку не снял. — Да, мер тоже так считает. Что не по Сеньке шапка, не моя это должность, и я должна уволиться по собственному желанию. — Надя будто выплюнула эти слова, обводя взглядом всех присутствующих. Сказаны они были не для Козырева, не с болью. А будто посылая всех, кто здесь есть, к ебёне матери. Женя слушал, уставившись в трещину на плитке, всем видом показывая, что полностью принимает её «видеть вас не хочу». А Валера, судя по довольной ухмылке, принял её ярость за флирт. — Такая красивая женщина всё должна делать только и исключительно по собственному желанию, — Козырев пожирал её глазами, а Надю съедало чувство стыда. Насильно затащили в уебещный спектакль, где она играла роль первого плана. Надо бы её вытаскивать... — одна из самых правильных мыслей за вечер. — Ути-пути, какой ты сладкий, я щас блевану, Валер. — Боков смотрел прямо на Козырева, но краем глаза фиксировал Надю, которая всё это явно в гробу видала. Пока Козырев качал головой, делая вид, что обижен, Надя замерла. Взгляд её упал куда-то вперёд, в никуда. Физически — здесь. А мысленно Райкина, наверное, была уже дома. Или в своём кабинете. Главное в одиночестве. После своей краткой дискуссии с Женей Валера вернулся к Наде. Та, как сделал вывод Боков, всё это время смотрела не на Козырева, а сквозь него. — У меня в гостинице есть неплохой ресторан. Давайте, Надежда, выпьем кофе и спокойно всё обсудим. Вашу позицию. Позицию мэра. Может быть, какие-то взаимные претензии... Ну она же не пойдёт? Она же не дура? Или дура? В любом случае — надо её вытаскивать. Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. — А потом водка. Потом ебля. А потом ты, Наденька, с ума сойдёшь. — Он не упрекал. Он предупреждал, жестикулируя руками, будто очерчивал в воздухе этапы этого падения. — Не правда ли, Валер? Мы через это всё уже проходили. Козырев лишь мотнул головой, будто его игриво обвиняли в том, чего он не делал. Ладно. Надя — не дура. Захотелось даже похвалить. Уловила момент, вставила что-то про новый труп. Получилось, конечно, немного невпопад. Но всё же лучше, чем дешёвый флирт с ароматом дорогого парфюма. Только этот разговор Валера быстро свёл на нет. Пизда рулям — подумал Женя. Валера обхватил женщину чуть выше локтя. Перенаправил к выходу. От такой наглости глаза Надины полезли чуть ли не на лоб. Она смотрела прямо на Женю. Но с места сначала не сдвинулась. Только слегка качнулась. Казалось приросла к полу. Потом кратко мотнула головой, не меняя выражение лица. И все же послушно поплелась за московским ловеласом. Кинув последний взгляд на Бокова. Мозг отключился. Ушел в отказ. Женя не сразу осознал. Когда осознал — двое отдалились уже на пару метров прямо к выходу из отдела. Мозг заработал быстро. Он резко провел рукой по лицу, от лба, до подбородка. Ее лицо. Жесты. Взгляд. Пока стук каблуков не затих — время есть. — Надя — протяжно окликнул ее он, не встал, а буквально сорвался со стола, сделав два резких шага вперёд, чтобы выйти из тени. Шаги притихли. Услышала. Можно продолжать. Боков специально вышел из-за угла. Облокотился о стену, запрокинул голову, затылком прижавшись к краске, и сверху вниз, исподлобья, уставился на нее. — Куда прёшь-то, а? Не дура ж ты вроде. Программа три пункта всего, а ты глянь ни одну бабу до добра не доводила. Ничё себе! Ускоренный курс по клиническому идиотизму, сука. — он лениво постучал затылком по стене — Оно тебе на кой хуй надо, блять? Сама-то вон, на себя погляди. Нормально ж справляешься, аж удивительно! — Боков невинно развел руками. — Женя, не стоит проецировать свой негативный опыт на окружающих. Мы же цивилизованные люди, — слащаво протянул Козырев. Надежда не лезла в их перепалку. Она всего один раз окинула взглядом Женю, коротким, как удар шилом. И было в нём что-то... неожиданное. Не ярость. Не презрение. Благодарность. Спасибо за гром среди ясного неба, за возможность сбежать. Спасибо. Простое спасибо. Она сделала чёткий шаг назад, отдаляясь от мужчины. Нет, она не прозрела. Скорее получила веское основание для побега. Потом будто только сейчас вспомнила о чём-то важном. Взгляд, скользнул по часам, стал деловым. — Замечательное предложение, но нет. Уже поздно. — она произнесла это, глядя куда-то в пространство за спиной Валеры, словно его там и не стояло. Не дав ему и секунды на ответ, она развернулась и сделала несколько чётких шагов. Встала рядом с Женей, вплотную к стене, заняв позицию. Будто в крепости. — Ну что, московский гость, — тихо фыркнул Боков, глядя в спину удаляющемуся коллеге, — притчу не расскажешь, как грабитель остался без ужина? Валера, не оборачиваясь, лишь махнул рукой, быстрее зашагивая к выходу. И тут Надя медленно перевела на него взгляд.Осуждающий. Долгий, тяжёлый взгляд, которым смотрят на ребёнка, устроившего истерику в приличном обществе. Взгляд, говорящий: Доволен? Цирк окончен. Больше ей ничего не потребовалось. Райкина развернулась и вышла. Не из отдела, а из абсурда в трёх актах. Прямиком домой, к своему одиночеству, единственному месту, где не было дешёвых спектаклей, не считая сестру. Ваня, так и оставшийся памятником самому себе у стены, медленно опустился на стул. Странно было оказаться свидетелем странной пьесы, где корона осталась вакантной.