Верховный Альфа

Кайн находился в подземном зале своей цитадели. Абсолютная тишина царила в мрачном пространстве, где единственным освещением служил призрачный синий свет от плавающих в воздухе голографических схем. Его мощная фигура была неподвижна. Внезапно его белое запястье пронзила обжигающая боль. ...Что?... Он медленно опустил взгляд. Кожа на его запястье была теплой, почти горячей. Затем из глубины плоти начал пробиваться густой черный свет. Он не слепил, а поглощал окружающий полумрак, пульсируя в такт неведомому ритму. Свет извивался, складываясь в замысловатые символы древнего, забытого языка, пока не сформировал одно-единственное слово, которое обожгло его сознание. Апполинария. ...Не может быть. Душевная метка. У существ... такого не бывает. Его аналитический ум яростно отвергал реальность происходящего. Но помимо визуального феномена, его сознание атаковало нечто иное — слабое, но чистое эхо чужой, беззаботной радости. Оно было солнечным, тёплым, таким чуждым для его тьмы. А глубже, на самой грани восприятия, — едва уловимый, но настойчивый стук чужого, слабого сердца. ...Чьё это?.. Эта... радость? Ко мне?.. Его кулаки сжались. Воздух вокруг его тела сгустился, стал тяжёлым. Тентакли дёрнулись, как от удара током, и замерли в напряжённой готовности, их концы судорожно сжались. Он сжал запястье другой рукой, пытаясь раздавить этот свет, разорвать эту нить. Но метка жила своей жизнью, пульсируя в такт тому далёкому сердцебиению, напоминая о существовании того, кто должен был быть мёртв. ...Апполинария... Имя, данное Солнцу. Она должна была умереть. Холодная ярость поднималась в нём, но её оттеняло ледяное недоумение. Эта связь была невозможна. Но она была здесь. На его плоти. И где-то там — та, чьё существование ставило под сомнение всё, что он знал о своей природе и о той войне. .... На следущий день Кайн находился в той же подземной зале, восстанавливая силы после вчерашнего потрясения. Метка на его запястье была холодна и безмолвна, словно кошмарный сон. Но он знал — это была явь. Его тентакли медленно извивались в такт его дыханию, выстуживая пол ледяными бороздами. Внезапно в воздухе вспыхнуло алое предупреждение. На его личный терминал по шифрованному каналу поступило экстренное сообщение. Он отбросил голографические схемы одним резким движением руки. <сообщение> Цель обнаружена. Апполинария. Дочь Минато. Жива. </сообщение> Воздух в зале застыл. Ледяная ярость и шок сомкнули тиски вокруг его горла. Прежде чем он успел издать звук, перед ним материализовалось видео. Камера следила за девушкой со спины. Светло-жёлтые волосы, завязанные в хвост. Она шла по солнечной улице, а рядом с ней, активно жестикулируя с стаканчиком кофе, болтала черноволосая девушка. Цель повернула голову, мягко улыбаясь чему-то, и он увидел её лицо. ...Минато... Он узнал эти черты. Тот же разрез глаз, тот же овал лица. Но смягчённый, преувеличенно прекрасный, унаследовавший утончённость матери. Голубые глаза сияли спокойствием, а в мочках ушей поблёскивали голубые серьги. Голос координатора сухо доносил детали: «Девушке 20 лет. Учится в колледже. Подрабатывает бариста. Живёт одна. Приёмные родители погибли 4 года назад. Аномальных всплесков не обнаружено». Тентакли Кайна взметнулись в ярости, с грохотом разрывая каменные плиты по стенам. Он встал, и вся его мощная фигура напряглась, как у хищника перед прыжком. Воздух затрещал от сконцентрированной мощи. ..Жива... Она... жива. Все эти годы... Пряталась. Смеялась. Жила... Его челюсть свело таким напряжением, что кости хрустнули. Гладкая кожа на месте глаз пристально впивалась в голограмму, впитывая каждый контур, каждую черту этого живого напоминания о его величайшем провале. О том, что от него ускользнуло. — Моя... — прозвучал низкий бас, больше похожий на отдалённый гул обвала. Он видел её улыбку. И сквозь молчащую метку ему чудилось слабое эхо той самой, солнечной радости, что он чувствовал вчера. Та самая беззаботность, которую он должен был растоптать двадцать лет назад. Его рука с меткой сжалась в кулак. Решение созрело мгновенно, холодное и неоспоримое. — Привести. Ко мне. Сейчас. .... 7:32. Утро. Аяна спустилась на первый этаж своего частного дома, где кухня плавно перетекала в гостиную в углу которой была дверь ведущая на улицу. Воздух помещения наполнен ароматом свежего кофе и сладковатым запахом ванили. Из телевизора тихо лилась лёгкая музыка, а под ним на экране потрескивала запись электронного камина, отбрасывая уютные блики на стены. Девушка была одета в элегантную белую рубашку с одной расстёгнутой пуговицей, заправленную в белые брюки. Бежевый ремешок мягко подчёркивал её талию. Поверх был накинут длинный белый пиджак из плотной ткани. Её взгляд упал на коробку с инструментами охотника, лежавшую на барной столе. — Стоит теперь брать с собой. Неизвестно, что может случиться... — тихо проговорила Аяна себе. Она подошла к столу и быстрыми, привычными движениями взяла несколько шариков-вспышек размером с небольшой орех, сфер-сетей и компактное устройство «Канат-кошка». Маленькие и совершенно незаметные со стороны, они легко уместились во внутренние карманы её уличного пиджака. Она взглянула на браслет Энигмы на правом запястье. Он был похож на изящные смарт-часы с круглым экраном. Корпус бело-голубого цвета, окантовка мягко светится голубым. Круглый кран, без кнопок внутри которого пульсирует несколько индикаторов: уровень заряда, статус задания, геолокация, и на обоях синий логотип компании. Проверив, что заряд полный, а кроссовки отключены от режима ускорения, Аяна поправила рукав скрыв устройство. Отойдя от барного стола и преодолев гостиную, девушка надела свои бежевые кроссовки охотника, которые выглядели совершенно обычно. Она подошла к зеркалу, поправила свой идеально уложенный средний хвост и, улыбнувшись, мотнула головой, заставив голубые висячие серёжки с камнями мелко и звонко зазвенеть. — Вроде красиво, — радостно констатировала она. Повернувшись к тумбе, Аяна подняла рукоять-преобразователь из которого при активации высвобождается лезвие. Она ловко закрепила оружие сзади на поясе, под длинным полотном пиджака, где клинок был скрыт от посторонних глаз. Взяв телефон и ключи, она вышла на улицу закрыв дверь. Идя по улице подняв лицо к невероятно красивому, чистому голубому небу. ..... Аяна шла по тротуару, уткнувшись в экран телефона. На странице светился текст: ...«Душевная метка… Люди, связанные меткой, называются истинной парой… Передаёт чувства, эмоции, боль… В основном доминанту… Возникает только у Альф и Омег… Альфа может разорвать метку… Оба могут закрывать связь… Чем дольше вместе, тем сильнее связь»... Она опустила телефон, и её взгляд упал на собственное запястье, где под кожей мерцали золотистые надписи с чьим-то именем. ...Метка появилась вчера… Почему именно сейчас? У меня появился Альфа? Неожиданно… Даже не знаю, готова ли к этому… Кто ты?.. Девушка шла, глядя перед собой, погружённая в мысли. Таких Омег, как она, по информации от её близкого знакомого - Алистера, считали вымершими. Их остались единицы, и за ними когда-то шла охота. Она могнула и на её лице вдруг расцвела счастливая улыбка при воспоминании том кого она называла «братец». Нет, он не был родным, они знакомы всего месяц, но для неё... у которой не было настоящей семьи он стал очень близким. Впереди, в нескольких метрах, тень от здания отделилась и приняла форму человека. Он был одет в чёрную, облегающую тактическую форму без опознавательных знаков. Его фиолетовые глаза холодно сияли из-под чёлки смоляных волос. Он не делал резких движений, просто стоял, блокируя путь, его присутствие было тихим и неоспоримым. — Апполинария, — его голос был ровным, без интонаций, словно констатация факта. — Ты должна пройти со мной. Девушка резко остановилась, её голубые глаза широко распахнулись от удивления. Взгляд скользнул по чёрной форме и замер на его лице, а точнее — на фиолетовых глазах, светящихся неземным светом. Внезапно её черты смягчились, на лице расцвела очарованная улыбка. Она наклонила голову набок, с любопытством рассматривая его. — С вами? Я не против… — её голос звенел искренней, ничем не омрачённой радостью. — А куда? С этими словами она сделала лёгкий шаг вперёд, оказавшись с ним рядом, готовая без колебаний последовать за новым знакомым. Её взгляд всё ещё сиял восхищением. ...Знает моё настоящее имя… Интересно. Агент на мгновение застыл, он ожидал вопросов, сопротивления или побега, но не такого мгновенного солнечного согласия следовать за незнакомцев. Рука его взметнулась и он резко почти грубо схватил девушку за руку, сказав: — Не важно. Молчи. Вдруг вокруг них взорвалось фиолетовое сияние. Воздух загудел, искрился и сжался в воронку ослепительной фиолетовой энергии, которая мгновенно поглотила их фигуры, не оставив ничего, кроме медленно гаснущих в воздухе частиц света. .... Они материализовались в центре круглой, пустой залы со стенами из отполированного чёрного камня. Воздух был неподвижным и холодным, пахло озоном и статикой. Голова у Аяны закружилась от резкого перемещения. Агент, чья рука всё ещё сковывала её запястье железной хваткой, на мгновение окинул её оценивающим взглядом, словно проверяя, не потеряла ли она сознание. Его фиолетовые глаза были снова холодны и непроницаемы. Он не отпустил её, а лишь ослабил хватку, но продолжая удерживать. — Держись прямо. Иди, — его голос прозвучал как стальной приказ, не терпящий возражений. Он коротким, решительным движением потянул её за собой, направляясь к массивной, лишённой каких-либо украшений арке, которая вела в длинный, тускло освещённый коридор. Его шаги были отчётливыми и быстрыми, не оставляя ей выбора, кроме как следовать. ... Кайн находился в своём зале – огромном, пустом пространстве из чёрного полированного камня. Он стоял спиной ко входу, неподвижный, как изваяние. Его мощная фигура была обрамлена слабым светом, пробивавшимся с потолка. За его спиной, в полумраке, едва заметно шевелились несколько тентаклей, пребывающих в состоянии скрытой готовности. Внезапно он почувствовал это – не физическую боль, а всплеск. Через метку на его запястье, холодную и безмолвную мгновение назад, прорвался вихрь чужих, ярких ощущений. Жгучее любопытство, смешанное с восхищением и странной, смущающей неловкостью. Эти эмоции были настолько живыми, такими солнечными и чуждыми для его тьмы, что заставили его сжать кулак. ...Что это... Такая настойчивая... Воздух вокруг него слегка сгустился. Тентакли за его спиной замерли, их плавные движения прекратились, будто он прислушивался к каждому отзвуку этой чужой души. Он не обернулся, но всё его существо было теперь направлено на ту точку в его цитадели, где сейчас находился источник этого невыносимого света. ... Агент шёл, не глядя на неё, его взгляд был устремлён вперёд, в конец коридора. Но она ускорила шаг, легко поравнявшись с ним. Она шла рядом, чуть наклонив голову, и её сияющий взгляд был прикован к его лицу, пытаясь поймать его отсутствующий взгляд. — А как вас зовут? — её голос звенел неподдельным интересом. — У вас такие глаза красивые... я никогда не видела такого цвета. Он продолжал смотреть вперёд, но его челюсть чуть заметно напряглась. Когда она опустила взгляд на их соединённые руки и тихо, с лёгкой неловкостью добавила: — Может, отпустите? Я сама могу идти... Внутри агента что-то дрогнуло. Словно тонкая струна, натянутая до предела, слабо задрожала. Он резко, почти порывисто отпустил её запястье, словно её кожа внезапно стала обжигать. Его пальцы на мгновение сжались в пустоте. — Молчи и иди. Скоро узнаешь, — прозвучал его голос, низкий и сдавленный, но без прежней железной уверенности. Он ускорил шаг, отстраняясь от неё, и его фиолетовые глаза упрямо смотрели только вперёд. ... Аяна вновь легко догнала его, и её взгляд, полный детского восхищения, скользнул по его профилю, будто он был невероятной находкой. Затем она отвела голубые глаза и принялась с живейшим интересом осматривать мрачный интерьер коридора, неосознанно синхронизировав свой шаг с его шагом. Её присутствие ощущалось как настойчивый, яркий лучик света, внезапно возникший во тьме и начавший назойливо, но весело звенеть. Агент, чувствуя это излучение всем существом, на мгновение, коротким и непроизвольным, бросил на неё взгляд. В его фиолетовых глазах мелькнула тень чего-то, кроме служебного долга — кратковременная дезориентация перед этой аномалией. .... Через метку в запястье Верховного, будто сквозь брешь в броне, прорвался этот звонкий, светлый вихрь — жгучее любопытство и чистое восхищение. Он стоял в центре зала, и воздух вокруг него сгустился, стал тяжким. Тентакли, до этого пребывавшие в состоянии покоя за спиной, разом замерли в напряжённой готовности. ...Эта навязчивая... яркость... Она заглушает всё. Он слышал их. Слышал её голос, её вопросы. И чувствовал каждую вспышку её эмоций, как укол. Он мог бы раздавить это. Разорвать связь. Подавить этот невыносимый свет. Но... пока нет. Он должен увидеть источник этого дискомфорта собственными глазами. В этот момент тяжёлая дверь в конце зала беззвучно поползла в сторону, открывая вход в его святилище. Они должны были войти. Сейчас. .... Тяжёлая дверь из чёрного камня бесшумно отъехала в сторону, пропуская их в огромный зал. Аяна переступила порог, её взгляд сразу же устремился вверх, с любопытством осматривая высокий потолок и стерильные, лишённые украшений стены. В центнере зала, спиной к ним, стояла мощная, неподвижная фигура облаченная в черный строгий костюм. Его атлетический силуэт был обрамлён холодным светом, а за его спиной в полумраке замерли несколько тентаклей, словно тени. Агент, переступив порог, тут же опустился на одно колено, склонив голову. — Доставлена, как приказано. Воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим. Кайн медленно, очень медленно повернулся. Его белая гладкая кожа на месте глаз была обращена прямо на вошедших. — Можешь идти, — прозвучал его низкий голос, обволакивающий и безразличный, подобный скрежету камня. Агент безмолвно поднялся и исчез в коридоре, дверь за ним закрылась. Услышав этот голос, Аяна резко повернулась в его сторону. Её движение замретло на полпути. Она застыла, широко раскрыв голубые глаза, и её взгляд начал быстрый, аналитический осмотр: от мощных плеч и отсутствия волос — к гладкой белой коже на месте глаз, и наконец — к выразительному, строгому рту. На её лице застыла смесь острого любопытства и нарастающего, инстинктивного трепета вперемешку с легкой настороженностью. .... Аяна плавно развернулась, полностью обратившись к нему. Их «взгляды» встретились — её голубые, живые и любопытные глаза уперлись в гладкую, белую кожу на месте его. В тот же миг оба их запястья — её с золотистыми знаками, его с чёрными — отозвались короткой, едва уловимой волной тепла, и символы на мгновение слабо вспыхнули, будто узнавая друг друга. Девушка не убрала руки из карманов своего длинного пиджака, сохраняя видимость спокойствия. — Здравствуйте... — произнесла она ровным, но внимательным голосом. Её взгляд, живой и заинтересованный, скользнул по безупречному чёрному костюму-тройке, оценивая его крой, затем поднялся выше, к мощным плечам, и снова утонул в незрячем лике. Мысли проносились вихрем: ...Это. Кто?.. Явно не человек... Такой высокий... Необычный... И эти штуки за спиной... И эта власть... Впервые вижу... Кайн стоял недвижимо, как изваяние. Воздух вокруг него сгустился до состояния тяжёлой, вязкой субстанции. Его тентакли, до этого замершие, пришли в едва заметное, плавное движение, изгибаясь с угрожающей грацией. ...Эта... наглость. Этот прямой взгляд. Этот свет... Он жжётся. Через метку в его запястье бил постоянный, навязчивый поток — жгучее любопытство, смешанное с восхищением, таким же ярким и чистым, каким должен был быть свет погибшего двадцать лет назад солнца. Это чувство было для него чуждым, раздражающим, как песок в ране. Он медленно, почти неуловимо, наклонил голову, его выразительный рот изогнулся в холодной, безрадостной усмешке. — Здравствуй... Апполинария, — прозвучал его низкий бас, каждый слог в котором был отчеканен, как пуля. Он сделал один бесшумный шаг вперёд, сократив дистанцию. Его тентакли повторили это движение, вытянувшись в её сторону. ... Аяна не отступила и не дрогнула. Вместо этого она зеркально повторила его жест, так же наклонив голову, и на её губах расцвела лёгкая, заинтересованная улыбка. — Знаете моё имя... — произнесла она, и в её голосе звучала неподдельная любознательность. — А вас как мне называть? Воздух в зале буквально застыл. Тентакли за спиной Кайна резко замерли в неестественных позах, будто он сам на мгно­ве­ние окаменел. Это обращение — уважительное «вы», произнесённое без тени страха, с чистым, почти научным интересом, — было настолько неожиданным, что пробило брешь в его ледяной маске. ...«Вас»?.. Она... обращается ко мне... как к равному? Как к незнакомцу на улице?.. Через метку ударила новая волна — всё то же жгучее любопытство, но теперь смешанное с лёгким вызовом и всё тем же восхищением. Это восхищение обжигало сильнее всего. Оно было направлено не на его силу, не на страх, который он внушал, а на него самого — как на феномен, как на «интересного незнакомца». Его челюсть напряглась. Уголки его рта дёрнулись, но не в ухмылке, а в непроизвольном спазме. Он сделал ещё один шаг вперёд, теперь они разделяли считанные сантиметры. Его низкий бас пророкотал, наполненный тихой, сокрушающей яростью и чем-то ещё — шоком от этой неслыханной дерзости. — Кайн. — это имя прозвучало как приговор и как посвящение в единственную возможную реальность. — Ты будешь называть меня Кайн. Аяна почувствовала, как воздух перехватило в груди. ...Мужчина. Близко… слишком близко. У него что, метка? Но он не человек… но всё же… мужчина. Ещё и красивый. Эти мысли пронеслись вихрем, заставляя кровь приливать к щекам. Она попыталась сдержать рождающуюся на губах смущённую улыбку и лишь коротко кивнула в ответ. Её распахнутые голубые глаза, словно заворожённые, скользили по каждому миллиметру его лица: по мощному контуру челюсти, гладкой коже вместо глаз, выразительному изгибу губ. Внутри бушевала буря — смущение, восхищение и что-то ещё, тревожное и непонятное. Запястье с меткой ответило слабым мерцанием и короткой волной тепла. Он почувствовал это. Через связь хлынул новый, ещё более мощный вихрь — уже знакомое восхищение, но теперь смешанное с острым, сладким смущением. Оно было таким ярким, таким… личным. Таким направленным на него. Его тентакли за спиной дёрнулись в судорожном, неконтролируемом спазме, с грохотом ударив по каменным стенам. Воздух зазвенел от сжавшейся мощи. Он видел, как изменилось её дыхание, как вспыхнули её щёки. И этот взгляд… этот прямой, изучающий взгляд, полный не страха, а чего-то невообразимого. Он резко, почти отбрасывая, схватил её за подбородок, заставив замолчать любой возможный ответ. Его пальцы были холодны, как сталь. — Ты… — его голос сорвался на низкий, опасный рык, в котором клокотала ярость от этой потери контроля и непонимания. — Ты смотришь на меня так, словно не знаешь, кто я. Он притянул её лицо ещё ближе, его незрячий взгляд был способен пронзить насквозь. — Ты действительно не знаешь? Аяна резко, со свистом вдохнула от неожиданности и замерла в его железной хватке. Её голубые глаза, широко распахнутые, сияли не страхом, а чистым, неподдельным восхищением. Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, и по телу разлилось смущающее тепло. На её запястье золотистая метка вспыхнула в такт этому хаосу, замерцав судорожными, яркими всполохами. Румянец на её щеках стал густым, алым, выдавая всю бурю внутри. Она отвела взгляд, не зная, куда деться от этого пронизывающего «взгляда», и прошептала, едва пересиливая смущение, выдав свою самую искреннюю, хоть и нелепую, догадку: — Не знаю... М-мужчина?.. Красивый. Кайн застыл. Словно гром среди ясного неба. Его пальцы на её подбородке непроизвольно ослабли, но не отпустили. ...Что?.. Этот ответ, этот взгляд, полный чистого, ничем не замутнённого восхищения... Этого не могло быть. Его метка на запящем взорвалась ответной пульсацией, чёрные символы зажглись изнутри, отражая игру света на её коже. Это было не просто эхо — это был резонанс. Её смущение, её учащённое сердцебиение, эта нелепая, обжигающая искренность — всё это прорвалось через связь и ударило в него с силой физического удара. Воздух вокруг зашипел. Тентакли, бывшие готовыми разорвать, застыли в парализованной нерешительности, их концы мелко задрожали. Его ледяная ярость дала трещину, и сквозь неё хлынуло нечто ошеломляющее и непривычное. — Красивый... — он прошипел это слово с таким ядовитым изумлением, словно впервые слышал его. Его голос, всегда отчеканенный и властный, срывался на надтреснутый, низкий гул. — Ты видишь это... во мне? Аяна медленно кивнула, и в её глазах вспыхнуло понимание. ...Значит, это он. Реагирует так, будто ему впервые это сказали... Затем её взгляд, живой и любопытный, скользнул с его лица на медленно шевелящиеся за его спиной тентакли. Она снова наклонила голову набок, и в её голубых глазах читалось не страх, а чистое изучение, за которым последовала волна одобрения и нового, более глубокого восхищения. ...Мощные... смертоносные... Отражают его состояние? И воздух как будто изменился... А потрогать даст? В её взгляде заплясал игривый огонёк. Она вновь подняла глаза на Кайна и, невинно моргнув, уставилась на него с немым, но красноречивым интересом. Кайн ощутил новый, ещё более мощный удар через метку. Восхищение, уже знакомое, но теперь приправленное дерзкой, почти детской любознательностью, направленной на самые опасные части его существа. И этот вопрос, витающий в воздухе, который он буквально чувствовал кожей: «А потрогать даст?» ...Она... рассматривает их. Как диковинку. Смеет... думать об этом... Он инстинктивно, с силой, способной переломить сталь, попытался заблокировать связь, захлопнуть щит. Но поток её эмоций был слишком ярким, слишком настойчивым. Он бился о его волю, как волна о скалу, просачиваясь сквозь малейшие трещины. Его собственные чёрные символы на запястье ответили яростной, горячей пульсацией. Его челюсть свело так, что казалось, кости вот-вот треснут. Тентакли, бывшие объектом её изучения, резко дёрнулись и замерли в напряжённой, угрожающей позе, их концы нацелившись на неё, но не атакуя — словно змеи, загипнотизированные неожиданным поведением жертвы. — Ты играешь с огнём, девочка, — его голос пророкотал, низкий и опасный, но в нём слышалось странное напряжение, будто ему приходилось с силой выталкивать каждое слово. — Мои щупальца разрывали тела сильнее тебя. Он сделал шаг вперёд, и его губы медленно, неестественно растянулись, обнажая идеальные, острые клыки. Это не была улыбка. Это был оскал — леденящая душу маска, полная превосходства и обещания боли, призванная наконец-то поселить в ней тот страх, которого он так ждал. — Одно прикосновение... и я не гарантирую, что соберу тебя по кусочкам.. Аяна замерла с приоткрытым ртом, готовясь что-то сказать, но все слова застряли в горле. Её взгляд прилип к идеальным, ослепительно-белым клыкам, обнажившимся в его оскале. Её восторг, и без того достигший предела, взметнулся с новой, невероятной силой. Она смотрела на них с таким глубоким, почти благоговейным восхищением, словно видела не орудие убийства, а произведение искусства. Её тело непроизвольно подалось вперёд, порывистое желание рассмотреть ближе было написано в каждом мускуле, легкое невидимое движение пальцев будто она хотела поднять руку и коснуться. Но она лишь выдохнула, и этот выдох превратился в едва слышный, завороженный шёпот: — Вау... И в этот миг, через бурлящий канал метки, прорвалась не просто эмоция, а сгусток чистой, кристаллизованной мысли, ясной и неоспоримой, долетевшей до него как стрела: ...Прекрасные... Кайн отпрянул. Словно его ударили в солнечное сплетение.Его оскал застыл, исказился и медленно сполз с его лица, оставив лишь пустоту ледяного изумления. ...Что...? Этот шёпот. Эта мысль. Эта... непоколебимая искренность. Она смотрела на орудие его ярости, на символ всего того, что делало его чудовищем в глазах любого, и видела... красоту. Его тентакли, бывшие готовыми разорвать, дёрнулись и беспомощно обвисли, ударившись о пол с глухим стуком. Воздух, сгущённый до состояния железа, вдруг разрезился, зазвенел и стал уходить, словно из пробитого баллона. Он почувствовал, как его собственная метка на запястье отвечает дикой, хаотичной пульсацией, не ярости, а чего-то сбивающего с толку, чего-то, что он не мог назвать. — Пре... — он попытался говорить, но его низкий бас сломался, превратившись в хриплый, надтреснутый звук. Он отступил на шаг, его мощная фигура на мгновение потеряла свою несокрушимую уверенность. Рука, всё ещё державшая её за подбородок, разжалась и упала вдоль тела. — Ты... не в своём уме? — вырвалось у него, и в этом вопросе не было угрозы. Был шок. Глубокий, всепоглощающий шок, который разъедал его изнутри. — Или ты просто... не понимаешь, что я такое? Аяна свела тонкие брови, и её взгляд стал сосредоточенным, почти строгим. Лёгкое смущение сменилось лёгким раздражением. — Так. Меня не устраивает, что мои мысли читают. Это можно выключить? Кайн застыл на мгновение, его незрячий взгляд будто впился в неё с новой силой. Затем из его груди вырвался короткий, сухой, лишённый всякой теплоты звук, похожий на ломающийся камень. ...Она... просит «выключить»?.. Не молит о пощаде, не пытается бежать... а требует приватности... Его тентакли за спиной дёрнулись, словно в судороге, и с грохотом ударили по полу, оставляя трещины. Он сделал шаг вперёд, и воздух снова сгустился, но теперь в нём вибрировала не только ярость, но и невероятное, ошеломляющее изумление. — Ты ничего не знаешь? — его голос прозвучал обманчиво тихо. — Не чувствовала её появления? Не пыталась её создать? Он резко схватил её запястье с золотистой меткой, его пальцы были холодны, как лёд. — Это — цепь. Связь. Проклятие, которое ты на меня наложила, сама о том не ведая. Он издал короткий, обрывистый звук, похожий на рык. — Я чувствую каждый твой вздох! Каждую твою глупую, безрассудную эмоцию! Этот след на моей плоти кричит о тебе громче, чем любые слова! Он притянул её ещё ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от её. — Ты чувствуешь это через метку? —прошипел он, и его голос приобрёл опасную, интимную громкость. — Мою силу? Мою тьму? Ту боль, что я могу причинить? И всё же... ты смотришь на меня с этим... восхищением. Затем он отбросил её руку и выпрямился во весь свой гигантский рост, смотря сверху вниз. — Есть пути, —прошипел он. — Я могу разорвать это. Разрубить эту нить. Это в моей власти. Он намеренно сделал паузу, давая ей осознать эту возможность, прежде чем обрушить следующее. — Но для тебя, Омеги, разрыв будет подобен вырванному сердцу. Это оставит шрам, который не заживёт никогда. Ты будешь страдать, пока не умрёшь. — Или... — его голос приобрёл ледяную, аналитическую интонацию, — ...ты можешь научиться закрывать это. Прятать свои чувства. Заглушить этот свет, что бьётся в тебе. Стать тише. Стать... удобнее. В его словах не было сострадания, лишь холодный расчёт и горькая ирония. — Так что выбирай, дитя солнца. Быть разорванной пополам... или научиться житься в тени, которую ты же на меня наложила. Решай. И не трать моё время на глупые вопросы. Аяна улыбнулась — не испуганной, а заинтересованной, почти радостной улыбкой, как будто он только что предложил ей интересную игру. Её взгляд был прикован к пульсирующей метке. — И всё? Хорошо, я попробую.. Она чуть прикрыла глаза, её брови слегка сдвинулись в милой гримасе концентрации. В воздухе вокруг неё заструился едва уловимый, сладкий аромат её феромонов — запах ванили, пиона и чего-то неуловимого, солнечного. Кайн стоял, наблюдая за ней. Его аналитический ум уже составлял прогнозы: неудача, слезы, новые вопросы. ...Наивная.. Она думает, это так просто... Сейчас она упрётся, ничего не выйдет, и... И вдруг — его мир рухнул. Это было не постепенное затухание. Это был обрыв. Резкий, оглушительный, как если бы в постоянно звучавшей на заднем плане музыке внезапно вырвали вилку из розетки. Метка на его запястье — тот самый чёрный, яростный символ, что жёг его кожу и кричал о её присутствии, — погасла. Мгновенно и полностью. Исчезла не только светимость. Исчезло всё. ...Тишина... Он больше не чувствовал её. Ни эха её эмоций, ни слабого стука её сердца, ни этого раздражающего, тёплого свечения её сущности. Осталась лишь пустота. Глухая, абсолютная, зияющая пустота, более оглушительная, чем любой рёв. Его собственное дыхание застряло в горле. Челюсти сжались с такой силой, что кость затрещала. Он смотрел на своё запястье, где секунду назад бушевала их связь, а теперь была лишь чистая, немая кожа. ...Как?... Невозможно... Она... Она сделала это... С первой же попытки... Без усилия... Его взгляд, полный шока и сокрушительного неверия, медленно поднялся на неё. На её сосредоточенное, умиротворённое лицо. На её метку, которая теперь тоже была просто бледным знаком, без единой вспышки. — Ты... — его голос сорвался, хриплый и сломанный. В нём не было больше ярости. Был чистый, неприкрытый шок. — Что ты сделала? Он сделал шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась к её запястью, но остановилась в сантиметре, не решаясь прикоснуться, будто боясь, что это видение рассыплется. — Как ты это сделала? — это был уже не гневный рык, а требование, вырванное из самой глубины потрясённого существа. Он, Верховный Альфа, для которого манипуляции меткой были элементарным навыком, не мог поверить. Она, ничего не знающая Омега, только что совершила невозможное — не просто приглушила связь, а отсекла её одним усилием воли. И этот акт абсолютного контроля над собственной сущностью был для него страшнее любой атаки. Аяна выдохнула, и её плечи слегка опустились. На её лице появилась не детская обида, а глубокая, взрослая усталость. — Кажется... это надо поддерживать постоянно... — тихо проговорила она, больше глядя куда-то внутрь себя. — Справлюсь. Затем она подняла на него взгляд. Её голубые глаза, всего минуту назад сиявшие восхищением, теперь были холодны и отстранённы. Они скользнули по нему без интереса, после чего она резко выпрямилась, убрала руки в карманы пиджака и так же резко, почти отбрасывающе, отвернулась. Голубые серьги звонко зазвенели, а её длинный хвост до талии взметнулся, следуя за движением. Её брови чуть сдвинулись, создавая выражение не каприза, а настоящей, глубокой обиды. — Больше... вас не побеспокою своим "шумом". — её голос прозвучал тихо, ровно и холодно, будто из другого помещения. — Могу уйти? Кайн наблюдал за этим преображением, и его собственное изумление начало закипать, смешиваясь с чем-то острым и неприятным. Эта тишина изнутри, эта пустота, была невыносима. Он видел, как она отдалилась — не физически, а сущностно, — и это вызвало реакцию, которой он не ожидал от себя. Его тентакли, до этого замершие в недоумении, вдруг пришли в стремительное, угрожающее движение, извиваясь за его спиной с шипящей яростью. Воздух снова наполнился гудящей энергией, но теперь в ней не было прежней уверенности — лишь попытка силой вернуть контроль над ситуацией, которая ускользала. ...Она... обиделась? Из-за чего? Из-за моих слов?.. И эта тишина... Эта пустота... Невыносима... — Нет. — его голос прозвучал резко, сдавленно, срываясь на низком рычании. Он сделал шаг вперёд, перекрывая ей путь, его мощная фигура доминировала в пространстве, но в его «взгляде» читалась не просто ярость, а нарастающее отчаяние от потери контроля. — Ты никуда не уйдёшь. Он протянул руку, его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не с той сокрушающей силой, что была прежде, а с железной, не допускающей возражений хваткой. — Ты думаешь, это так просто? —прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что она могла чувствовать его ледяное дыхание. — Эта связь — не игра. Её не включают и не выключают по желанию. Ты не понимаешь, что сейчас сделала? Внутри него бушевал хаос. Он чувствовал пульсацию собственной метки, бессильно бьющейся в попытке пробить возведённую ею стену. И эта тишина была громче любого рёва. Аяна медленно перевела взгляд с его лица на свою руку, сжатую в его железной хватке. Её голубые глаза выражали не страх, а лёгкое недоумение. Затем её взгляд снова поднялся на него, изучая его напряжённую позу, перекрывающую путь. Выражение её лица смягчилось, уголок рта дрогнул в намёке на улыбку, которую она сдержала, лишь слегка скривив губы. ...Он... действительно не хочет меня отпускать. Почему? Она чувствовала его ауру — не физическое давление, а тяжёлую, густую волну власти, ярости и чего-то ещё, острого и колющего, похожего на растерянность. Это была тьма, но не холодная и безжизненная, а бурлящая, живая. И её собственное нутро отзывалось на эту бурю не страхом, а странным, глубоким резонансом. Её взгляд скользнул на его тентакли, которые извивались в воздухе с хаотичной, почти беспомощной агрессией, не атакуя, но и не находя покоя. ...И эти его щупальца... Они словно не знают, что им делать. Как будто он сам не понимает... Кайн видел, как её взгляд смягчился, как дрогнули её губы. И через абсолютную тишину метки, которую она выстроила, он почувствовал... ничего. Ни страха, ни гнева. Только эту невыносимую, зияющую пустоту. Его собственная метка на запястье яростно пульсировала, пытаясь пробить эту стену, посылая в никуда сигналы бессильной ярости. ...Почему она не боится? Почему смотрит так... будто видит меня насквозь?.. Эта тишина... Его тентакли дёрнулись в её сторону, но их движение было резким, неуверенным, лишённым смертоносной грации. Они отражали его внутреннее состояние — ярость, смешанную с нарастающей паникой от потери контроля над ситуацией и над связью. — Ты... — его голос сорвался, звуча хрипло и сломанно, выдавая напряжение, которое он не мог скрыть. — Ты думаешь, что, спрятавшись за этой стеной, что-то изменишь? Аяна смотрела на него с нарастающим недоумением, как на человека, который говорит одно, а делает совершенно другое. На её лице читалась чистая, ничем не прикрытая нелогичность происходящего. — Ты сам попросил это сделать, — произнесла она, и в её голосе звенело искреннее удивление. И тут же она резко замолкла, будто её ударило током. Её плечи мелко дёрнулись, взгляд резко ушёл в пол, губы сжались. Когда она снова заговорила, слово вышло шёпотом, полным поправки и боли: — ...Вы. Её взгляд стал отсутствующим, ушедшим в себя. Перед её внутренним взором промелькнули тени прошлого — строгие лица, грубые руки, наказывающие за малейшую фамильярность, за неправильно сказанное слово. Глухая, привычная боль унижения и страх, что эти призраки вернутся, хотя разум твердил, что они мертвы. Через мгновенно истончившуюся стену её контроля, прорвалось всё это — острая, старая боль, липкий страх, ощущение незащищённости. Это был не яркий всплеск, а глухой, тяжёлый удар, отголосок давно пережитого кошмара. Он почувствал это. Тентакли, бывшие в хаотичном движении, разом остолбенели и застыли в воздухе, будто вкопанные. Железная хватка на её запястье непроизвольно ослабла, пальцы почти разжались. ...Что это?.. Эта боль... Не от меня... Это... старое. Его аналитический ум, секунду назад кипящий яростью, теперь срочно перестраивался, анализируя новый поток данных. Он видел, как она съёжилась, как её взгляд стал пустым и далёким. И через метку он чувствовал это — отзвуки чужой жестокости, впитанные в её сущность. Ярость в нём не исчезла, но её вектор сместился. Она больше не была направлена на неё. В его голосе, когда он заговорил, всё ещё звучала сталь, но уже без прежнего сокрушающего гнева. В нём появилась странная, чужая ему нота — не сострадание, а холодное осознание. — Кто? — прозвучало резко и тихо, как удар клинка по льду. Он не отпустил её руку, но его хватка теперь была не сковывающей, а... фиксирующей. — Кто заставил тебя бояться простого слова? Аяна лишь прошептала, больше для себя, едва слышно: — Уже мертвы... И через мгновение она резко подняла голову, её глаза забегали по мрачному залу, цепляясь за очертания теней, за холодный блеск стен — отчаянно искала точку опоры. ...Отвлечься. Срочно. Пока не поздно. Она резко повернула голову к Кайну, потом опустила взгляд на их руки. Собравшись, она вернула на лицо маску заинтересованности. Приподняв руку, которую он всё ещё держал, она аккуратно, своими холодными пальцами, коснулась его руки в неловкой попытке освободиться и, посмотрев на него, начала говорить, едва улыбнувшись: — Я так и не поняла... кто вы? И что за тьма? Сквозь треснувшую, хрупкую защиту её воли прорвалось это — ослепительная вспышка паники, слепой ужас перед погружением в собственное прошлое. Этот страх был таким же острым и реальным, как физическая боль. Кайн почувствовал это как внезапный, режущий удар по нервам. Его тентакли резко и плавно сомкнулись вокруг них, не касаясь её, создавая живое, угрожающее кольцо. Воздух загудел, наполнившись сконцентрированной мощью. ...Боится собственной памяти больше, чем меня... Какая ирония... Его пальцы на её запястье непроизвольно сжались сильнее, но не причиняя боли — скорее, фиксируя, привязывая к реальности, которую он контролировал. — Тьма? — его голос пророкотал, низкий и бездонный, как сама пустота. — Это всё, что тебя окружает. Воздух, которым ты дышишь. Сила, что держит тебя сейчас. Он наклонился ближе, его незрячий взгляд был тяжек, как физическое давление. — Ты хотела знать, кто я? Я — тот, в чьей власти ты находишься. Тот, кто решает, уйдёшь ты в свои кошмары... или останешься здесь, чтобы отвечать на мои вопросы. В его словах не было угрозы. Была неоспоримая констатация факта. Но в самой стремительности его реакции, в том, как его щупальца мгновенно оградили пространство, читалось нечто большее — стремительное желание не дать ей сбежать в то место, куда он не мог войти. Аяна перестала пытаться освободить руку. Её пальцы, до этого пытавшиеся осторожно отстранить его хватку, вдруг расслабились. Она не просто оставила свою руку в его — она чуть заметно, совершенно неосознанно, ухватилась за неё, найдя в этом железном захвате неожиданную точку опоры. Её голубые глаза, широко распахнутые, смотрели на него с пристальным вниманием, а всё её тело выражало странное облегчение. Ощущая сомкнувшееся вокруг кольцо его тентаклей, она чувствовала себя не в ловушке, а под защитой незыблемой стены. Слова, которые он произнёс, долетели до неё как отдалённый гул, не успев обработаться разумом. И она снова спросила, и на этот раз её улыбка стала чуть менее напускной, а чуть более искренней, робкой: — А что это за место? Верховный Альфа почувствовал, как её хватка изменилась. Из сопротивляющейся она стала... цепляющейся. Эта перемена была настолько тонкой и неожиданной, что на долю секунды вывела его из равновесия. Его тентакли, создавшие барьер, на мгновение замерли, их угрожающие изгибы смягчились, превратившись скорее в ограду, чем в клетку. Воздух, густой от его мощи, потерял часть своего давящего заряда. ...Она... цепляется за меня?.. После всего... Его собственные пальцы на её запястье рефлекторно ответили лёгким сжатием, прежде чем он осознал это. Его незрячий взгляд был прикован к её лицу, к этой новой, менее защищённой улыбке. В его голосе, когда он заговорил, всё ещё звучала власть, но теперь в ней проскальзывала тень чего-то иного — не ярости, а глубокого, почти аналитического изумления. — Это — моё логово. — прозвучало его низкое, как отдалённый гром, басовитое утверждение. Он сделал паузу, его челюсть оставалась напряжённой, но уголки строгого рта смягчились на волосок. — Цитадель. Там, где моя воля — закон, а твоё солнце... никогда не светило. Аяна тихо вздохнула и наконец отпустила его руку, её пальцы мягко соскользнули с его захвата. — Солнце... это крылатая фраза? Или вы про моё имя? —спросила она, слегка склонив голову. — Я его давно сменила. Так что просто Аяна. Коротко и удобно. Она повернулась, окончательно отвлекаясь от него, и её взгляд принялся изучать помещение. Они находились в огромном, круглом зале с высоким потолком, который терялся в тенях. Стены, пол и колонны были высечены из матового чёрного камня, поглощающего свет. Никаких украшений, только строгие геометрические линии и идеальные поверхности. Единственным источником освещения был призрачный, холодный свет, льющийся непонятно откуда и не отбрасывающий теней. — Само место завораживает, — проговорила она, и на её губах снова появилась та самая, искренняя улыбка. — Всё такое... тёмное и минималистичное. Затем она резко, почти по-детски, повернулась к нему на пятках, и слова выпалили скороговоркой, с лёгким, весёлым возбуждением: — Я, кстати, на дизайнера интерьера обучаюсь! И не только! Кайн стоял неподвижно, наблюдая, как она отпускает его руку и начинает осматривать его цитадель с видом любопытного искусствоведа. Его тентакли, всё ещё образующие кольцо, медленно и плавно отступили, скрывшись за его спиной в полумраке. Воздух, наконец, полностью утратил густоту и электрическое напряжение. ...Она... действительно не знает. Ничего. Сменила имя. Учится на дизайнера... Эта мысль пронзила его с новой, окончательной ясностью. Вся её манера поведения, этот внезапный, беззаботный энтузиазм — всё это было абсолютно неподдельным. В её сознании не было места для него — Верховного Альфы, убийцы её семьи, вершителя её судьбы. Она видела перед собой лишь высокого, «красивого» мужчину с необычной внешностью и мрачным жилищем. Его челюсть, до этого напряжённая, слегка расслабилась. Уголки его рта дрогнули в едва уловимом, непроизвольном движении, которое нельзя было назвать улыбкой — скорее, отголоском глубочайшего, почти невероятного изумления. — Дизайнер... — его голос прозвучал тише, чем обычно, низкий бас потерял часть своей грозной мощи, приобретя оттенок размышления. Он медленно провёл пальцами по своему запястью, где таилась немая метка. — Ты собираешься... улучшить моё логово? В его тоне не было насмешки. Была странная, ледяная ирония, направленная скорее на него самого и на сюрреалистичность ситуации. Этот вопрос был не выпадом, а попыткой его собственного разума обуздать абсурд происходящего. Аяна засияла, её лицо озарилось такой искренней и открытой радостью, что казалось, в мрачном зале вспыхнул крошечный, но невероятно яркий источник света. — Как только доучусь и если, конечно, будете не против! Кайн остолбенел. Эта вспышка счастья, столь чистая и ничем не омрачённая, ударила в него через всё ещё хрупкий барьер её контроля с силой, сравнимой с физическим ударом. Его тентакли за спиной резко и плавно сомкнулись, будто стараясь защитить его от этого ослепительного сияния. Воздух вокруг него снова сгустился, но на этот раз не от ярости, а от глубочайшего, всепоглощающего изумления. ...Она... сияет... Из-за такой мелочи? Из-за возможности... украсить это место?.. Он видел, как её глаза сверкают, как беззаботно звучит её голос. И сквозь метку лилось это счастье, жгучее и тёплое, такое чуждое его холодному миру. Оно не вызывало у него ответной радости. Оно вызывало смятение. Жгучую досаду. И странное, неприятное ощущение пустоты, которая становилась лишь глубже от контраста с её светом. — Против... — его голос прозвучал тише, чем обычно, низкий бас потерял часть своей привычной мощи, став более приглушённым, почти размышляющим. — Ты думаешь, твоё «против» или «не против» что-то меняет здесь? Он медленно провёл пальцами по своему запястью, где таилась немая метка, всё ещё ощущая эхо её радости как далёкое, но настойчивое жжение. — Ты находишься в логове тьмы, дитя солнца. — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её, но выражение его лица было теперь не столько гневным, сколько отстранённо-аналитическим. — Ты связана со мной против воли. Твоя судьба висит на волоске. А ты... улыбаешься и говоришь об интерьере. Его губы изогнулись в холодной, безрадостной усмешке, но в его «взгляде» читалось не презрение, а попытка понять эту необъяснимую, сокрушительную логику неведения. — Твоя наивность... либо гениальна, либо смертельно опасна. — он выдержал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — И я ещё не решил, что из этого страшнее. ... Аяна стояла неподвижно, одна её рука по-прежнему покоилась в его железной хватке. Она пару раз медленно моргнула её голубыми глазами, в которых читалось чистое, неподдельное непонимание. — Почему против воли? Я... пока вроде и не против... Кайн стоял. Словно мир вокруг него внезапно лишился привычных законов физики. Его мощная фигура, возвышающаяся над ней, на мгновение показалась менее монолитной. Воздух, только начавший сгущаться, рассеялся с тихим шипением. ...Не против... Она... не против... Эта простая, произнесённая без тени лукавства фраза обрушилась на него с большей силой, чем любая атака. Вся его ярость, всё его стремление доминировать и запугать разбилось о каменную стену её непонимания и этого дурацкого, безрассудного согласия. Его тентакли за спиной дёрнулись в судорожном спазме и замерли, беспомощно застыв в воздухе. Его пальцы, сжимавшие её запястье, внезапно ощутили всю хрупкость костей под кожей, и он инстинктивно ослабил хватку, хотя и не отпустил её. — Ты... — его голос, всегда звучавший как приговор, надтреснул и сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный чего-то, что было далеко от гнева. — Ты не понимаешь, где находишься. С кем говоришь. Он наклонился ближе, его незрячий взгляд был прикован к её лицу, пытаясь найти хоть крупицу обмана, страха, лести. И не находил ничего, кроме этой оглушительной, сокрушительной искренности. — Твоё «не против» ничего не значит, — прошипел он, но в его словах уже не было прежней уничтожающей силы. Было нечто иное — раздражение, смешанное с ошеломляющим осознанием. — Пока я не решу иначе. Всегда. 8:00 Аяна, всё ещё думая о своём, повернула голову чуть в сторону, её взгляд скользнул по массивной чёрной колонне. Её рука в его хватке отозвалась слабой, тянущей болью в предплечье — отголосок вчерашней схватки на задании, о которой он не знал. — Да-да.. — протянула она рассеянно. Повинуясь старому рефлексу, она потянула руку на себя. Рука едва дрогнула в его железной хватке, но Аяна мгновенно подавила этот порыв, словно поймав себя на ошибке. Вместо этого она свободной рукой достала телефон, проверила время, убрала его в карман и, вздохнув, посмотрела прямо на него. — Мне пора.. Занятия скоро. — произнесла она, и её брови чуть сдвинулись в лёгкой, почти бытовой укоризне. — ..А ещё меня оторвали от похода в магазин. Он ощутил её попытку высвободить руку — не резкий рывок, а короткое, инстинктивное движение, которое тут же было задавлено. И этот вздох, и эта укоризна... такие обыденные, такие человечные. Они не вписывались в картину того диалога, который, как он считал, должен был между ними происходить. ...Занятия? Магазин?.. Она всерьёз... Его тентакли за спиной извились с резким, шипящим звуком, выражая его нарастающее раздражение. Воздух снова загудел, но на этот раз с нотой явственного недоумения. — Ты думаешь, это имеет значение? — его голос пророкотал, низкий и опасный, но в нём слышалась странная, сбитая толку нота. — Твои занятия... твой магазин... Он резко дёрнул её за руку, снова сокращая дистанцию, его незрячий взгляд впился в неё. — Ты теперь здесь. Пока я не решу иначе. Но в его словах не было прежней абсолютной уверенности. Было раздражение на эту непробиваемую обыденность, на то, что она продолжала жить в своём маленьком мире, не понимая масштабов его и её собственной судьбы. Мысль просто отпустить её, чтобы она пошла на свои дурацкие «занятия», казалась ему абсурдной. И в то же время... удерживать её силой только из-за магазина и лекций? Это было ниже его достоинства. ...Что ты за существо?.. Когда Кайн резко дернул её за руку, в тот же миг её лицо исказила сокрушительная боль. Она сжала челюсти, вжимая голову в плечи, её пальцы впились в своё предплечье. Из её горла вырвался сдавленный, надломленный стон. Её рука, и без того травмированная, задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, и боль, пронзительная и жгучая, ударила с новой силой. Инстинктивно, чтобы ослабить мучительное натяжение, она сделала шаг ближе к нему, и её шёпот прозвучал тихо и надтреснуто: — Больно... делаешь... Его метка на запястье взорвалась. Это была не пульсация, а настоящий шквал агонии — чужой, острой, пронзительной. Она вонзилась в его нервную систему с такой ясностью, будто это его собственную плоть рвали на части. Эта боль была физической, реальной, а не эмоциональным всплеском. ...Боль... Настоящая... Его тентакли дёрнулись и резко отпрянули, словно обожжённые. Его железная хватка на её запястье разжалась мгновенно, почти отбрасывая её руку. Он сделал шаг назад, его мощная фигура на мгновение потеряла свою привычную собранность. По его лицу, лишённому глаз, пробежала тень чего-то, что нельзя было назвать ни яростью, ни удовлетворением. Это было стремительное, животное осознание причинённого вреда — вреда своей же собственности. — Ты... — его голос, всегда звучавший как приговор, надломился и стал тише, хриплее. Он смотрел на её согнутую фигуру, на руку, которую она прижимала к себе. — Хрупкая... Это слово вырвалось не как оскорбление, а как констатация внезапно открывшегося факта. Он всегда знал, что Омеги слабы. Но знать и чувствовать эту хрупкость через метку, ощущать, как его действие причиняет ей настоящую, физическую боль — это было иначе. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Внутри него бушевал конфликт: древняя ненависть к её виду и новое, яростное чувство собственничества, которое требовало не ломать, а сохранять. — Иди, — прозвучало резко, почти отрывисто. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён в пустоту где-то позади. — На свои... занятия. Аяна, чуть отойдя от волны пронзительной боли, подняла на него взгляд. На её лице не было упрёка. Вместо этого она слабо, с лёгкой понимающей грустью улыбнулась, словно прочитав в его напряжённой позе не злой умысел, а непреднамеренную резкость. — До встречи... Кайн. И, повернувшись к выходу, всё так же придерживая травмированную руку, она медленно пошла к массивной двери, не оглядываясь. Верховный Альфа стоял неподвижно, словно вкопанный. Её слова, её улыбка, этот тихий, лишённый страха голос, назвавший его по имени, отозвались в нем оглушительным эхом. Воздух вокруг него застыл, лишившись своей угрожающей энергетики. Его тентакли медленно и бесшумно скрылись за спиной, как побитые собаки. ...До встречи... Эти два слова ударили его сильнее, чем любая угроза. Они предполагали будущее. Они предполагали, что она допускает возможность их следующей встречи. Добровольно. Он почувствовал, как метка на его запястье, секунду назад кричавшая от боли, теперь излучала смутное, тёплое, почти успокаивающее свечение — отголосок её прощения, её понимания. Эта теплота обжигала его сильнее ярости. Его челюсть сжалась. Внутри бушевала буря из древней ненависти, яростного собственничества и чего-то нового, чужого и пугающего — чего-то, что не позволяло ему приказать ей остановиться, что заставляло его молча наблюдать, как её хрупкая фигура удаляется, нарушая все установленные им же правила. Он не произнёс ни слова. Не двинулся с места. Он просто смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась за ней, оставив его в полной, оглушающей тишине его цитадели, которая внезапно показалась ему невыносимо пустой. Аяна прошла по мрачному безмолвному коридору, держась за ноющее предплечье. Впереди, у огромной арки, стоял тот самый агент в чёрной тактической форме и длинном плаще. Его фиолетовые глаза холодно отсвечивали в полумраке. Она остановилась перед ним, её взгляд снова с завороженным интересом утонул в его неземных глазах. — Вернёте меня обратно? — тихо спросила она, и на её усталом лице появилась слабая, почти незаметная улыбка. Агент замер. Его тело, вышколенное до автоматизма, напряглось. Он видел, как она вышла из зала Кайна живой и невредимой, более того — её просто... отпустили. Это нарушало все возможные протоколы. Но приказ не поступал. И тогда он почувствовал её запах. Слабый, но настойчивый, проникающий даже сквозь запах озона и камня. Сладкий аромат — ваниль, нежные пионы, взбитые сливки, горьковатый бергамот и воздушный маршмеллоу. Это была аура Омеги. И что-то внутри него, глубоко и примитивно, дрогнуло. Его пальцы непроизвольно сжались. Он молча кивнул, его лицо оставалось каменной маской. Фиолетовое сияние снова поглотило их, и через мгновение они стояли на той же серой улице, откуда он её забрал. Аяна резко побледнела. Голова её закружилась с такой силой, что мир поплыл. Ноги подкосились, тело ослабло, лишённое остатков энергии после телепортации, боли и эмоциональной встряски. Она пошатнулась и почти падая, врезалась в его грудь. Её пальцы слабо ухватились за складки его чёрного плаща, пытаясь удержаться, но сил не было. Сознание поплыло, в висках застучало, и в глазах потемнело. Она начала падать, обмякнув, как тряпичная кукла. Агент действовал молниеносно. Его руки, привыкшие к оружию, рефлекторно обхватили её, не давая рухнуть на землю. Он замер, ощущая в своих руках всю её хрупкость. Её тело было не просто стройным — оно было изящным и на удивление лёгким, даже для Омеги. Слишком хрупким. ...Как пустое... Сломается... Он не мог двинуться с места, прижав её к себе. Его поза была неестественно скованной — солдат, держащий не оружие, а невесомую, бесценную ношу. Одна его рука поддерживала её под спину, другая — под сгибы коленей. Его фиолетовые глаза с редким, почти шокированным недоумением смотрели на её бледное, невероятно красивое лицо, обрамлённое рассыпавшимися прядями светло-жёлтых волос. Он чувствовал её поверхностное, прерывистое дыхание. Тревога, острая и чёткая, пронзила его. Это не входило в задание. Её состояние — его ответственность. — Держись, — его голос прозвучал резко и тихо, без привычного металла, скорее как приказ самому себе. Он не знал, что делать. Оставить её здесь, в беспомощном состоянии, было невозможно. Отнести обратно к Кайну? Без приказа — самоубийство. Его взгляд метнулся по пустынной улице. Решение созрело мгновенно, продиктованное чистым прагматизмом, который он сам себе и не поверил бы. Он крепче прижал её к себе, чувствуя, как её холодные пальцы бессильно разжались и соскользнули с его плаща. Развернувшись, он быстрыми, бесшумными шагами понёс её прочь от этого места, в сторону безопасного укрытия, которого у него не должно было быть. Агент перенёс её через порог своей безопасной квартиры — стерильного помещения с голыми стенами, минималистичной мебелью и единственным диваном из чёрной кожи. Он уложил её на него, его движения были отточенными, но скованными. Его тёмные волосы выбивались из строгой формы, а фиолетовые глаза пристально изучали её бледное лицо. Она лежала без движения, её невероятно красивые черты выделялись на тёмной ткани. Светло-жёлтые волосы рассыпались по подушке, как бледное сияние. Дыхание было поверхностным, губы слегка приоткрыты. ...Что я делаю... Это нарушение всех протоколов... Но его тело не слушалось логики. Он замер над ней, одна рука всё ещё лежала у неё за спиной, вторая — на холодном поручне дивана. Его поза выражала глубочайшее напряжение воина, застигнутого врасплох. Аура Омеги — этот сладкий, пьянящий коктейль из ванили, пионов, взбитых сливок, бергамота и зефира — окутывала его, проникая сквозь его собственную, привычную защиту. Его феромоны, обычно пахнущие озоном, холодной сталью и статическим электричеством, теперь смешивались с её ароматом, создавая странный, диссонирующий шлейф. И тогда, не осознавая этого, он наклонился ближе. Его фиолетовые глаза не отрывались от её лица. Он прислушался. Уловил слабый, но настойчивый стук её сердца — неровный, испуганный ритм. Услышал её тихое, поверхностное дыхание. ...Слишком тихо... Слишком хрупко... Его собственное дыхание замерло. Он не мог пошевелиться, прикованный этим зрелищем её абсолютной беззащитности. Рука, лежавшая на диване, сжалась в кулак. Он понимал — если уберёт поддержку, она просто рассыплется, как высохший цветок. Он так и стоял, склонившись над ней в неестественной, замершей позе, его взгляд полный редкой, незнакомой тревоги, был прикован к её лицу. Впервые за долгие годы он не знал, что делать дальше. Аяна медленно открыла глаза. Сознание возвращалось к ней туманной пеленой, но первое, что она увидела, — это два сияющих фиолетовых озера в полумраке, находящиеся в сантиметрах от её лица. Её взгляд сфокусировался, и в них отразилось полное ошеломление. На её бледных щеках проступил слабый, но явный румянец. Её глаза, голубые и огромные, распахнулись ещё шире, выражая глубочайшее недоумение и лёгкий испуг. Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но дыхание перехватило, и на мгновение она застыла, не в силах ни произнести звук, ни отвести взгляд от его близкого лица, от его напряжённой позы, склонившейся над ней. Агент замер. Он буквально окаменел, ощущая, как её дыхание, тёплое и прерывистое, касается его кожи. Его собственные лёгкие перестали работать. Внутри него всё содрогнулось от этого внезапного, чистого взгляда, полного не страха, а оглушительного изумления. ...Проснулась... Его мускулы напряглись до дрожи, срабатывая на уровне инстинкта — отпрянуть, восстановить дистанцию, вернуть контроль. Но его тело, к его собственному ужасу, не слушалось. Оно оставалось в этой неестественной позе, застывшим над ней изваянием. И тогда случилось нечто, совершенно для него нехарактерное и непреднамеренное. Он медленно, почти незаметно, выпрямился. Не резким рывком, а плавным, тягучим движением, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его фиолетовые глаза так и не оторвались от её лица, но в них теперь читалась не только тревога, а нечто более сложное — смущение и та же зеркальная неловкость, что была на её лице. Он молчал. Слова, всегда чёткие и подчинённые приказу, застряли в горле. Вместо них в воздухе висело лишь это оглушительное молчание, нарушаемое лишь их прерывистым дыханием. Он не сделал ни шагу назад, всё ещё находясь в её личном пространстве, пойманный в ловушку её взгляда и собственной, непонятной ему реакции. Аяна медленно приподнялась на локте, её взгляд скользнул по стерильным стенам, голому полу и минималистичной мебели. Осознание того, где она находится, и того, что произошло, отразилось на её лице. Затем она вернула взгляд на агента, и её глаза смягчились. — Ты... помог... — тихо проговорила она, и на её губах появилась мягкая, немного неловкая, но искренняя улыбка. — ...Спасибо. В тот же миг острая боль в руке напомнила о себе. Её брови дрогнули, плечо непроизвольно сжалось. Она тут же сменила позу, опершись на одну руку и повернувшись, чтобы прислонить травмированную руку к груди, прижимая её ладонью. Агент стоял неподвижно, наблюдая за ней. Его собственная поза была собранной, почти протокольной, но в ней читалась лёгкая скованность. Он был облачён в идеально сидящую чёрную тактическую форму с тонкими фиолетовыми кантами на рукавах и воротнике. Его тёмные волосы были уложены в строгую, почти модельную причёску. Фиолетовые глаза, обычно холодные и оценивающие, были прикованы к ней, отслеживая каждое её движение, каждую смену выражения. ...Благодарит... За что? За то, что не оставил умирать на улице?.. Её слова и эта улыбка вызвали внутри него странный, тёплый диссонанс, противоречащий всему его опыту. А когда он увидел, как её лицо исказила боль, его собственные мышцы непроизвольно напряглись. Его пальцы сжались в лёгкие кулаки. — Не нужна благодарность, — его голос прозвучал ровно, но без привычной металлической холодности. — Ты не могла идти. Он сделал короткую паузу, его взгляд упал на её руку, прижатую к груди. — Рука. Это он сделал? В его тоне не было сочувствия, скорее — профессиональная констатация факта и скрытое требование информации. Но в самой постановке вопроса сквозило нечто большее, чем просто служебный интерес. Он не отошёл, оставаясь на почтительной, но близкой дистанции, его тело всё ещё было развёрнуто к ней, словно создавая невидимый защитный периметр.. Аяна, дрожа от усилия, медленно присела на край дивана, одной рукой придерживая больное предплечье. Её взгляд был устремлён на агента. — Нет... я её сама потянула по неосторожности... — тихо, но чётко проговорила она, отводя глаза. — А он... не зная, дёрнул больную руку... Она выпрямилась, отпустив руку, и, стиснув зубы, зажала боль внутри. Её взгляд снова встретился с его, когда она поднялась на ноги. — Я в порядке... Заживёт. Агент не двигался, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в его фиолетовых глазах вспыхнула яркая, мгновенная искра — не гнева, а чего-то более острого и стремительного. ...Лжёт... Его аналитический ум, привыкший читать микрожесты и скрытые напряжения в теле, мгновенно отметил неправду в её позе, в том, как она перераспределила вес, словно готовясь к удару или рывку. Эта травма не была бытовой. Она пахла адреналином и резким движением в бою. Его собственные мышцы напряглись, готовые к действию. Он сделал один бесшумный шаг вперёд, сократив дистанцию. Его тень накрыла её. — «По неосторожности», — его голос прозвучал низко и ровно, но в нём вибрировала стальная нить невероятного, холодного раздражения. — Не надо лгать мне. — Он не повышал тон, но каждое слово было отчеканено, как пуля. — Я вижу разницу между растяжением от неловкого движения и травмой, полученной в схватке. Его взгляд пристально изучал её, выискивая другие скрытые повреждения, оценивая её истинное состояние. — Ты кому-то принадлежишь? — внезапно сменил он тему, его вопрос прозвучал как удар кинжалом. — Или работаешь на себя? Аяна посмотрела на него спокойно, но в её голосе прозвучала лёгкая, сдержанная обида. — Я не лгала. Всё-таки это моя вина... что я... —её взгляд опустился на травмированную руку, и тон сменился на откровенно самообвиняющий. — ...невнимательна. Она подняла правую, здоровую руку, её пальцы на мгновение коснулись места на запястье, где под рукавом скрывался неснимаемый браслет охотника-куратора. Глубоко вздохнув, словно собираясь с силами для неприятного признания, она мельком окинула его с ног до головы, аналитически оценив его боевую форму. Затем её взгляд встретился с его фиолетовыми глазами. — Да, принадлежу. — прозвучало чётко и без колебаний. — Я — оружие, выполняющее приказы. Ловким, почти небрежным движением она отвела в сторону складку своего длинного пиджака. На ремне у её бедра, почти незаметно, была закреплена рукоять-преобразователь клинка. Агент застыл. Его поза, до этого собранная и угрожающая, на мгновение выдала лёгкое, почти шоковое расслабление. Его фиолетовые глаза, пристально изучавшие её, расширились на долю миллиметра, в них вспыхнула яркая, стремительная искра глубокого изумления. ...Оружие... Браслет... Рукоять... Она... Охотник... Энигма... Эта простая демонстрация перевернула всё его восприятие её. Хрупкая Омега, пахнущая ванилью и зефиром, оказалась не просто добычей или случайной жертвой обстоятельств. Она была солдатом. Коллегой. Пусть и с другой стороны баррикад внутри одной и той же системы. Его челюсть сжалась. Внутри бушевала буря из профессионального интереса, холодной ярости от того, что его ввели в заблуждение, и чего-то ещё — странного, щемящего признания её скрытой силы. Его взгляд пристально сфокусировался на браслете, а затем на контуре рукояти. — Какой класс? — его голос прозвучал резко, но уже без прежнего уничижительного тона. Это был вопрос одного профессионала к другому. Он сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась, будто чтобы проверить подлинность её снаряжения, но он остановил себя, сжав кулак и опустив руку. — И кто твой куратор? — последовал второй вопрос, обезличенный и жёсткий. Но в его взгляде, всё ещё прикованном к ней, читалось не просто допрос, а переоценка. Он видел перед собой не только Омегу, но и потенциальную угрозу. Или... нечто иное. Аяна с лёгким, почти невесомым смешком опустила руки в карманы своего пиджака. — Мой куратор? Комиссия. Я охотник класса-А. Агент отшатнулся так резко, будто получил физический удар. Всё его тело напряглось до предела, каждая мышца застыла в состоянии мгновенной боевой готовности. Его фиолетовые глаза, до этого выражавшие лишь холодное любопытство, вспыхнули ослепительным, почти фиолетовым светом — смесью чистого шока, недоверия и стремительно нарастающей тревоги. ...Класс-А... Прямое подчинение Комиссии... Но она... Омега! Этого не может быть!.. Его разум, привыкший к чётким иерархиям и классификациям, отказывался воспринимать эту информацию. Омеги были добычей. Ресурсом. Вымирающим видом. Они не могли быть Охотниками А-класса — элитными бойцами, охотящимися на себе подобных и на таких, как он. Его взгляд, ставший острым, как лезвие, мгновенно оценил её с новой, пугающей точки зрения. Её поза, её скрытое оружие, её способность блокировать метку Верховного Альфы — всё это обрело новое, зловещее значение. — Коммисия Энигмы КБиЗ...высшее руководство — его голос прозвучал хрипло, вырвавшись наружу против воли. Он сделал шаг назад, его рука инстинктивно потянулась к скрытому оружию у бедра. — И они... знают? Что ты? Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и многозначительный. Он спрашивал не о её ранге, а о её сути. Знает ли Комиссия, что их оружие — это та самая вымирающая Омега, которую все истребляют? И если да, то какие у них на неё планы? И как её существование совмещается с внезапно появившейся меткой Кайна? В его взгляде теперь читалась не просто настороженность, а глубокая, расчётливая угроза. Он видел в ней не просто пленницу или диковинку, а потенциального, крайне опасного противника, чьё истинное положение и цели были покрыты мраком. Аяна удивлённо посмотрела на него, её глаза расширились от внезапного страха. Она резко достала руки из карманов, приподняв их перед собой в успокаивающем, почти молящем жесте. — Т-ты чего... Нет, они не знают... — её голос дрожал, звучал растерянно и испуганно. — Меня ведь по любому либо уничтожат, либо запрут в клетку... если узнают. Она опустила руки, бросив их бессильно вдоль тела в полном жесте капитуляции. Её голос стал надломленным, в нём слышались сдерживаемые слёзы. — ...Я занимаюсь только захватом... а не уничтожением... Я-я не могу убивать... Она смотрела на его руку, тянущуюся к оружию, и вся её поза выражала горькое смирение с неизбежным. Её голубые глаза, полные глухой покорности, поднялись на него, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица, каждый оттенок его фиолетовых глаз. — ...Я не буду с тобой сражаться... — прошептала она почти беззвучно. — Хочешь убить? Убей. Глаза Аяны стали пустыми, бездонными, лишёнными всякой воли к сопротивлению. — Меня ничего не держит. Агент застыл как вкопанный. Его рука, уже лежавшая на рукояти тактического пистолета, замрла. Внутри него всё перевернулось. Эта внезапная, оголённая искренность, это признание в собственной беззащитности и обречённости подействовали на него сильнее любой угрозы или бравады. Его фиолетовые глаза, всего мгновение назад полные холодной готовности к уничтожению, теперь выражали оглушительное смятение. Он видел перед собой не солдата-соперника, не хитрую пленницу, а загнанное, отчаявшееся существо, принявшее свою судьбу. Его собственное дыхание застряло в горле. Воздух, наполненный её сладким ароматом страха, казался ему внезапно густым и тяжёлым. ...Она... сдаётся... По-настоящему... Медленно, почти против своей воли, он убрал руку от оружия. Его пальцы разжались. Он не произнёс ни слова, его лицо оставалось строгим, но напряжение в его плечах спало. Он не видел перед собой угрозы. Он видел трагедию. И эту трагедию, по необъяснимой прихоти судьбы, теперь защищала метка его Верховного Владыки. — Хватит, — наконец прозвучал его голос, тихий и сдавленный, но без прежней стальной хватки. Это был не приказ, а... констатация. Констатация того, что ситуация вышла далеко за рамки его полномочий и понимания. Он отступил на шаг, разрывая гипнотическую связь её пустого взгляда. Аяна сделала полшага назад и бессильно рухнула на диван. Её руки обхватили её же плечи, прижимая травмированную руку к груди. Она ссутулилась, опустив голову, и смотрела в пол. В её голубых глазах блестели слёзы, которые так и не упали, застыв в них немым отчаянием. Она глубоко и прерывисто дышала, пытаясь прогнать ком в горле и подавить рыдания. Через некоторое время она подняла голову. Её голос прозвучал тихо, но чётко: — Ты... так и не назвал своего имени... —Она сделала небольшую паузу. — Я — Аяна. А то имя... я сменила. Она посмотрела в сторону, её брови чуть сдвинулись, в её взгляде мелькнула тень старой, глубоко запрятанной боли. — Оно длинное... и мне нужно было скрыться от приёмных родителей... Он стоял неподвижно, наблюдая за этим проявлением полной душевной опустошённости. Его собственная поза, обычно собранная и агрессивная, смягчилась. Он видел, как она сжалась в комок, пытаясь стать меньше, спрятаться. Слова о смене имени и приёмных родителях, произнесённые с такой горькой простотой, сложились в его сознании в тревожную картину. ...Скрыться... От тех, кто должен был защищать... И сменить имя, данное при рождении... Его фиолетовые глаза, пристально изучавшие её, утратили часть своей привычной жёсткости. В них читалось не просто понимание, а нечто более сложное — холодное осознание чужой трагедии, которое странным резонировало с его собственной, солдатской судьбой. — Рейд, — наконец прозвучало из его уст. Его голос был низким и ровным, но без угрозы. Это была просто информация. Факт. — Моё имя — Рейд. Он не стал спрашивать о её старом имени. Не стал допытываться о прошлом. Вместо этого он медленно, почти небрежно, скрестил руки на груди, его взгляд всё ещё был прикован к её сгорбленной фигуре. — Аяна, — повторил он, словно проверяя звучание. В его тоне не было ни одобрения, ни осуждения. Было простое, обезличенное признание её выбора. Но в самой глубине его взгляда, если бы кто-то смог его разглядеть, можно было бы увидеть зарождающуюся тень чего-то, что не вписывалось в протокол — щемящее чувство ответственности за эту хрупкую, сломленную девушку, которая была и опасным оружием, и обречённой Омегой, и просто испуганным ребёнком, не находящим себе места в этом жестоком мире. Аяна вдруг ожила, едва услышав его имя. Она чуть выпрямилась, и на её лице расцвела вымученная, но по-детски счастливая улыбка, словно её только что отругали и тут же дали долгожданную конфетку. Она развела руки, облокотившись одной о диван, и произнесла с нескрываемым тихим восхищением: — Рейд... — звучит круто. В этот момент на её браслете куратора на правой руке раздалась тихая вибрация. Она подняла руку, смахнула пальцем с круглого экрана уведомление с безразличием, словно отгоняя надоедливую муху, и, опустив руку, вздохнула. — Будильник.. через час пары начинаются. Аяна плавно поднялась и подошла ближе, её взгляд снова с интересом скользнул по нему, изучая его заново. Улыбка не сходила с её лица, а её глаза зависли на его фиолетовых глазах переливающихся от светлого до темного градиента. — Похожи на космос... — прошептала она едва слышно, с чистым восхищением и слегка наклонив голову. Вдруг почувствовала его феромоны — не давящие, как у других Альф, а холодные, с оттенком озона и статики, словно от только что отключённого высокотехнологичного оборудования. Но она не отпрянула, лишь с ещё большим интересом ощущала этот необычный аромат. Рейд стоял неподвижно, наблюдая за этой стремительной сменой настроения. Его собственное имя, произнесённое её голосом с такой искренней интонацией, отозвалось внутри него странным эхом. Когда она подошла ближе и прошептала про его глаза, его фиолетовые зрачки непроизвольно сузились, а веки на мгновение дрогнули. ...Космос... Этот шёпот, детский и полный восхищения, достиг чего-то глубокого и спящего в его душе. А затем её феромоны — этот сладкий, пьянящий коктейль из ванили, пионов и зефира — окутали его, смешиваясь с его собственной аурой. Они заставили его замереть, но внутренний толчок, который он почувствовал, исходил не от них. Он исходил от этого контраста: хрупкая девушка, говорящая о занятиях и восхищающаяся его глазами, и в то же время — Охотник А-класса с модифицированным браслетом и клинком за поясом. Его взгляд пристально изучал её лицо, её улыбку, её голубые глаза, сияющие как два бездонных озера. Его собственное лицо оставалось строгим, но мышцы челюсти были расслаблены. Он медленно выдохнул, словно выпуская напряжение. — Тебе пора, — произнёс он, его голос прозвучал ровно, но без прежней стальной отстранённости. В нём слышалось не требование, а констатация факта, окрашенная лёгкой, едва уловимой нотой чего-то, что можно было принять за сожаление. Он не отступил, позволив ей находиться в его личном пространстве, его фиолетовые глаза всё так же были прикованы к ней, отражая её образ в своих бездонных глубинах. Аяна вздохнула, и в её голосе тоже прозвучала лёгкая нота сожаления. — Да. Она пару раз резко моргнула, словно только сейчас полностью осознав ситуацию. Её взгляд стал более осмысленным и настороженным. — А мы вообще где? Мы далеко от моей улицы? В этом городе? Девушка скрестила руки на груди, её выражение лица стало более твёрдым. — И никакого телепорта. Твой мне не подходит. Он не лучше, чем у неумелого «братца». С лёгкой, счастливой улыбкой она отмахнулась рукой вспомнив его, мысленно отгоняя надоедливые подколы и шутки. — Алистер... если знаешь. Рейд остановился. Поза, до этого относительно расслабленная, вновь стала собранной и жёсткой. Упоминание Алистера — «Бога огня», S-класса, легенды и прямого агента Комиссии — ударило по нему с почти физической силой. Его фиолетовые глаза сузились, в них вспыхнула яркая, мгновенная искра холодной настороженности. ...Алистер... Её «братец»... Это меняет всё. Если раньше она была просто странной Омегой-Охотником с неясным статусом, то теперь её фигура оказывалась связана с одним из самых опасных существ в иерархии Энигмы. Её пренебрежительный тон по отношению к его телепортации и сравнение с тем, чьи способности были хорошо известны и внушали уважение, даже ему, вызвало у него вспышку глухого раздражения. — Мы в том же городе, — его голос прозвучал отрывисто и сухо. — В безопасном месте. — Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и оценивающим. — Алистера знают все, у кого есть доступ к отчётам выше уровня «Секретно». — В его тоне сквозила не угроза, а холодное предупреждение. Он давал ей понять, что осознаёт уровень угрозы, исходящей от её связей. — И его телепорт... далеко не «неумелый». Он медленно скрестил руки на груди, зеркально повторяя её позу, его взгляд пристально изучал её реакцию. Вопрос о том, как доставить её обратно, теперь висел в воздухе между ними, осложнённый новым, опасным контекстом. Аяна возмутилась, но возмущение это было весёлым и светлым. — Самый что ни на есть неумелый! Наших ребят каждый раз почти выворачивает от его перемещений, и мою подругу тоже. Я в прошлый раз уговорила его на электричку. Знаешь, хоть как все счастливы были? Он умел только в своих колких шутках да и косячить. Кстати, ему вчера наш техник Арсений сорвался и подзатыльник втащил — такое зрелище.. два S-класса, а резвились как мальчишки. Аяна направилась к двери, затем снова обернулась к Рейду. Её улыбка была по-настоящему радостной, словно она снова видела ту забавную сцену перед глазами. — Может, как-нибудь сам увидешь. Рейд слушал, и его каменное, невозмутимое лицо дало трещину. Уголки его строгих губ дрогнули в совершенно непроизвольном, едва заметном движении, которое можно было бы назвать началом улыбки, будь он менее дисциплинирован. Он тут же подавил его, сжав челюсть. ...Электричка... S-классы, «резвящиеся как мальчишки»... Арсений... Его аналитический ум, привыкший воспринимать такие имена как угрозы высочайшего уровня, с трудом обрабатывал эти бытовые, почти глупые зарисовки из их жизни. Образ Алистера, «Бога огня», и Арсения - первого охотника S-класса, холодного технократического гения, дерущихся как школьники, был настолько абсурдным и не вписывающимся в картину мира, что вызывал не столько недоверие, сколько лёгкое, сбивающее с толку изумление. Внутри него снова что-то дрогнуло, но на этот раз не от её феромонов, а от этой поразительной, разрушающей все стереотипы искренности. Она говорила о легендах как о старых приятелях, и это заставляло видеть их в новом, странном свете. — Пешком, — его голос прозвучал твёрдо, но без привычной стальной хватки. Он сделал шаг к двери, открывая её. — Покажу дорогу. И... постараюсь не «вывернуть». Последние слова он произнёс с лёгкой, едва уловимой нотой сухого, почти неузнаваемого юмора. Это была крошечная уступка, намёк на то, что её слова дошли до него. Он кивком показал ей следовать за собой, его фиолетовые глаза на мгновение задержались на её сияющем лице, прежде чем он развернулся и вышел в коридор, готовый стать её временным проводником обратно в её мир, который оказался куда сложнее и парадоксальнее, чем он мог предположить. ..... Кайн оставался в своём зале после того, как она ушла. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь почти неслышным шелестом его тентаклей, медленно извивающихся за его спиной в такт его мыслям, снова воцарилась в мрачном пространстве. Метка на его запястье была холодна и нема, как он того и требовал. Ничего не просачивалось сквозь возведённую ею же стену — ни эха паники, ни всплеска боли, ни того раздражающего света её присутствия. ...Ушла... Этот факт отдавался в нём глухим, неясным эхом. Он стоял неподвижно, его мощная фигура отбрасывала длинную тень в свете голограмм, которые он так и не активировал. Воздух был статичен, лишённый сгущавшейся ранее энергии его ярости. Он провёл пальцами по гладкой коже на месте метки, ощущая подушечками лишь холод собственной плоти. Он приказал закрыться. Она подчинилась с пугающей лёгкостью. И теперь... тишина. Та самая, которой он якобы желал. Но почему эта пустота ощущалась острее, чем её навязчивый шёпот? Его челюсть напряглась. Воспоминание о её лице, о том, как она смотрела на него без тени страха, с чем-то вроде... недоумения и того самого, невыносимого восхищения, всплыло в сознании. Словно она видела в нём не Верховного Альфу, не уничтожителя её рода, а просто... мужчину. Странного. Не такого, как все. И этот взгляд, эта мысль о том, что он может быть «красивым», вызывали не ярость, а глухое, сбивающее с толку раздражение. ...Неуместна... Глупа... Но... контролирует связь лучше, чем должна... Он резко развернулся, его тентакли на мгновение взметнулись в воздухе с резким, шипящим звуком, прежде чем убраться за спину. Его решение отпустить её сейчас казалось ему единственно верным — проявлением силы, а не слабости. Он позволил уйти тому, что и так принадлежало ему по праву метки. Просто... пока что. — Приготовить отчёт об операциях в секторе семь, — прозвучал его низкий бас, разрезая тишину и обращаясь к пустоте. Голос был твёрдым, властным, не оставляющим сомнений. — И разведать все следы деятельности «Сигмы» за последние сорок восемь часов. Он снова был Верховным Альфой. Владыкой тьмы. Его воля — закон. Ему не было дела до одной потерянной Омеги, которая, как он был уверен, так или иначе снова будет у его ног. Эта мысль успокаивала, как успокаивает уверенность в том, что солнце взойдёт на востоке. Он мысленно отстранил её образ, сосредоточившись на голографических схемах, что снова вспыхнули перед ним. Но где-то на периферии его сознания, в самой глубине, теплилась крошечная, непризнаваемая точка — осознание того, что эта встреча что-то изменила. И что тишина, которую он так ценил, внезапно стала слишком громкой.