Верховный Альфа

11:55 Аяна и Лика сидели в уютном кафе на первом этаже колледжа. За большим окном лениво проходили студенты, изредка проезжали машины — обычная жизнь большого города текла своим чередом. Внутри играла приятная зарубежная музыка, жёлтые лампочки-гирлянды создавали тёплый, уютный полумрак, а воздух пропитался запахом свежесваренного кофе и свежей выпечки. Аяна сидела на коричневом диванчике, отпивая тёплый кофе и рассеянно скользя взглядом по интерьеру. Она отложила чашку, откинулась на мягкую подушку за спиной и прикрыла голубые глаза. Взгляд её мельком скользнул по метке под бинтами — та едва заметно светилась золотым, спокойно, ровно, реагируя только на её эмоции. Лика, сидящая рядом, отпила из своего стакана, поставила его на стол и оперлась локтем о столешницу, поворачиваясь к подруге. Тёмно-карие глаза внимательно изучали её лицо. — Так, солнышко, колись. — голос Лики звучал мягко, но настойчиво. — Ты вчера за ним бегала, спасала, кровь там всякое… А сегодня — поссорились. Что такого могло случиться? Ты же вообще ругаться не умеешь. Она прищурилась, озорной огонёк в глазах сменился неподдельным беспокойством. — И не говори, что ничего серьёзного. Я тебя сто лет знаю. Ты даже злиться не можешь, просто грустишь. А сейчас ты грустишь так, будто он тебе что-то сказал… Лика не договорила, но взгляд её говорил сам за себя. — Что произошло? Аяна вздохнула и скрестила руки в замок на столе, посмотрев на Лику спокойным, но усталым взглядом. — Если начинать с основного… То когда я хотела пойти в колледж, он сказал, что у меня никогда не будет нормальной жизни. Что я никогда не буду свободной. Не с этой связью. Не с ним. — голос её звучал ровно, без надрыва, просто констатируя факт. — А потом я сказала, что тогда и он меня не получит. И закрылась. Аяна задумалась, коснувшись пальцами подбородка, вспоминая. — А до этого… кстати… Губы её тронула неловкая, поджатая улыбка. Она собирала мысли воедино. Лика слушала, и тёмно-карие глаза её медленно расширялись. Она отставила стакан, подавшись вперёд всем корпусом. — Погоди… — голос Лики прозвучал хрипловато, с непривычной серьёзностью. — Он сказал, что у тебя не будет нормальной жизни? Из-за него? Она провела рукой по лицу, пытаясь осмыслить услышанное. — Солнышко… Это… Это жестоко даже для него. Аяна повернулась к Лике, положив руку на спинку дивана. Она сделала характерный жест руками, пытаясь упорядочить мысли. — А до ссоры… Короче. Я дернула во сне Кайна за тентакль случайно! Он, между прочим, сам обвил мне запястье! И… ещё был недоволен. В голосе Аяны звучало всё то же непонимание и лёгкое возмущение. Она добавила, повторяя жест кистью: — А потом… тентакль не отлеплялся, и я его пыталась стряхнуть. И сказала, что он прилип. Кайну это снова не понравилось. Аяна моргнула, опуская руку. — А потом я спросила Рейда, что это значит. И он уточнил, что… Она чуть поджала губы, делая паузу, и процитировала: — Дёрнуть — «как если бы кто-то схватил тебя за горло и потащил. Только хуже». А про второе… Рейд сказал, что стряхнуть тентакль — это сказать: «Ты настолько ничтожен, что я даже не удостою тебя касанием. Ты — пыль. Мусор. То, что нужно убрать с себя». Аяна прикрыла рот рукой, глядя куда-то вниз, на ковёр, немигающим взглядом. Голос её стал тихим, почти бормочущим: — Рейд говорил, что это абсолютное унижение. Хуже смерти. Лика слушала, и тёмно-карие глаза её становились всё шире. Она откинулась на спинку дивана, потом снова подалась вперёд, потом снова откинулась — явно переваривая информацию. — Погоди-погоди-погоди… — голос Лики сорвался на хрипловатый смешок, в котором не было веселья. — Ты хочешь сказать, что твой «ходячий апокалипсис» сидел у твоей кровати, обвил тебя тентаклем, а ты спросонья… дёрнула? Она провела обеими руками по лицу, массируя виски. — А потом, когда эта штука не отлеплялась — потому что он её, видимо, специально не убирал! — ты решила, что лучшее решение — стряхнуть? Как пылинку с плеча? Лика издала звук, похожий на сдавленный смех пополам со стоном. — Солнышко… Ты… Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты уничтожила его самооценку дважды. За пять минут. И город ещё цел? Она покачала головой, в тёмно-карих глазах плескалось неверие. — Я думала, у вас там просто ссора на почве ревности или непонимания. А ты… ты ему фактически сказала, что он — мусор, который прицепился к рукаву. И он не стёр ваш район в пыль. Он просто… ушёл. Лика откинулась на диван, уставившись в потолок. — Знаешь, я теперь начинаю понимать, почему ты в него влюбилась. Только ты могла так его унизить и выжить. Это… это талант. Абсолютный талант. Аяна скрестила руки на груди, начиная перечислять: — Вообще-то я после этого извинилась… Правда до этого отказалась с ним разговаривать, и он сказал, что сбился со счёта от моих «нет» — то ли пять, то ли шесть раз уже. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — А перед завтраком я… ну пошутила над ним. Поддразнила, называя «Верховным» и скопировав стиль Рейда. Кайн начал угрожать, что сократит мою жизнь. А потом… Аяна отвела взгляд, чуть прижимаясь к дивану, и смущённо пробормотала: — …потом ц-целовались и… обнимались… Она поморгала, прикрыв глаза ладонью, приложенной ко лбу. — А потом уже поссорились… Лика слушала с выражением лица, которое медленно трансформировалось от недоумения к абсолютному восторгу, а затем к чистейшему сарказму. — Стой-стой-стой. — Лика подняла обе руки, останавливая поток информации. — То есть сначала ты его дважды унизила на уровне «ты хуже мусора», потом извинилась, потом отказалась разговаривать, потом дразнила, называя титулом, которым его враги пугают детей, потом он тебе угрожал, потом вы целовались, потом обнимались, а потом поссорились? Она медленно покачала головой, в тёмно-карих глазах плясали безумные искорки. — Солнышко… У вас там за одно утро случилось больше драм, чем во всех мыльных операх мира вместе взятых. Вы что, решили побить рекорд по количеству эмоциональных качелей за час? Лика откинулась на диван, прижимая руку к сердцу. — И после всего этого — ты ещё удивляешься, что у него крышу сносит? Да я сама сейчас с катушек слечу, просто слушая это! Она подалась вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — А целовались вы после угроз или до? Просто для протокола. Чтобы я понимала хронологию этого безумия. 12:00 Им принесли заказ — официантка поставила перед Аяной тарелку с салатом, а перед Ликой что-то с ароматным соусом. Аяна кивнула, тихо произнеся: — Спасибо. Официантка ушла, и Аяна покачала головой, издав лёгкий смешок. Она поправила блюдо, улыбаясь. — Ну он мне угрожал, и я решила его поцеловать, чтобы он замолчал… Правда, не дотянулась сразу. И он подошёл ко мне потом сам. Аяна помешала салат и вздохнула. Взгляд её опустился на метку под бинтами — внутри была тихая, глубокая грусть. Она подняла руку, слегка отодвигая край бинта, проверяя свечение. Палец её медленно провёл по знаку. …Правда, даже так… Что у других было бы взаимностью — у нас… нет. Даже не знаю, как назвать… Взгляд Аяны скользнул по бинтам, и вдруг она внутренне вздрогнула, напрягшись. Воспоминание вспыхнуло острым кадром: хруст в груди, боль, кашель с кровью, который чудом пока не возвращался. Она резко отдёрнула руку, затягивая рукав обратно, пряча всё. Лика слушала, застыв с вилкой на полпути ко рту. Тёмно-карие глаза её медленно расширились, а затем она отправила еду в рот, прожёвывая с задумчивым видом. — Значит, — протянула она, проглатывая, — схема такая: угроза → поцелуй → недотянулась → он сам подошёл. И после этого вы ещё и обнимались. Тёмно-карие глаза её сканировали каждое движение подруги, каждую смену выражения лица, каждое напряжение мышц. …Она проверяет метку… Грустит… А потом — отдёргивает руку… Будто увидела что-то страшное… Взгляд Лики скользнул по бинтам — на руках, и там, где под тонкой тканью угадывались повязки на торсе. Аяна двигалась осторожно, слишком осторожно, будто любое резкое движение причиняло боль. Держалась подальше от проходящих мимо студентов, будто боялась, что её заденут. …Она не просто устала… Она… ранена. Сильнее, чем после Уничтожителя. И эти бинты… вчера их не было… Лика вспомнила Люминиэля — его вечные угрозы, его скверный характер, его презрение ко всем вокруг. Но он никогда не причинял вреда Аяне. Никогда. А Кайн… — Солнышко… — голос Лики прозвучал тихо, осторожно, без привычной звонкости. — А откуда у тебя бинты? Под одеждой, я имею в виду. Не на руках, а… там. Она кивнула в сторону её торса, и в тёмно-карих глазах читалось беспокойство. — Ты сегодня двигаешься так, будто каждое движение тебе больно. Держишься подальше от людей. И эти бинты… вчера утром их не было. Аяна глянула на Лику и тут же отвела взгляд, берясь за вилку. Пальцы её слегка дрожали, перебирая салат, создавая видимость важной занятости. Голос её звучал ровно, спокойно, но слишком старательно, чтобы быть искренним: — Просто перебинтовалась… Ничего особенного. Просто раны и рецидив от телепортации вчера… Аяна уставилась в тарелку, забыв моргать. Взгляд её застыл на листьях салата, будто она пыталась найти в них ответы на все вопросы мира. Лика смотрела на неё не мигая. Тёмно-карие глаза её сузились, вбирая каждую деталь: неестественно ровный голос, отсутствующий взгляд, пальцы, слишком старательно перебирающие еду. …«Просто раны»… «Рецидив»…Она говорит об этом так, будто это обычное дело… Лика отложила вилку. Она знала этот тон. Так говорят, когда хотят скрыть правду. Так говорят, когда не хотят, чтобы близкие волновались. — Аяна. — голос Лики прозвучал тихо, но твёрдо, без привычной игривости. — Посмотри на меня. Она ждала, пока подруга поднимет глаза. — Ты не умеешь врать. Совсем. У тебя даже моргать перестаёшь, когда пытаешься что-то скрыть. Аяна медленно, почти механически, повернула голову, глядя на Лику. Тело её окаменело, пальцы замерли на вилке, дыхание стало едва заметным. …Ну всё… Лика смотрела на неё в упор. Тёмно-карие глаза её расширились, вбирая эту внезапную неподвижность, этот взгляд, в котором читалась обречённость. Воспоминание вспыхнуло острым кадром: вчера, на поляне, голос Арсения, обращённый к Алистеру: «Ей не просто долгие касания противопоказаны. Ей ЛЮБЫЕ касания сейчас противопоказаны…» …Любые касания… А она… Она вся в бинтах… И двигается так, будто… Лика медленно отложила вилку. Губы её дрогнули, но не в улыбке. — Аяна… — голос Лики прозвучал хрипло, надтреснуто. — Арсений вчера сказал Алистеру, что тебе любые касания противопоказаны. А сегодня ты вся в бинтах и не можешь нормально двигаться. Она сделала паузу, и в тёмно-карих глазах плескалось то, чего Аяна никогда там не видела — страх. — Это он сделал? Кайн? Аяна оперлась локтями о стол и прикрыла лицо рукой, глядя вниз, на тарелку с нетронутым салатом. Пальцы её слегка дрожали, подбирая слова. — Я… ну… да. Он… не специально. Почти… пару раз. Ч-чуть больше… Просто… Она убрала руку, приподняв голову и рассеянно глядя куда-то в сторону, мимо Лики. Взгляд её блуждал по стенам кафе, не находя опоры. — Это одна из причин, почему я считаю, что мои чувства не взаимны. Он ведёт себя… совсем не логично. То отталкивает, то угрожает, то обнимает и целует в ответ. То ранит и запрещает. Сторожит, оскорбляет, а потом спасает. И по кругу. Аяна положила пальцы прикрыв губы в задумчивом жесте, пытаясь собраться, и продолжила чуть ровнее: — У меня голова кипит… И теперь не только она, но и всё тело. Предполагаю, может, я для него просто необычная игрушка?.. Я не могу понять, как он меня воспринимает. Лика слушала, и тёмно-карие глаза её становились всё шире. Она медленно откинулась на спинку дивана, потом снова подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — Солнышко… — голос Лики прозвучал хрипло, с непривычной серьёзностью. — Ты сейчас серьёзно? Он тебя ранит, оскорбляет, запрещает, а потом целует и спасает? И ты всё ещё думаешь, что это может быть «не специально»? Она провела обеими руками по лицу, массируя виски, будто пытаясь удержать мысли от разбегания. — Я… я не знаю, как устроены существа. Правда. Но то, что ты описываешь — это не «сложный характер». Это… это Абьюз чистой воды, если говорить по-человечески. Только с тентаклями и сверхспособностями. Лика подалась вперёд, понижая голос до напряжённого шёпота: — Он тебя ранит — физически. Он тебе запрещает — всё. Он оскорбляет. А потом, когда ты уже готова сбежать, он становится «хорошим», чтобы ты осталась. Это классика. Такое даже в учебниках по психологии есть. Она покачала головой, в тёмно-карих глазах плескалась горечь. — И ты ещё спрашиваешь, взаимны ли твои чувства? Аяна, любовь — это не когда тебя ломают, а потом собирают обратно, чтобы сломать снова. Это не игрушка. Это не «ой, он не специально». Лика сжала руки в кулаки на столе. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя не боялись задеть, когда обнимают. Чтобы тебя не душили, когда злятся. Чтобы тебя слушали, когда ты говоришь «нет». А он… он этого не делает. И я не знаю, сможет ли вообще. Потому что он — не человек. У него другие понятия о норме. Она посмотрела Аяне прямо в глаза, и в её взгляде была боль за подругу. — Ты говоришь, что не знаешь, как он тебя воспринимает. А я скажу: как собственность. Как вещь, которую можно сломать, а потом починить. Потому что он не видит в тебе равную. Он видит «своё». А «своё» можно трогать, ломать, запрещать, защищать — как угодно. Потому что оно — твоё. 12:05 Аяна откинулась на спинку дивана, уставившись в потолок. Голос её звучал странно спокойно, почти обречённо: — Спасибо… Ты озвучила мои основные догадки. В любом случае… Она приподняла руку, всё ещё глядя в потолок, и покрутила запястьем, демонстрируя бинты. — Метка закрыта. Он не знает, где я. С кем. Ничего. Лика несколько секунд смотрела на неё, переваривая услышанное. Тёмно-карие глаза её медленно расширились, а затем она издала тихий, сдавленный звук, похожий на смешок пополам со стоном. — Ты закрылась от существа, которое в ярости скорее всего, крушит стены, и сидишь тут, в кафе, как ни в чём не бывало? Она покачала головой, но в тёмно-карих глазах уже загорался знакомый озорной огонёк. — Солнышко, у тебя талант к самоубийственным решениям. Честно. Я восхищаюсь. И немного в ужасе. Лика откинулась на спинку дивана, копируя позу подруги. — Ну, раз он не знает, где ты… может, рванём куда-нибудь? Пока он там стены крушит, мы закатимся в кино? Или, например, в тот новый торговый центр, где открыли каток? Она усмехнулась, но в её глазах читалась беспокойная забота. — Шучу. Хотя, знаешь… если уж ты решила игнорировать «ходячий апокалипсис», давай хотя бы сделаем это со вкусом. Аяна издала смешок, опуская руку. Телефон на столе ожил короткой трелью — пилиньк-пилиньк. Она подняла его, взглянула на экран и усмехнулась: — Алистер написал. У нас завтра тоже выходной от заданий. Она посмотрела на Лику, переводя взгляд на телефон: — Значит, отличная возможность сходить нашему Братству Теней в библиотеку. Кстати… Аяна повернула телефон, показывая Лике фотографии чёрных футболок и одежды из крупного торгового центра. — Я присмотрела нам «форму». Осталось сделать нашивки. Ммм… например, в виде герба с тентаклями? Или… Нужно придумать сегодня дизайн. Как думаешь… получится Рейда уговорить надеть это? Я решительно настроена его преобразить. Она подняла вилку в торжественном жесте, говоря с энтузиазмом: — И ещё! Нам обязательно нужны особые прозвища! У нас всё-таки серьёзная организация. Аяна опустила вилку, довольно улыбаясь: — Ян — Лис. В честь его любимых друзей, из-за которых он упал вчера четырнадцать раз! Лео — Архивариус. Рейд… Призрак! Почти как у Канаги. Она задумчиво покрутила вилку, глядя вверх: — Антон… ну, не знаю. А я возьму… Тень? А ты? Лика слушала, и тёмно-карие глаза её загорались всё ярче с каждым словом. Она отложила вилку, подаваясь вперёд. — Солнышко, ты гений! — голос Лики звенел восторгом. — Форма, нашивки, прозвища… У нас будет самый стильный подпольный клуб во всей Энигме! Она схватила телефон, приближая экран к лицу, рассматривая футболки. — Призрак — идеально для Рейда! Он же бесшумный, как тень! А уговорить… я думаю, если ты на него своими голубыми глазами посмотришь, он на всё согласится. Лика вернула телефон и подхватила вилку, накалывая кусочек из своей тарелки. — Я возьму… Феникс? — она вопросительно посмотрела на Аяну. — Ну, в честь огненного друга, который вечно влипает в истории. Или, может, Искра? Она отправила кусочек в рот, жуя и размышляя. — А Антон пусть будет… Скаут! Он же везде первый лезет, даже когда не надо. И завтра… — Лика понизила голос до заговорщицкого шёпота, но глаза её горели азартом. — Завтра мы реально идём в закрытую секцию. Алистеру и Арсению — ни слова. Они нас убьют. Особенно Арсений. Но оно того стоит. Она подняла вилку в ответном торжественном жесте. — Завтра — день великого ограбления библиотеки! … 12:15 Кайн стоял в центре разрушенного зала своей цитадели. Чёрные стены, иссечённые глубокими бороздами, отражали абсолютную пустоту, царившую внутри него. Высокая фигура в безупречном костюме-тройке застыла неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась такая концентрированная ярость, что воздух вокруг плавился. Двадцать два тентакля вырвались наружу, их чёрные гладкие поверхности заострились на концах до смертоносных шипов. Они не метались хаотично — они извивались медленно, угрожающе, разрезая воздух, будто выискивая жертву, которой не было. Кончики напряжённо подрагивали, готовые рвать, крушить, уничтожать. Чёрные зрачки под белой кожей пульсировали в бешеном ритме, сужаясь в узкие, смертоносные щели. Челюсти сжались с глухим скрежетом, обнажая белоснежные клыки в опасном оскале. Руки, сжатые в кулаки, побелели от нечеловеческого напряжения. Метка на его запястье была мёртвой. Абсолютная, звенящая пустота. Ни её дыхания. Ни её боли. Ни её присутствия. Только тишина. Та самая, которой он когда-то требовал. Та самая, которая сейчас разрывала его изнутри. …Шесть часов… Шесть часов я не чувствую её… Тентакль с глухим стуком вонзился в стену, взрывая каменную кладку, оставляя глубокую трещину. За ним — ещё один, и ещё. Они крушили всё вокруг, но ярость не утихала, только разрасталась, заполняя пустоту. …Где она? Дома? Или… ушла? В колледж? В таком состоянии… Едва стоя… С болью в каждом движении… Воспоминание вспыхнуло острым кадром: её слёзы. Её голос, полный обиды. Она плакала из-за него. Второй раз. …Я снова сделал ей больно… Снова довёл до слёз… А теперь она закрылась… И я… НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВУЮ… Кайн резко развернулся, и тентакли взметнулись в хаотичном танце, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы в пространстве. Он поднял руку, глядя на мёртвую Метку, и в пустоте его глазниц плескалось то, чему он сам не мог дать названия. — Ты требовал этого… — голос его прозвучал низко, хрипло, с нечеловеческой вибрацией. — В первый день… Ты сам требовал, чтобы она закрылась… А теперь… Он сжал кулак, и тентакль с глухим стуком вонзился в колонну рядом, разнося её в щебень. — Она предложила снова… Вчера… «Могу закрыть связь, как ты и просил». А я… я сказал «нет»… Кайн замер, вбирая эту мысль. Он мог бы согласиться. Мог бы избавить себя от этой невыносимой пустоты. Но он не хотел. Он хотел чувствовать её. Даже её боль. Даже её страх. Всё, что угодно, только не эту тишину. — А теперь… она закрылась сама… ОТ МЕНЯ… Тентакли взметнулись в последнем яростном порыве, а затем медленно, почти неохотно, начали втягиваться под ткань пиджака. Последним исчез тот, что был обвит вокруг его собственного запястья — там, где ещё недавно пульсировала чёрная Метка. Кайн стоял посреди разрушенного зала, величественный и страшный, и пустота внутри него была громче любого крика. — Рейд… — голос его прозвучал тихо, опасно, но в нём не было привычной властной мощи. — Доклад. Где она? Рейд стоял на крыше, вглядываясь в окна колледжа, где скрылась Аяна. Фиолетовые глаза его были спокойны, но внутри него всё ещё жила тревога после утреннего разговора. Хвост лениво покачивался за спиной, сегментированная структура переливалась фиолетовыми прожилками. Внезапно связь ожила. Голос Кайна прозвучал в сознании — тихий, опасный. Агент замер. Хвост его мгновенно втянулся под плащ, скрываясь от людских глаз, хотя вокруг никого не было. Фиолетовые глаза вспыхнули ровным светом, сканируя пространство в поиске безопасного места для телепортации. …Он требует доклад… Шесть часов прошло… Рейд шагнул вперёд, и фиолетовая вспышка поглотила его, унося прочь с крыши. Цитадель. Разрушенный зал. Он материализовался в десяти метрах от Кайна, мгновенно опускаясь на одно колено. Голова склонена, хвост скрыт под плащом, руки вдоль тела — идеальная поза подчинения. Вокруг, на почерневших стенах, зияли глубокие борозды, пол был усыпан каменной крошкой. — Верховный. — голос Рейда звучал чётко, протокольно, без единой лишней эмоции. — Объект Аяна находится в колледже. Последние полчаса провела в кафе с подругой Ликой. Состояние стабильное, но заметны признаки болевого синдрома при движении. Объект передвигается осторожно, избегает контактов с окружающими. Метка закрыта, дальнейшее наблюдение ведётся визуально. Рейд перевёл дыхание, сохраняя идеальную стойку. — Доклад окончен, Верховный. Кайн стоял неподвижно, впитывая каждое слово Рейда. Чёрные зрачки под белой кожей пульсировали, сужаясь в узкие щели. Тентакли за спиной напряжённо подрагивали, но не двигались — только лёгкое колебание воздуха выдавало их присутствие. …Колледж… В таком состоянии… С болью… Челюсти Кайна сжались. Руки, висящие вдоль тела, медленно сжались в кулаки, костяшки побелели. — Она ушла. — голос его прозвучал низко, гулко, без вопросительной интонации. Только констатация. — После всего… после того, как едва стояла… ушла. Он сделал шаг вперёд, и каменная крошка хрустнула под его ногой. Тентакли взметнулись в судорожном движении, но тут же замерли, повинуясь железной воле. — Она закрылась. Шесть часов. Я не чувствую её. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — Ни боли. Ни дыхания. Только пустоту. Верховный Альфа резко развернулся к окну, за которым простиралась бесконечная тьма цитадели. Тентакли за спиной медленно извивались, их заострённые кончики чертили в воздухе опасные узоры. — Она двигается осторожно. Избегает контактов. — голос его стал тише, но от этого лишь опаснее. — Потому что каждое движение причиняет боль. Которую я не чувствую. Кайн сжал кулак, и один из тентаклей с глухим стуком вонзился в стену рядом, взрывая каменную кладку. — Ты свободен. — одно слово, брошенное Рейду, не терпящее возражений. — Продолжай наблюдение. Рейд исчез в фиолетовой вспышке, оставляя Кайна одного в разрушенном зале. Кайн стоял неподвижно, глядя на мёртвую Метку на своём запястье. Чёрные символы застыли в пугающей неподвижности — ни пульсации, ни света, ничего. Только абсолютная тишина там, где ещё утром был её свет. …Шесть часов… Она не чувствует меня… Не хочет чувствовать… Тентакли за спиной медленно извивались, их заострённые кончики чертили в воздухе опасные узоры. Кайн перевёл взгляд на голограммы, плавающие в пространстве зала — карты территорий, отчёты агентов, сводки активности. Взгляд его остановился на багровых отметках — местах, где существа рвали друг друга и людей. Ржавый пояс. Гнилая чаща. Туманная пустошь. Когтистая роща. Трущобы Костоломов. …Двадцать лет… Двадцать лет я сидел в тени… Восстанавливал сеть… Ждал… Кайн шагнул к голограммам, и тентакли взметнулись за ним, напряжённо подрагивая. Чёрные зрачки под белой кожей пульсировали, вбирая карту, на которой горели десятки красных точек. …А теперь она закрылась… И я… НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВУЮ… Кроме ярости… Рука его медленно поднялась, пальцы сжались в кулак. Один из тентаклей с глухим стуком вонзился в голограмму, разнося её в миллионы искр. — Если я не чувствую её… — голос Кайна прозвучал низко, гулко, наполняя зал вибрацией нечеловеческой силы. — …то пусть весь мир почувствует меня. Он резко развернулся, и тентакли расправились яростным веером. Чёрные гладкие поверхности заострились до смертоносных шипов, готовые рвать, крушить, уничтожать. Кайн шагнул в центр зала, и пол под его ногами покрылся сетью ледяных трещин. Аура, сдерживаемая два десятилетия, начала расползаться во Тьму, заполняя пространство густым, непроницаемым мраком. — Двадцать лет тишины… — голос его становился всё громче, всё опаснее. — Двадцать лет, пока они думали, что я мёртв… Пока они делили территории… Пока они охотились на моих… Тентакли взметнулись в последнем яростном порыве, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы в пространстве. — Пора напомнить. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — Напомнить, кто я такой. Напомнить, что такое страх. Он поднял руку, и перед ним загорелась новая карта — увеличенная, детальная, с десятками багровых отметок. Ржавый пояс. Гнилая чаща. Туманная пустошь. Когтистая роща. Трущобы Костоломов. Мёртвый пруд. Чёрная заводь. Ржавое болото. Затонувший карьер. …Там, где кишат твари… Где они рвут друг друга… Где они забыли, кто их истинный повелитель… Кайн смотрел на карту, и в пустоте его глазниц горела ледяная решимость. — Начнём с Ржавого пояса. — голос его был тихим, страшным, не терпящим возражений. — Пусть они увидят… Пусть все увидят… Тентакли медленно втянулись под ткань пиджака, скрываясь в прорезях. Кайн стоял неподвижно, величественный и страшный, и Тьма вокруг него сгущалась, готовая выплеснуться на мир. — …что я всё ещё здесь. 12:20 Ржавый пояс простирался на десятки километров — бескрайнее кладбище индустриальной эпохи, где ржавые остовы заводов тянулись к небу, как скелеты давно умерших гигантов. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным металлом и смертью. Здесь не выживали люди — только существа, для которых жестокость была естественной средой обитания. Небо над Ржавым поясом дрогнуло. Тьма сгустилась в абсолютную точку, а затем взорвалась чёрным столпом, уходящим в самое небо. Ослепительная вспышка Тьмы разорвала серый сумрак, и из неё материализовалась высокая, величественная фигура в безупречном чёрном костюме-тройке. Кайн стоял на вершине ржавой цистерны, возвышаясь над миром, который забыл его. Двадцать два тентакля вырвались из-под пиджака, их чёрные гладкие поверхности заострились на концах до смертоносных шипов. …Здесь… Где они кишат… Где забыли, кто я… Существа почуяли его мгновенно. Из тени ржавых конструкций, из провалов окон, из подземных туннелей начали выползать альфы — десятки, сотни тварей, привлечённых запахом чужой силы. Их глаза горели красным, жёлтым, зелёным — все, кто выживал здесь, убивая и пожирая друг друга. Первая волна нахлынула, как море. Кайн даже не шевельнулся. Тентакли взметнулись в яростном танце, разрезая воздух. Первый тентакль пронзил альфу, рванувшегося вперёд, насквозь — чёрное остриё вошло в глазницу и вышло через затылок, разбрызгивая тёмную кровь. Существо дёрнулось и обмякло, повиснув на щупальце, как тряпичная кукла. Второй тентакль рассёк другого альфу пополам — аккуратно, идеально, будто нож сквозь масло. Внутренности хлынули наружу, заливая ржавый металл чёрной жижей. Кайн шагнул вперёд, и Тьма вокруг него сгустилась до предела. Тентакли работали с механической точностью, не оставляя шансов. Один удар — пробитая грудь. Второй — оторванная голова. Третий — разрезанное горло, из которого хлещет чёрная кровь. …Они слабы… Жалки… Забыли, что такое настоящий хищник… Альфа покрупнее, с чудовищными когтями и горящими красным глазами, рванулся к Кайну сзади. Тентакль обвился вокруг его шеи и рванул — голова отделилась от тела с хрустом позвонков и брызгами чёрной крови, залившей ржавую землю. Кайн не останавливался. Он шёл вперёд, оставляя за собой горы трупов. Тентакли мелькали с нечеловеческой скоростью, разрывая, пронзая, уничтожая всё живое на своём пути. Кровь заливала его чёрный костюм, но он не замечал — она впитывалась в Тьму, исчезая без следа. Пробуждённый выскочил из-за ржавого вагона — частично человеческий облик, искажённый мутациями, глаза горели золотым. Он был быстрее остальных, сильнее. Он увернулся от первого тентакля, отбил второй удар когтистой лапой, оставляя на чёрной поверхности глубокие царапины. — Верховный… — прохрипел он, скалясь. — Я не боюсь тебя… Кайн остановился. Чёрные зрачки под белой кожей сузились в узкие, смертоносные щели. — Зря. Три тентакля рванулись вперёд одновременно. Первый пронзил пробуждённому плечо, пригвождая к ржавой стене. Второй вспорол живот, выпуская наружу внутренности. Третий обвился вокруг шеи и начал медленно сжиматься, глядя, как глаза существа вылезают из орбит. — Ты забыл… — голос Кайна прозвучал низко, гулко, перекрывая предсмертные хрипы. — …кто правит Тьмой. Тентакль рванул, и голова пробуждённого с хрустом отделилась от тела, отлетая в сторону и заливая ржавчину чёрной кровью. Кайн двинулся дальше. Час сменялся другим. Ржавый пояс превращался в кладбище. Тела альф и пробуждённых устилали землю, чёрная кровь текла ручьями, собираясь в тёмные лужи. Тентакли Кайна работали без устали — пронзали, разрывали, душили. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал только пустоту внутри и ярость, которую выплёскивал на каждое встречное существо. …Они умирают… А я всё ещё не чувствую её… К полутора часам Ржавый пояс затих. Тьма над ним сгустилась до абсолютной черноты, видимой за десятки километров. Чёрный столп, взметнувшийся к небу, медленно начал рассеиваться, оставляя после себя только пустоту и смерть. На станциях Энигмы взвыли сирены. Датчики зашкаливали, фиксируя высокий всплеск энергии, равный категории Тета. Операторы в панике смотрели на мониторы, не веря глазам. Чёрный столп, уходящий в небо, был виден за сотни километров. А затем — тишина. Сирены смолкли. Датчики погасли. Только багровая отметка на картах горела тревожным светом, отмечая место, где Тьма напомнила миру о себе. 13:54 Ржавый пояс превратился в кладбище. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь редким скрежетом ржавого металла, не выдержавшего собственного веса. Тела альф и низших пробуждённых устилали землю на сотни метров вокруг — десятки, сотни существ, чья жестокость больше никогда не найдёт выхода. Чёрная кровь покрывала всё: ржавые цистерны, остовы заводов, землю, превратившуюся в топь из металла и смерти. Трупы лежали грудами, неестественно изогнутые, с разорванными конечностями, пробитыми грудными клетками, свёрнутыми шеями. Некоторые ещё дёргались в предсмертных конвульсиях, но агония быстро стихала, уступая место неподвижности. Тела начали медленно растворяться. Сначала исчезала кожа, сползая с мышц чёрной слизью. Затем мышцы — они плавились, стекая с костей густой тёмной жижей. Кости оставались дольше всех — белые, неестественно чистые на фоне чёрной земли, но и они через минуту рассыпались в прах, который тут же впитывался в пропитанную кровью почву. Там, где только что лежала гора трупов, оставалась лишь чёрная, выжженная земля. Ни следа, ни запаха, ни памяти о тех, кто здесь погиб. Только пустота. Кайн стоял на вершине ржавой цистерны, возвышаясь над кладбищем, которое сам создал. Высокая чёрная фигура застыла неподвижно, как изваяние, высеченное из самой Тьмы. Безупречный костюм-тройка был безупречен — ни пятна крови, ни единой складки. Тентакли медленно втянулись под ткань пиджака, исчезая в прорезях. Последним скрылся тот, что был длиннее остальных — чёрное щупальце замерло на мгновение в воздухе, будто сканируя пространство, и скользнуло внутрь. Чёрные зрачки под белой кожей пульсировали, глядя на пустоту, оставшуюся после бойни. Челюсти были слегка сжаты, но без ярости. Руки спокойно висели вдоль тела. …Полтора часа… Сотни тварей… А я всё ещё не чувствую её… Кайн поднял руку, глядя на мёртвую Метку на запястье. Чёрные символы застыли в пугающей неподвижности — ни пульсации, ни света. Только абсолютная тишина. Он сжал кулак, и тьма вокруг него сгустилась на мгновение, но тут же рассеялась. …Пора возвращаться… Верховный шагнул вперёд, и пространство вокруг него дрогнуло. Воздух сгустился, потемнел, а затем с глухим, почти беззвучным хлопком схлопнулся, поглощая чёрную фигуру. Ржавый пояс остался лежать в тишине — мёртвый, пустой, забытый. Только выжженная земля и редкие остовы заводов напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь. 14:02 Аяна сидела на барном стуле, отставив стакан с водой, но так и не отпуская его. Глаза её были уставшими, задумчивыми, веки тяжелели, будто она боролась со сном. В углу комнаты, у телевизора, лежал набор стеклопакета, доставленный пару часов назад, — рядом с так и не собранным комодом, который они с Рейдом планировали собрать ещё несколько дней назад. Рейд стоял у окна, фиолетовые глаза его были устремлены на браслет, подаренный Аяной. Он рассматривал переливающиеся кристаллы, погружённый в непривычную задумчивость. Хвост спокойно лежал на полу, свечение было ровным, тёплым. Внезапно Аяна замерла. Голова её резко заболела — острая, пульсирующая боль расколола сознание. Метка под бинтами вспыхнула ярким голубым, перетекая в ослепительный синий. — А… Аяна дёрнулась, схватившись свободной рукой за голову. Перед глазами пронеслись образы — жестокие, рваные, кровавые. Крики. Тела. Смерть. Всё это мелькало обрывками, врезаясь в сознание раскалёнными гвоздями. Глаза Аяны сузились, засветившись голубым. Стакан в её руке в то же мгновение покрылся морозными узорами, вода внутри с треском замёрзла, разрывая стекло. Аяна отскочила от стола, даже не глядя на него, и ударилась спиной о гарнитур кухни, вжавшись в раковину. Обеими руками она схватилась за голову, склонившись, дрожа всем телом. Дыхание вырывалось прерывисто, рвано. — Нет… — тихий, сдавленный шёпот. …Не хочу видеть… — ХВАТИТ! Крик сорвался с губ, и в то же мгновение лёд рванул от неё во все стороны. Стремительный, безжалостный, сокрушительный. Пол покрылся ледяной коркой за секунду, стены затянуло морозными узорами, потолок затрещал под тяжестью наледи. Мебель покрылась инеем, окна пошли глубокими трещинами, разрисованные причудливыми узорами. Лёд слабо светился изнутри — пугающим, холодным светом. Аяна стояла, дрожа, склонившись, вцепившись в голову руками. Одежда её покрылась тонким слоем инея, ресницы заиндевели, пальцы побелели от холода. Глаза продолжали пронзительно светиться голубым, Метка под бинтами пульсировала в бешеном ритме. Образы исчезли, но дыхание всё ещё не могло выровняться. Рейд застыл у окна, фиолетовые глаза его расширились, вбирая картину ледяного ада, в который превратилась комната. Хвост взметнулся в воздух, кончик заострился, но он не двигался — только смотрел на неё, не в силах поверить. Фиолетовые глаза его расширились до предела, вбирая картину ледяного ада. Пол, стены, потолок — всё было сковано плотным, твердым льдом, переливающимся голубым и белым жемчужным светом. Глубокий, пульсирующий гул раздавался изнутри, там, где ледяная корка была толще всего — живой, дышащий ритм, от которого воздух вибрировал. …Что… Это… Хвост Рейда взметнулся в воздух, застыв в неестественной неподвижности. Чёрные костные пластины с фиолетовыми прожилками замерли, свечение на миг стало ослепительным, пульсирующим в бешеном ритме. Глаза его горели ровным светом, зрачки сузились до едва заметных точек. …Она… Сила снова… Как тогда на реке… Но тогда она ступала и лёд появлялся под ногами… А сейчас… Взгляд Рейда скользнул по комнате, по ледяным узорам на стенах, по застывшей мебели, по окнам, покрытым глубокими трещинами. Лёд был плотным, твердым, почти неотличимым от его кристаллов — только цвета другие. …Невероятно… Аяна стояла, склонившись, вцепившись в голову руками, и дрожала. Глаза её горели пронзительным голубым, Метка под бинтами пульсировала в бешеном ритме. Иней покрывал её одежду, ресницы заиндевели. — Аяна… — голос Рейда прозвучал хрипло, надтреснуто, с непривычной мягкостью. Он шагнул вперёд, осторожно ступая по льду, и замер в метре от неё, не решаясь коснуться. — Аяна… Ты слышишь меня? Аяна медленно выпрямлялась, дыхание её постепенно успокаивалось. Она приоткрыла глаза, моргая, и убрала дрожащие руки от головы, глядя в никуда расфокусированным взглядом. Лёд на фоне начал исчезать — так же медленно, как появился. Плотные глыбы втягивались в стены, в пол, в потолок, не оставляя следов, будто их никогда и не было. Жемчужное свечение таяло, уступая место обычному свету комнаты. Голос Аяны прозвучал тихо, хрипло, надрывно — впервые крикнув, она сорвала связки: — Я-я видела… Существ и убийства. Очень жестокие. Так много крови… Это было всё отрывками… Не знаю, как объяснить. — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — А на фоне что-то ржавое и тёмное… Это было ужасно. Аяна попыталась выпрямиться полностью, медленно дыша, беря себя в руки. Глаза её потухли, но всё ещё оставались растерянно распахнутыми, бегая по окружению, не в силах сфокусироваться. Метка под бинтами вернулась к привычному слабому золотому свечению. …Что это было? Кайн?.. Или видение? Новая способность? Или я схожу с ума… Аяна стояла, опершись руками о раковину позади, и вдруг перевела взгляд на Рейда. Глаза её лихорадочно пробежали по его телу, проверяя, не ранен ли — не дай бог, она задела его своей силой. — Ты… Ты цел? Рейд слушал её, и фиолетовые глаза его сужались с каждым словом. Хвост за спиной медленно извивался, чёрные пластины с фиолетовыми прожилками переливались нервным, прерывистым светом. …Ржавое и тёмное… Убийства… Много крови… Он вспомнил второй день — она говорила тогда, что чувствовала, как Кайн что-то крушил в ярости. Но сейчас… сейчас Метка закрыта. Она не должна ничего чувствовать. …Если он действительно вышел… Если он устроил бойню где-то… Это катастрофа… — Я цел. — голос Рейда прозвучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты не задела меня. Он шагнул ближе, фиолетовые глаза его сканировали её лицо, её дыхание, её пульс. — Ты говорила, что чувствовала его однажды. Во второй день. Когда он крушил цитадель. Хвост его замер, кончик напряжённо подрагивал. — Это могли быть… твои способности. Ты говорила, что чувствуешь существ. Радар. — он смотрел на неё в упор. — Ржавых мест много. Это не обязательно он. Агент не договорил главного: если это Кайн, если он вышел из тени после двадцати лет затишья — мир содрогнётся. И она… она окажется в самом центре. 14:08 Аяна выдохнула, стараясь говорить спокойно: — Ладно… Хорошо. Даже если это он, мы ведь смотрели досье. Я не восприняла всерьёз, но если он когда-то и вправду устраивал войну… Просто будем надеяться, что он не решил сделать это ещё раз... Она сделала шаг к столу, взяла пульт и включила музыкальный канал, сделав звук чуть громче. Приятная мелодия заполнила комнату, разряжая напряжённую тишину. Отложив пульт, Аяна поправила светло-жёлтый хвост волос, взяла ноутбук со стола и подошла к дивану. Из сумки появились графический планшет и стилус — всё аккуратно разложилось на стеклянном кофейном столике, который чудом остался без единой царапины после всех событий. Аяна села на диван, подключая оборудование, и посмотрела на Рейда: — Хочешь чай или кофе? Или можешь, как всегда, посидеть рядом. Настраивая ноутбук, она вспомнила, как в последние посиделки, когда ложилась спать, просила Рейда обвить себя хвостом. Уголок губ её слегка дрогнул в подобии лёгкой улыбки, но Аяна заставила себя убрать её, чтобы не смущать Рейда. Рейд стоял у барного стола на кухонной части, наблюдая за Аяной. Фиолетовые глаза его следили за каждым её движением — как она устроилась на диване, подключила планшет, поправила волосы. Хвост за спиной медленно извивался, чёрные пластины с фиолетовыми прожилками переливались ровным, тёплым светом. …Она говорит о войне… О нём… Так спокойно…или невсерьёз...Она не знает, что если он решил повторить… Рейд шагнул к дивану, бесшумно опускаясь рядом с ней — настолько близко, что она могла чувствовать его присутствие. Хвост его плавно лёг на диванную подушку, почти касаясь её спины. — Надежда — плохая стратегия. — голос Рейда прозвучал тихо, но твёрдо. — Но сейчас мы ничего не можем изменить. Только ждать. Он перевёл взгляд на ноутбук, на планшет, на её пальцы, готовые рисовать. — Я посижу рядом. Если хочешь — могу обвить хвостом. Как в прошлый раз. Аяна замерла, резко повернув голову к Рейду. Щёки её тронул лёгкий румянец. Она снова уткнулась в экран планшета, чуть сжав стилус, и ответила тихо, смущённо: — Если ты не против… я бы очень хотела. Мне нравится. Аяна пододвинулась ближе, вплотную к нему, чувствуя его присутствие каждой клеткой. Рейд замер на мгновение. Фиолетовые глаза его расширились, вбирая её смущение, её доверие, её близость. Хвост за спиной дрогнул, а затем медленно, почти невесомо, скользнул вперёд, обвивая её талию бережным, тёплым кольцом. …Она хочет… Ей нравится… Как в прошлый раз… Свечение на хвосте стало глубже, ровнее, переливаясь фиолетовым жемчугом. Чёрные костные пластины мягко пульсировали, вторя её дыханию. — Я помню. — голос Рейда прозвучал тихо, хрипловато, с непривычной мягкостью. — Ты говорила, что тебе приятно. Мне… тоже. Он осторожно придвинулся ближе, позволяя ей опереться на него, и устремил взгляд на экран ноутбука, готовый сидеть так хоть вечность. 15:45 Аяна закончила последнее задание по колледжу и потянулась, разминая затекшие плечи. Пальцы её легко забегали по тачпаду, открывая новый сайт в окне браузера. На экране появилась чёрная оверсайз-футболка — та самая, которую она присмотрела для их будущей «формы». Аяна выбрала место слева на груди, где будет располагаться нашивка, и принялась рисовать. Стилус скользил по планшету, создавая минималистичный герб в форме щита — матовый по окантовке, почти незаметный на чёрной ткани. Внутри щита она изобразила несколько извивающихся гладких тентаклей — чёрным по чёрному, едва уловимо, только для тех, кто знает, куда смотреть. Она придирчиво изучила результат. Нашивка была маленькой, неброской, не вызовет подозрений у посторонних. Да и незнающим никогда не догадаться, что означают эти линии. Аяна отправила эскиз знакомому мастеру по вышивке и убрала планшет. Взгляд её задумчиво скользнул по сайту торгового центра, открытому в соседнем окне. Аяна вздохнула, листая карту магазинов и кафе внутри, не особо вчитываясь в названия. Рейд сидел рядом, фиолетовые глаза его были устремлены на экран ноутбука, где Аяна колдовала над эскизом. Чёрная водолазка с высоким горлом облегала его стройную фигуру, чёрные прямые волосы падали на лоб. Хвост спокойно лежал на диване, чёрные костные пластины с фиолетовыми прожилками переливались ровным светом. Когда Аяна открыла сайт с чёрной футболкой, Рейд слегка насторожился. Хвост его дрогнул, приподнимаясь над подушкой, свечение стало чуть ярче. …Чёрный… Она никогда не носила чёрный… Затем она начала рисовать герб. Рейд смотрел, как на экране появляются очертания щита, как внутри проступают извивающиеся линии — гладкие, гибкие, слишком знакомые. …Тентакли… Хвост Рейда замер в воздухе, фиолетовые прожилки на миг вспыхнули ярче. Глаза его сузились, сканируя изображение. …Если он увидит это… Если поймёт, что это его символ… На ней… — Аяна. — голос Рейда прозвучал тихо, но с непривычной настороженностью. — Ты уверена, что хочешь использовать именно этот символ? Аяна повернулась к Рейду, улыбаясь: — Ну да. Мы же «Братство Теней». А что-то лучше подходящее, чем его тентакли, я не знаю. Тем более их не видно. Она поправила волосы, продолжая: — Кстати, мы уже разобрали клички. Ты у нас — Фиолетовый Призрак. По-моему, подходит и звучит круто. Аяна указала на себя пальцем, сияя: — А я — «Тень». Рейд замер. Фиолетовые глаза его расширились, вбирая её слова. Хвост за спиной застыл в неестественной неподвижности, чёрные костные пластины с фиолетовыми прожилками перестали светиться — погасли, будто он забыл дышать. …«Тень»… «Фиолетовый Призрак»… Братство Теней… Герб с его тентаклями… Внутри него всё похолодело. Он знал, что значит «Тень» в империи Кайна. Так называли его самого — первого агента, ближайшего к Верховному. А теперь она… она взяла это имя для себя. …Если он узнает… Если поймёт, что она назвалась так… И я… «Призрак»… Как Канаги… Рейд медленно выдохнул, заставляя себя вернуться в реальность. Хвост его дрогнул, свечение вернулось — нервное, прерывистое. — «Тень»… — голос Рейда прозвучал хрипло, с едва уловимой настороженностью. — Ты знаешь, что это имя значит в империи Кайна? Он смотрел на неё в упор, и в фиолетовых глазах читалось то, чего она никогда не видела — страх. Не за себя. За неё. Аяна покрутила стилус в пальцах, озорно улыбаясь: — Из досье знаю, что это было или есть название его империи. Просто не скажем и не покажем, вот и всё. Она указала стилусом на Рейда, слегка прищурив голубые глаза: — Организация-то тайная. Но если что… Аяна подняла стилус, на лице её расцвела предвкушающая улыбка: — Мы все умеем быстро бегать. Рейд смотрел на неё с нечитаемым выражением. Фиолетовые глаза его сузились, вбирая её озорство, её бесстрашие, её полное непонимание того, во что она ввязывается. Хвост за спиной дёрнулся, застывая в напряжённой неподвижности. …Она серьёзно? Империя Кайна называлась «Тень». «Призрак» — позывной убийцы, которого никто не видел. А теперь она хочет назвать так нас… — Быстро бегать. — голос Рейда прозвучал сухо, с едва уловимой иронией, за которой прятался страх. — Против него. Против Арсения. Против Алистера, который сожжёт полгорода, если узнает, что вы полезли в закрытую секцию. Он покачал головой, но в фиолетовых глазах мелькнуло нечто, похожее на обречённое восхищение. — Знаешь, что будет, если Кайн увидит герб с его тентаклями на твоей футболке? Или услышит, что ты назвалась «Тенью»? Рейд сделал паузу, давая ей возможность осознать. — Я телепортируюсь. А вы будете бежать. Очень быстро. И очень недолго. Уголок его губ дрогнул — первая попытка пошутить на эту тему. — Но раз уж мы все решили умереть молодыми и красивыми… «Фиолетовый Призрак» мне нравится. Звучит лучше, чем «труп номер один». 16:15 В комнате царил полумрак — только телевизор слабо светился, тихо воспроизводя музыку, да электронный камин мерно потрескивал, создавая уютное тепло. Аяна и Рейд сидели на диване, она прижималась к его плечу, откинувшись на спинку, и листала на телефоне рисунки — их группы, их моменты. Глаза Аяны тяжелели, голова клонилась вниз. Она выключила телефон, приложив ладонь к глазам. — Рейд… я хочу спать. Почему-то очень сильно. Она убрала руку, сонно посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж, и вздохнула. Переведя взгляд на Рейда, Аяна вдруг вспомнила: — Пойдёшь со мной… или…? Мне просто неловко оставлять тебя одного… Она указала наверх, туда, где была спальня: — Кровать двуспальная, так что ты поместишься, если захочешь со мной… Аяна смотрела на Рейда совершенно невинно, будто предлагала что-то самое обычное. Она плавно встала, придерживаясь рукой за спинку дивана, слегка покачнулась и поморщилась от боли — всего на мгновение, но достаточно, чтобы Рейд заметил. Рейд смотрел на Аяну, и фиолетовые глаза его расширялись с каждым её словом. Она стояла перед ним, покачиваясь от усталости, придерживаясь за спинку дивана, и говорила о кровати так невинно, будто предлагала просто посидеть рядом. Слабые феромоны её — сладкие, цветочные, успокаивающие — коснулись его сознания, смешиваясь с запахом уюта и дома. Она была такой хрупкой, такой уставшей, будто могла рухнуть в любую секунду. …Она зовёт меня… В спальню… На кровать… Хвост Рейда за спиной дрогнул, застыв в воздухе напряжённой дугой. Чёрные костные пластины с фиолетовыми прожилками пульсировали нервным, прерывистым светом. Чёрные прямые волосы упали на лоб, когда он чуть склонил голову. …Это нарушение всех протоколов… Всех границ… Но я уже давно перешёл их все… Для неё… Внутри него боролись дисциплина агента и то, что она пробудила в нём за эти дни. Он вспомнил ту ночь у костра, пять дней назад — как впервые в жизни задремал, чувствуя её тепло рядом. Её слова тогда: «Твой хвост — как галактика… А глаза — как космос». …Она называла мои глаза космосом… А я сказал, что её — как рассвет над океаном… — Аяна… — голос Рейда прозвучал хрипло, надтреснуто, с непривычной мягкостью. — Ты понимаешь, что предлагаешь? Он шагнул вперёд, оказываясь рядом с ней, и осторожно поддержал её под локоть, чувствуя, как она едва стоит. — Я не нуждаюсь во сне. Но если ты хочешь, чтобы я был рядом… — он сделал паузу, и фиолетовые глаза его встретились с её голубыми. — …я буду. Как тогда, у костра. Обвивать хвостом. Следить, чтобы ты не упала. Он попытался придать голосу привычную протокольную сухость, но вышло лишь смущённое бормотание: — Для более эффективной охраны… Конечно. Аура вокруг Рейда на миг проявилась — лёгкая, пульсирующая дымка, выдающая внутреннее смятение. Хвост его медленно, почти нерешительно, обвил её талию, поддерживая, не давая упасть. — Пойдём. Ты сейчас рухнешь. 16:20 Аяна прилегла на бок на свою двуспальную кровать, утопая в мягком белоснежном белье. Лёгкая шёлковая домашняя одежда облегала хрупкое тело — светлые штаны и рубашка, в которых она обычно спала. Аккуратный длинный хвост с слегка волнистыми концами лёг на большую подушку позади неё. Она повернулась к той половине кровати, куда пригласила Рейда, и провела рукой по свободному месту рядом, приглашающе похлопав. Взгляд её был сонным, уставшим, но тёплым. — Только обувь снять не забудь… Пожалуйста. Рейд стоял у кровати, глядя на неё сверху вниз. Фиолетовые глаза его скользнули по её расслабленной позе, по свободному месту рядом, по руке, всё ещё лежащей на подушке. …Она зовёт… Снова… Он медленно наклонился, расшнуровывая высокие ботинки. Чёрная тактическая форма и длинный плащ прямого кроя остались на нём — для него это было естественно, как вторая кожа. Бесшумно ступая, Рейд обошёл кровать и осторожно лёг на свободную половину, на мягкое одеяло, даже не пытаясь укрыться. Он замер в паре сантиметров от неё, чувствуя её тепло, её дыхание, её слабые феромоны. Хвост его медленно скользнул по кровати, обвивая её талию сзади — бережно, невесомо, просто чтобы быть рядом, чтобы чувствовать, что она в безопасности. — Я здесь. — голос Рейда прозвучал тихо, хрипловато, с непривычной мягкостью. — Спи. Я посторожу. Аяна издала тихий, сонный звук, прикрыв глаза, и пододвинулась к Рейду вплотную, уткнувшись лицом в его грудь. Запах альфийских феромонов — статики, грозы, чего-то древнего и надёжного — окутал её, смешиваясь с её собственным сладким ароматом омеги. Рука её машинально зацепила край одеяла и дёрнула, накрывая их обоих — в основном себя, и чуть-чуть Рейда. Аяна закрыла глаза, чуть поёрзала, устраиваясь поудобнее, и затихла. — Тёпло… — едва слышный, сонный шёпот. Она уснула. Сладкие феромоны омеги наполнили пространство вокруг, окутывая Рейда нежной, успокаивающей волной. Рейд замер. Фиолетовые глаза его расширились, вбирая её лицо в сантиметре от своей груди, её расслабленные черты, её доверие, такое абсолютное, такое невероятное. Хвост за спиной дёрнулся, застыв в воздухе неестественно неподвижно. Чёрные костные пластины с фиолетовыми прожилками пульсировали нервным, прерывистым светом, выдавая внутреннюю бурю. …Она… Прижалась… Уснула… На мне… Он чувствовал её дыхание, её тепло, её запах, проникающий в каждую клетку его существа. Феромоны омеги были такими сладкими, такими живыми, такими невыносимо близкими. …Никогда… Никто не спал на мне… Никто не доверял так… Рука Рейда, лежавшая вдоль тела, медленно, почти нерешительно, поднялась и осторожно легла на её спину — бережно, невесомо, боясь разбудить. Хвост его плавно обвил её талию плотнее, прижимая ближе, но не сдавливая, не причиняя боли. …Я должен охранять… Следить за периметром… А не… Мысль оборвалась, разбиваясь о тепло её тела, о ровное дыхание, о доверие, которое она дарила ему так легко, так естественно. …Протоколы… Приказы… Всё это не важно… Когда она вот так… Рядом… Рейд закрыл глаза — впервые за долгое время позволив себе просто быть. Фиолетовое свечение на хвосте стало ровным, тёплым, глубоким, как далёкая галактика. …Я посторожу… Всегда. 21:00 Кайн стоял у высокого, во всю стену, окна своей цитадели. За чёрным стеклом простиралась бесконечная Тьма — ни звёзд, ни света, только абсолютная пустота, отражающая его состояние. Высокая фигура в безупречном чёрном костюме-тройке застыла неподвижно, как изваяние, высеченное из самой ночи. Гладкая белая кожа на месте глаз скрывала чёрные зрачки, устремлённые в никуда. В зале царил ледяной холод. Дыхание, если бы здесь был кто-то живой, превращалось бы в пар. Тьма вокруг Кайна сгустилась до предела, став вязкой, непроницаемой, давящей. Двадцать два тентакля медленно извивались за спиной, их чёрные гладкие поверхности застыли в напряжённой неподвижности. Ни один не заострился, не рванул в атаку — только лёгкое, пульсирующее подрагивание выдавало, что они живы, что они ждут. …Пятнадцать часов… Пятнадцать часов я не чувствую её… Кайн поднял левую руку, глядя на мёртвую Метку на запястье. Чёрные символы застыли в пугающей неподвижности — ни пульсации, ни света. Только абсолютная тишина там, где ещё вчера был её свет. …Рейд доложил, что она в колледже… Двигалась осторожно… Избегала контактов… Челюсти Кайна сжались. Он вспомнил её слёзы, её голос, полный обиды, её слова: «Тогда ты и меня не получишь». …Она закрылась… Сама… От меня… Кайн резко развернулся, и тентакли взметнулись за ним в судорожном движении. Взгляд его упал на голограммы, плавающие в воздухе — карты территорий, отчёты агентов, сводки активности. Ржавый пояс горел багровой отметкой — место, где он напомнил миру о себе. Но он не смотрел на карты. Он смотрел сквозь них. …Что она делает сейчас? Спит? Или… снова терпит боль, которую я не чувствую?.. Рука Кайна сжалась в кулак, и один из тентаклей с глухим стуком вонзился в стену рядом, взрывая каменную кладку, оставляя глубокую трещину. — Рейд. — голос Кайна прозвучал низко, гулко, разрезая тяжёлую тишину зала. — Доклад. Где она? Он ждал ответа по связи, вглядываясь в пустоту, и Тьма вокруг него сгущалась с каждой секундой. Рейд вздрогнул, услышав голос Кайна в сознании. Фиолетовые глаза его распахнулись, вбирая спящую Аяну, прижатую к его груди, её ровное дыхание, её расслабленное лицо. Хвост, обвивающий её талию, замер. …Он требует доклад… А я… здесь… С ней… Рейд осторожно, с нечеловеческой аккуратностью, высвободил хвост из-под одеяла. Тело Аяны даже не шелохнулось — она спала слишком глубоко, доверчиво, беззащитно. Он замер на мгновение, глядя на неё, на её спокойное лицо, на её руку, всё ещё лежащую на его груди. …Я вернусь. Обещаю. Рейд бесшумно поднялся с кровати, стараясь не потревожить её. Фиолетовая вспышка поглотила его, унося прочь из спальни. Цитадель. Разрушенный зал. Рейд материализовался в десяти метрах от Кайна, мгновенно опускаясь на одно колено. Голова склонена, хвост скрыт под плащом, руки вдоль тела — идеальная поза подчинения. Вокруг, на почерневших стенах, зияли свежие борозды, пол был усыпан каменной крошкой. — Верховный. — голос Рейда звучал чётко, протокольно, без единой лишней эмоции, хотя внутри него всё ещё жило тепло её тела. — Объект Аяна находится дома. Состояние стабильное. Последние несколько часов провела за рисованием, затем уснула. Перед сном фиксировалась боль при движении, но сейчас объект в фазе глубокого сна. Рейд перевёл дыхание, сохраняя идеальную стойку. — Наблюдение продолжается. Доклад окончен, Верховный. Кайн слушал Рейда, впитывая каждое слово. Чёрные зрачки под белой кожей сузились, превратившись в узкие, опасные щели. Челюсти сжались, обнажая белоснежные клыки в сдерживаемом оскале. …Спит… Дома… В безопасности… Тентакли за спиной медленно извивались, их чёрные гладкие поверхности застыли в напряжённой неподвижности. Ни один не заострился, не рванул в атаку — только лёгкое, пульсирующее подрагивание выдавало внутреннюю бурю. …Она спит… А я здесь… В пустоте… — Она спит одна? — голос Кайна прозвучал низко, гулко, разрезая тяжёлую тишину зала. Вопрос был коротким, требовательным, без лишних слов. Он ждал ответа, и Тьма вокруг него сгущалась с каждой секундой. Рейд замер на мгновение, фиолетовые глаза его на долю секунды расширились, вбирая вопрос Кайна. Хвост под плащом напрягся, но он заставил себя сохранить идеальную позу подчинения. …Он спросил… Почему?.. — Объект находится в своём доме, Верховный. — голос Рейда звучал ровно, протокольно, без единой запинки. — Других лиц в помещении не зафиксировано. Он выдержал паузу, позволяя информации улечься. — Посторонние отсутствуют. Периметр чист. Наблюдение продолжается. Кайн слушал Рейда, впитывая каждое слово. Чёрные зрачки под белой кожей сузились до узких, опасных щелей. Челюсти сжались, обнажая белоснежные клыки в сдерживаемом оскале. Тентакли за спиной медленно извивались, их чёрные гладкие поверхности застыли в напряжённой неподвижности. …Одна… В доме… Одна… Мысль врезалась в сознание острым лезвием. Он вспомнил её слёзы, её обиду, её закрытую Метку. И пустоту, которая разрывала его изнутри пятнадцать часов. …Она спит одна… А я здесь… В пустоте… Кайн резко развернулся, и тентакли взметнулись за ним в судорожном движении. Взгляд его упал на мёртвую Метку на запястье — чёрные символы застыли в пугающей неподвижности. — Рейд. — голос Кайна прозвучал низко, гулко, с металлической твёрдостью. — Оставайся на периметре. Следи. Он сделал шаг вперёд, и Тьма вокруг него сгустилась до предела. — Я иду к ней. Пространство вокруг Кайна дрогнуло. Воздух сгустился, потемнел, а затем с глухим, почти беззвучным хлопком схлопнулся, поглощая чёрную фигуру. Рейд замер, глядя, как Тьма поглощает Кайна. Фиолетовые глаза его расширились, вбирая исчезающую фигуру Верховного. …Он идёт к ней… Сейчас… А я… только что был там… Хвост под плащом дёрнулся, застывая в напряжённой неподвижности. Внутри него всё похолодело. …Если он увидит, что я был в спальне… Если поймёт, что я лежал рядом… Рейд медленно поднялся с колена, провожая взглядом пустоту, где только что стоял Кайн. — Периметр… — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Я на периметре. Фиолетовая вспышка поглотила его, унося обратно к дому Аяны. 21:02 Аяна во сне перевернулась на бок, туда, где совсем недавно лежал Рейд, и сильнее укуталась в одеяло, пряча лицо. Тело её вздрогнуло, она чуть свернулась калачиком, лицо, спрятанное в складках ткани, было слегка напряжено — то ли от слабой боли, то ли от кошмаров, которые она давно не видела. Но сегодняшние видения кровавой бойни могли оставить след. Метка под бинтами на запястье сбивчиво, нервно мерцала, как перегорающая лампочка, будто что-то искала, к чему-то тянулась, но не могла найти. Пространство в комнате дрогнуло. Воздух у окна сгустился, стал вязким, тяжёлым, непроницаемым. Тьма схлопнулась в абсолютную точку, а затем бесшумно развернулась, явив высокую, величественную фигуру в безупречном чёрном костюме-тройке. Кайн стоял в двух метрах от кровати, возвышаясь над спящей Аяной. Гладкая белая кожа на месте глаз скрывала чёрные зрачки, устремлённые на хрупкое тело, свернувшееся под одеялом. Двадцать два тентакля медленно извивались за спиной, их чёрные гладкие поверхности застыли в напряжённой готовности. Метка на его запястье на мгновение дрогнула — слабый, едва уловимый импульс её присутствия. А потом снова пустота. …Она здесь… Рядом… Но я не чувствую её… Челюсти Кайна сжались. Он шагнул вперёд, бесшумно ступая по полу, и остановился у самого края кровати. Тентакли за спиной напряглись, их кончики заострились, но не для атаки — в судорожном непонимании. …Метка ищет… Тянется… Но она закрыта… От меня… Взгляд его упал на её лицо, спрятанное в одеяле, на напряжённые черты, на сбивчиво мерцающую Метку под бинтами. …Ей снятся кошмары… Боль… Или я… Кайн медленно опустился на край кровати — тот самый, где недавно лежал Рейд. Матрас прогнулся под его весом, но она не шелохнулась, только сильнее сжалась в комок. Он протянул руку. Пальцы замерли в сантиметре от её щеки, не решаясь коснуться. Тентакль, длинный и чёрный, медленно обвился вокруг её запястья — там, где под бинтами пульсировала метка, пытаясь пробить стену, которую она возвела. — Проснись. — голос прозвучал низко, хрипло, разрезая тишину спальни. В нём не было привычной властной мощи — только требование и невыносимое непонимание. — Откройся. Метка под бинтами вспыхнула ярче на мгновение, но стена держалась. Кайн сжал челюсти, и тентакль на её запястье напрягся, но не сжался, не причинил боли — только давил, пытаясь пробиться. — Ты слышишь меня. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — Откройся. Сейчас же. Он ждал, глядя на её спящее лицо, и в пустоте его глазниц плескалось то, чему он сам не мог дать названия. Верховный Альфа замер, глядя, как её веки дрогнули — и не открылись. Она лишь сильнее спрятала лицо в одеяле, прижимая к себе его тентакль, обвивающий её запястье. Не дёргая. Не стряхивая. Просто… притянула ближе. Как вчера утром. Как будто ничего не произошло. Метка под бинтами вспыхнула ярче — слабый, едва уловимый отголосок её присутствия пробился сквозь стену. На мгновение. И снова пропал, оставив после себя лишь пустоту. …Она… Прижимает… После всего… После того, как закрылась… После того, как сказала… Челюсти Кайна сжались до глухого скрежета. Чёрные зрачки под белой кожей сузились в узкие, опасные щели. Руки, сжатые в кулаки, побелели от нечеловеческого напряжения. …Сначала отвергла. Закрылась. Сказала, что я её не получу. А теперь… ПРИЖИМАЕТ… Двадцать два тентакля за спиной взметнулись в судорожном, хаотичном движении. Их чёрные гладкие поверхности заострились на концах до смертоносных шипов, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы в пространстве. Но тот, что был в её руках — тот самый, который она прижимала к себе — застыл абсолютно неподвижно, парализованный немыслимостью происходящего. Воздух в комнате сгустился до предела, стал вязким, тяжёлым, непроницаемым. Иней стремительно пополз по стенам, по мебели, по стеклу, затягивая окно причудливыми узорами. Температура упала, делая каждый вдох ледяным. — Ты… — голос Кайна прорвался низким, вибрирующим рёвом, в котором не осталось ничего человеческого. — Ты ПРИЖИМАЕШЬ… После того, как ОТВЕРГЛА… Он смотрел на неё сверху вниз, на её спящее лицо, спрятанное в одеяле, на её пальцы, сжимающие его плоть. И внутри него бушевала буря, в которой ярость смешалась с невыносимым непониманием. …Она не знает… Не понимает, что делает… Спит… И тянет к себе… Как тогда… Он резко дёрнул тентакль, пытаясь высвободить его из её хватки. Но она лишь прижала сильнее, инстинктивно, не просыпаясь. Кайн замер, глядя на это с нечитаемым выражением. — Проснись. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — ОТКРОЙСЯ. НЕМЕДЛЕННО. Он ждал, впиваясь взглядом в её лицо, и аура вокруг него сгущалась, готовая выплеснуться. Иней на стенах становился толще, ледяные узоры расползались по потолку. — Ты слышишь меня. — голос его стал тише, но от этого лишь опаснее. — Я знаю, что ты слышишь. Он поднял руку с чёрной Меткой и прижал пальцы к её запястью, туда, где под бинтами пульсировал слабый золотой свет. Сконцентрировал Власть, пытаясь пробить стену силой воли, заставить её открыться. Метка на его руке полыхнула ослепительным чёрным светом, пульсируя в такт его ярости. Но стена держалась. Она держалась, несмотря на всё. …Почему ты не открываешься… Кайн возвышался над спящей Аяной, сжимая её запястье в своей руке, и впервые за тысячелетия не знал, что делать. Он сидел на краю кровати — поза, неестественная для Верховного, неподобающая его статусу. Высокая чёрная фигура застыла в напряжённой неподвижности, величественная даже в этом непривычном положении. Безупречный костюм-тройка не смялся, ни единой складки не появилось на чёрной ткани. Гладкая белая кожа на месте глаз скрывала чёрные зрачки, устремлённые на хрупкое тело под одеялом. Двадцать два тентакля медленно извивались за спиной, их чёрные гладкие поверхности застыли в напряжённой готовности. Они не метались — только лёгкое, пульсирующее подрагивание выдавало внутреннюю бурю. Кончики заострились, но не для атаки — в судорожном непонимании. Воздух в спальне был ледяным. Иней покрывал стены, расползаясь причудливыми узорами по обоям, затягивая окно плотной коркой. Дыхание превращалось в пар. Аура Кайна давила на пространство, делая его вязким, тяжёлым, непроницаемым. Рука его сжимала её запястье — там, где под бинтами пульсировала закрытая Метка. Пальцы его были холодными, неподвижными, но в их хватке чувствовалась концентрированная Власть, пытающаяся пробить стену. Аяна поёрзала во сне, чувствуя холод и чужое прикосновение. Она накрыла его руку своей второй рукой, пальцы её слепо погладили гладкую поверхность, проводя по ней в неосознанном, успокаивающем жесте. Веки Аяны дрогнули. Она приоткрыла глаза, щурясь спросонья, моргнула, вглядываясь в белую руку и чёрный тентакль, обвивающий запястье. Взгляд её замер, не поднимаясь выше. …Что… Кайн замер. …Она… ГЛАДИТ… Снова… Чёрные зрачки под белой кожей сузились до узких, смертоносных щелей. Челюсти сжались до глухого скрежета, обнажая белоснежные клыки в опасном оскале. Рука, сжимающая её запястье, дрогнула — но не отпустила, не сжалась сильнее. Застыла в неестественной неподвижности. Тентакли за спиной взметнулись в судорожном, хаотичном движении, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы в пространстве. Но тот, который она гладила — тот самый — застыл абсолютно неподвижно, парализованный немыслимостью происходящего. …Никто… НИКОГДА… Не гладил меня… Только она… Снова и снова… Воздух в комнате стал ещё холоднее. Иней с треском пополз по полу, застывая на ножках кровати. Аура Кайна сгустилась до предела, готовая выплеснуться в любой момент. — Ты… — голос Кайна прорвался низким, вибрирующим рёвом, в котором не осталось ничего человеческого. — Ты ГЛАДИШЬ… После того, как закрылась… После того, как сказала… Он не договорил. Слова застряли в горле, разбиваясь о непонимание того, что она делала с ним. Он смотрел на неё сверху вниз, на её сонное лицо, на её пальцы, всё ещё поглаживающие его плоть. — Проснись. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — СЕЙЧАС ЖЕ. Аяна моргнула, прогоняя остатки сна, и подняла взгляд. Голубые глаза расширились, вбирая высокую чёрную фигуру, склонившуюся над кроватью, тентакли, застывшие в воздухе, ледяную ауру, давящую на грудь. …Кайн…? Снова?.. Я сплю… Точно сплю… Челюсти Аяны слегка сжались. Оправдание звучало жалко даже для неё. Он был здесь. Реальный. Его аура Верховного Альфы заполняла комнату, делая воздух вязким и тяжёлым. Воспоминание об утре кольнуло обидой. Аяна поджала губы, взгляд её скользнул по его лицу, по белой коже, по чёрным зрачкам, устремлённым на неё. Взгляд говорил яснее слов: он был во всём виноват. …Зачем он здесь? Держит? Хочет, чтобы я открылась? Я всё ещё обижена! Метка под бинтами держалась твёрдо закрытой. Но вторую руку Аяна не отдернула — просто не могла. Не хотела снова причинять ему физический дискомфорт. Не после вчерашнего. Кайн смотрел на неё в упор. Чёрные зрачки под белой кожей расширились, вбирая её взгляд, её обиду, её закрытую Метку. И то, что она не убрала руку. …Смотрит… Не открывается… Но руку не убирает… Челюсти Кайна сжались. Тентакли за спиной напряжённо замерли, ни один не шелохнулся — только лёгкое колебание воздуха выдавало их присутствие. Рука, сжимающая её запястье, не ослабила хватку, но и не усилила. — Ты не спишь. — голос его прозвучал низко, гулко, разрезая ледяную тишину спальни. — Ты видишь меня. Ты знаешь, что я здесь. Он ждал. Величественный и неподвижный, возвышающийся над ней в неестественной позе сидящего на краю кровати. — Почему ты не открываешься? Аяна привстала на кровати, возмущённо глядя на Кайна. Голубые глаза распахнулись, обиженно прожигая место, где под белой кожей должны были находиться его глаза. …Он СЕРЬЁЗНО сейчас?! С чего бы я должна? Может, я и ошиблась, но… После его слов, и запретов… Ещё и дом ломает… Аяна глянула на его руку, всё ещё сжимающую её запястье, и отвернула голову в сторону, гордо выпрямив спину. Голос её прозвучал спокойно, но с ледяной ноткой: — А почему я должна? Кайн замер. …Она… ОТВЕЧАЕТ вопросом… Не открывается… И смотрит… Так… Чёрные зрачки под белой кожей сузились, вбирая её гордую позу, отвернутое лицо, обиду, которую он не чувствовал, но видел в каждом её жесте. Тентакли за спиной напряжённо застыли, ни один не шелохнулся — только лёгкое колебание воздуха выдавало их присутствие. Челюсти Кайна сжались. Рука, сжимающая её запястье, не ослабила хватку, но и не усилила. — Ты носишь мою Метку. — голос его прозвучал низко, гулко, с металлической твёрдостью. — Ты связана со мной. Ты не можешь просто… закрыться. Он ждал, величественный и неподвижный, возвышающийся над ней в неестественной позе сидящего на краю кровати. — Откройся. Аяна даже не повернула головы. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо, как удар хлыста: — Нет. Кайн услышал. …Нет… Одно слово — короткое, абсолютное, не терпящее возражений. Слово, которого он не слышал никогда. Слово, которое она говорила ему снова и снова. Чёрные зрачки под белой кожей сузились до едва заметных точек. Челюсти сжались с глухим скрежетом, обнажая белоснежные клыки в опасном оскале. Двадцать два тентакля за спиной взметнулись в судорожном, хаотичном движении, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы в пространстве. Рука, сжимающая её запястье, дрогнула — но не отпустила, не сжалась сильнее. Застыла в неестественной неподвижности, парализованная немыслимостью происходящего. Воздух в комнате стал ещё холоднее. Иней с треском пополз по стенам, застывая на мебели, покрывая пол плотной коркой. Аура Кайна сгустилась до предела, готовая выплеснуться, уничтожить, стереть всё вокруг. Но он не двигался. — Ты… — голос Кайна прорвался низким, вибрирующим рёвом, в котором смешались ярость, непонимание и что-то ещё, чему он не знал названия. — Ты СМЕЕШЬ… говорить мне «нет»? Альфа смотрел на неё, на её гордую спину, на отвернутое лицо, и ярость внутри него достигла предела. Тентакли за спиной взметнулись в хаотичном танце, пробивая воздух, оставляя чёрные шрамы. Но он не двигался с места. — Ты говоришь мне «нет». — голос Кайна прозвучал низко, гулко, с металлической твёрдостью. — После всего. После того, как я пришёл. После того, как ты прижимала меня во сне. Он сжал челюсти, и один из тентаклей с глухим стуком вонзился в стену рядом, взрывая штукатурку, оставляя глубокую трещину. — Ты не откроешься? — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — Хорошо. Кайн резко разжал пальцы, отпуская её запястье. Тентакль, обвивавший её руку, медленно, почти неохотно, соскользнул с её кожи и втянулся под ткань пиджака. Он поднялся с кровати. Высокая чёрная фигура выпрямилась во весь рост, возвышаясь над ней. Аура вокруг него сгустилась до предела, но он не двигался к выходу. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — голос Кайна стал тише, но от этого лишь опаснее. — Скажи это. В лицо. И я уйду. Он ждал, величественный и неподвижный, и в пустоте его глазниц плескалось то, чему он сам не мог дать названия. Аяна наклонила голову, глядя вниз, на свои сжатые руки. Несколько светло-жёлтых прядей упали на лицо, скрывая взгляд, пряча то, что она не хотела показывать. Глаза её, устремлённые в пол, покрывшись влажной слабой пеленой — слёзы, которые не падали, но уже жили там, в глубине. Губы слегка поджаты, сдерживая дрожь. Пальцы её сжались сильнее, впиваясь в ладони. Она не хотела, чтобы он уходил. Не хотела ссориться. Не хотела закрываться. Но обида и горечь от его утренних слов смешались с невыносимым желанием решить этот конфликт, сделать так, чтобы всё закончилось, чтобы всё было как прежде… почти. Она не знала, что говорить. Губы Аяны слегка приоткрылись, но звука не вышло — только тихий, прерывистый выдох. …Не могу сказать… Я не знаю, что говорить… Но я… не хочу, чтобы он уходил… Я просто хочу… Она замерла, прикрыв глаза. Метка на руке, на которую она смотрела, замерцала — слабо, нервно — а затем открылась. Плотный золотой свет заструился из-под бинтов, слабо освещая её запястье, разгоняя ледяной полумрак спальни. Аяна открыла глаза. Голубые, блестящие глаза, в зрачках которых отражался этот тёплый свет, смотрели на метку, не в силах подняться выше. Он почувствовал. Золотой свет, хлынувший из-под бинтов, ударил в сознание с сокрушительной силой. После пятнадцати часов абсолютной пустоты — этот ослепительный, невыносимый поток обрушился на него, как цунами. Через Метку хлынуло всё сразу — густой, вязкий коктейль, в котором невозможно было разделить составляющие. Глубокая, щемящая грусть, разлитая по каждой клетке её тела. Горечь, от которой сжималось горло. Обида, острая, как лезвие. И поверх всего — этот свет. Тёплый, всепроникающий, обжигающий Тьму до самых основ. Тот самый, который он ненавидел. Тот самый, без которого больше не мог существовать. …Она открылась… После «нет»… После всего… Чёрные зрачки под белой кожей расширились, вбирая её образ — склонённую голову, пряди волос, скрывающие лицо, сжатые руки, золотой свет, пульсирующий на запястье. Она не смотрела на него. Но она открылась. Двадцать два тентакля за спиной взметнулись в судорожном, хаотичном движении. Их чёрные гладкие поверхности застыли в воздухе, напряжённо подрагивая, но не заостряясь — в нечитаемом непонимании. Тот, что недавно обвивал её запястье, медленно скользнул вперёд и замер в сантиметре от её руки, не решаясь коснуться. Челюсти Кайна сжались до глухого скрежета. Скулы выступили резкими белыми углами. Руки, висящие вдоль тела, дрогнули — одна медленно поднялась, пальцы замерли в воздухе, не зная, куда деться. …Пятнадцать часов пустоты… А теперь этот свет… Её свет… Воздух в комнате перестал быть ледяным. Иней на стенах медленно таял, стекая каплями воды. Аура Кайна сгустилась, но не в ярости — в глубоком, сокрушительном смятении. Он смотрел на неё, на её опущенную голову, на пряди волос, скрывающие лицо, на золотой свет, льющийся из-под бинтов. Он чувствовал её грусть, её горечь, её обиду — и поверх всего этот невыносимый свет, направленный на него. …Она открылась… Не потому что я приказал… Не потому что испугалась… А потому что… Он не мог закончить мысль. Слова застревали в горле, разбиваясь о непонимание того, что она делала с ним. — Ты… — голос Кайна прозвучал низко, хрипло, надтреснуто. В нём не было привычной властной мощи. Только сдавленный, рваный звук, полный того, чему он не мог дать названия. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Тентакль наконец коснулся её руки — невесомо, осторожно, будто боясь обжечься о её свет. — Ты открылась. — каждое слово высекалось с нечеловеческим усилием. — После «нет». После того, как я… Он не договорил. Вместо этого его рука медленно поднялась к её лицу. Пальцы замерли в сантиметре от её виска, там, где светлые волосы обрамляли щёку. — Ты плачешь? — голос Кайна упал до хриплого шёпота, лишённого всякой силы. — Я чувствую… твою грусть… Но не вижу слёз. Он ждал, величественный и неподвижный, и впервые за тысячелетия не знал, что сказать дальше. Аяна молчала. …Плачу? Нет… Я не заплачу. Не сейчас… Она слегка приподняла голову, моргнув, прогоняя влажную пелену, застилавшую глаза. Взгляд — уставший, мутный, расфокусированный — наткнулся на его руку, застывшую в сантиметре от её лица. Аяна слегка наклонила голову ближе, касаясь его пальцев щекой — доверчиво, бессознательно, как ребёнок, ищущий тепла. Она снова сонно моргнула и прикрыла глаза, отдаваясь этому моменту. Где-то в груди слабо ныла рана в лёгком — напоминание о вчерашнем, о боли, которую он причинил, о том, что всё ещё болит. Кайн остолбенел. …Она… касается… Сама… После «нет»… После всего… Чёрные зрачки под белой кожей расширились до предела, вбирая её образ — уставшую, сонную, с прикрытыми глазами, прижимающуюся щекой к его пальцам. Двадцать два тентакля за спиной дёрнулись, но не взметнулись — они напряжённо застыли, их кончики нервно подрагивали, выдавая внутреннюю бурю. Два из них медленно, почти нерешительно, обвили её талию, поддерживая, не давая упасть. Челюсти Кайна сжались. Скулы выступили резкими белыми углами. Рука, которой касалась её щека, дрогнула — но не отстранилась. Пальцы его медленно, с нечеловеческой осторожностью, скользнули по её скуле, стирая несуществующую слезу. Через Метку хлынуло — густой, вязкий поток, в котором смешалось всё: усталость, сонная беззащитность, слабая боль в груди, и поверх всего — тот самый ослепительный свет, направленный на него. Тёплый, всепроникающий, обжигающий. …Она не плачет… Но свет… Снова этот свет… Для меня… Кайн медленно опустился на край кровати — теперь уже не возвышаясь, а рядом, на одном уровне. Высокая фигура склонилась к хрупкой девушке, и в этом жесте не было власти — только то, чему он сам не мог найти объяснения. — Ты не уйдёшь завтра. — голос Кайна прозвучал низко, хрипло, но с металлической твёрдостью. В нём не было вопроса. Только приказ. — Ни в колледж. Ни на задание. Он смотрел на неё, на её прикрытые глаза, на её щеку, прижатую к его пальцам. Тентакли на её талии сжались чуть сильнее — не причиняя боли, но фиксируя, удерживая. — Твоё тело не восстановилось. Я чувствую боль в каждом твоём движении. В каждом вдохе. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческой силой. — Ты останешься здесь. Со мной. Он ждал ответа, величественный и неподвижный, и в пустоте его глазниц плескалось то, что он сам не мог назвать. Чёрная фигура склонилась к ней, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Аяна сидела на кровати, он — на краю, нависая над ней, но не угрожающе, а с нечитаемым выражением на белом лице. Аяна почувствовала тентакли сквозь тонкую ткань домашней одежды на своей талии. Холодные, гладкие, живые. По телу пробежала дрожь — странное, трепетное ощущение, похожее на то, о чём пишут в книгах. Метка под бинтами вспыхнула, замерцав золотом. Девушка слегка напряглась, щёки её тронул лёгкий румянец. Она подняла голову, встречаясь взглядом с Кайном, склонившимся так близко. Моргнула, смутившись на мгновение, отвела взгляд — и быстро вернула обратно. …Очень близко… Как в первый день… Она чувствовала его феромоны — металлические, древние, с едва уловимым запахом моря и грозы. Так близко, что кружилась голова. Взгляд её скользнул по его чертам — по гладкой белой коже, по чёрным зрачкам под ней, по губам — единственной чёткой черте на этом лице. Голос Аяны прозвучал тихо, ровно, хотя внутри всё трепетало: — Завтра суббота. Я не иду в колледж. И миссии, по словам Алистера, завтра не будет. Она скрестила руки на груди, смотря в упор, и добавила всё так же спокойно: — У меня другие планы на завтра. Кайн слушал её, и каждое слово врезалось в сознание острым лезвием. …Суббота… Не идёт… Миссии нет… Другие планы… Через Метку хлынуло нечто новое — странное, трепетное ощущение, которого он никогда раньше не чувствовал. Оно шло из самой глубины её существа, смешиваясь с теплом и смущением. Что-то лёгкое, порхающее, живое — он не знал, как это назвать, но оно задело его за живое, отозвавшись в его собственной груди странной, незнакомой вибрацией. …Что это?.. Я никогда… НИКОГДА не чувствовал такого… Чёрная Метка на его запястье вспыхнула ослепительным светом, пульсируя в такт этому новому, неопознанному чувству. Двадцать два тентакля за спиной дрогнули — не в ярости, не в угрозе. Они напряглись, их кончики замерли, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Челюсти Кайна сжались. Чёрные зрачки под белой кожей расширились, вбирая её лицо, её смущённый румянец, её взгляд, который то прятался, то возвращался. — Другие планы. — повторил он низко, гулко, с металлической ноткой. — Какие? Рука его, всё ещё касавшаяся её щеки, дрогнула. Пальцы скользнули ниже, к подбородку, осторожно приподнимая её лицо, заставляя смотреть прямо на него. — Ты что-то чувствуешь. — голос Кайна упал до хриплого шёпота, но в нём не было вопроса. Была констатация. — Я чувствую это. Впервые. Что это? Тентакли на её талии сжались чуть сильнее — не причиняя боли, но фиксируя, удерживая, будто он боялся, что она исчезнет вместе с этим новым, невыносимым ощущением. Аяна отвела взгляд, щёки её всё ещё горели лёгким румянцем. Голос её прозвучал тихо, сбивчиво, но ровно: — Это… просто… ты близко. Очень близко. И… твои тентакли… они… на талии. — она сделала паузу, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего. — Организм так реагирует. На близость. На прикосновения. Это нормально. Аяна снова посмотрела на него, стараясь, чтобы взгляд был спокойным, хотя внутри всё ещё трепетало. — Ничего особенного. Просто… физиология. Аяна отвела взгляд, снова покраснев, не в силах смотреть на него. Тентакли на её талии сжались чуть сильнее, и сердце её забилось иначе — быстрее, громче, отдаваясь в ушах. Дыхание изменилось, стало поверхностным, прерывистым, а в груди разливалось странное, приятное чувство, которое она не могла контролировать. Она расцепила руки, опираясь ладонями о кровать, и тихо ответила. Голос её дрогнул: — Завтра нам с Ликой нужно в торговый центр к обеду… Нужно забрать одежду. А в это время… Аяна поджала губы на мгновение, и голос её стал ровнее: — …в это время в доме поменяют стекло в треснувших окнах и заделают щели и дыры в стенах. Она перевела взгляд на Кайна — и в этом взгляде читалось всё без слов. Благодаря кому пришлось это делать. Аяна вдохнула и добавила тише: — Потом мы вернёмся домой… и потом пойдём в «библиотеку». Кайн слушал, и каждое слово ложилось в сознание тяжёлыми плитами. Но главным было не это. Через Метку хлынуло то самое. То, что он чувствовал раньше только в моменты их близости — утром пятого дня, на рассвете шестого, в те мгновения, когда она прикасалась к нему без страха. Тёплый, обжигающий поток, от которого Тьма внутри него сжималась и расширялась одновременно. Сердцебиение её — ускоренное, гулкое — отдавалось в его собственной груди. Дыхание её — поверхностное, прерывистое — эхом отзывалось в его лёгких. И феромоны. Сладкие, цветочные, усилившиеся в этой близости, проникающие в каждую клетку его древнего тела, пробуждая то, что он привык подавлять. …Это… Снова это… Как тогда… Когда она целовала… Когда она касалась… Чёрные зрачки под белой кожей расширились до предела, вбирая её образ — покрасневшую, с повлажневшими глазами, с прерывистым дыханием. Двадцать два тентакля за спиной дрогнули — не в ярости, не в угрозе. Они напряглись, их кончики замерли, будто прислушиваясь к чему-то внутри, к этому новому, невыносимому ритму. Челюсти Кайна сжались. Рука, всё ещё касавшаяся её подбородка, дрогнула — пальцы скользнули к шее, к основанию, где бился её пульс, ускоренный, живой. Чёрная Метка на его запястье полыхнула ослепительным светом, пульсируя в такт её сердцу. — Ты… — голос Кайна прорвался низким, хриплым шёпотом, в котором не осталось привычной властной мощи. — Ты снова… пахнешь так… Дышишь так… Сердце… Он не договорил. Слова застревали в горле, разбиваясь о непонимание того, что она делала с ним одним своим присутствием. Тентакли на её талии сжались ещё чуть сильнее — не причиняя боли, но притягивая ближе, почти усаживая её к нему на колени. Два других медленно обвили её запястья, бережно, осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. — Торговый центр… Одежда… — повторил он механически, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Библиотека… С кем? Он смотрел на неё в упор, и в пустоте его глазниц плескалось то, чему он не мог дать названия — смесь недоверия, ревности и того нового, невыносимого чувства, которое она только что в нём пробудила. Аяна смущённо вдохнула от неожиданности, губы её приоткрылись на мгновение. Через секунду голос её зазвучал, чуть дрожа: — Я, Лика и Рейд идём в Торговый Центр. А позже, через… наверно, пару часов, мы вшестером — с Яном, Антоном и Лео — идём в «библиотеку» в соседнем городе… Аяна отвела взгляд, не в силах смотреть на Кайна. Кайн слушал, и каждое слово врезалось в сознание острым лезвием. …Торговый Центр… Люди… Рейд рядом… Лика… Шестеро… Соседний город… «Библиотека»… Чёрные зрачки под белой кожей сузились. Челюсти сжались до глухого скрежета. Двадцать два тентакля за спиной напряглись, их кончики заострились — не в угрозе, в сосредоточенном недоверии. …Она идёт туда, где люди… С Рейдом… Потом ещё куда-то… Вшестером… В соседний город… Через Метку текло — интерес, предвкушение, лёгкое волнение. Она хотела идти. Она ждала этого. — «Библиотека». — повторил Кайн низко, гулко, с металлической ноткой. — В соседнем городе. Вшестером. Он склонил голову, чёрные зрачки впились в её лицо, пытаясь найти ответы на вопросы, которые он даже не мог сформулировать. — Что за библиотека? Голос его был требовательным, но без привычной ярости. В нём звучало недоверие и то невыносимое чувство, которое она пробуждала в нём каждым своим шагом. Он сидел на краю кровати, возвышаясь над Аяной, прижатой к нему сплетением чёрных тентаклей. Высокая фигура склонилась к хрупкой девушке, и в этом жесте не было власти — только напряжённое внимание. Два щупальца обвивали её талию, притягивая ближе, ещё два — её запястья, бережно, но непререкаемо. Сквозь тонкую шёлковую ткань домашней одежды он чувствовал тепло её тела, ровный пульс, слабую дрожь, всё ещё пробегавшую по её коже. Аяна перевела дыхание, слегка выпрямившись, и ответила тихо: — Называется Центральное Хранилище «Astrum». Она поморгала, глядя на Кайна, понимая, что он скорее всего не знает, и добавила: — Крупнейшая библиотека Энигмы, расположенная рядом со штабом и другими комплексами на краю города. Огромное семиэтажное здание овальной формы с голубыми светящимися линиями, опоясывающими фасад. Внутри — лабиринт из стеллажей, уходящих под потолок, с тысячами книг, свитков и кристаллов данных. И разными секциями. Аяна замолчала, смотря на него. Кайн слушал, и каждое слово ложилось в сознание тяжёлыми плитами. …«Astrum»… Семиэтажное… Стеллажи… Книги… Данные… Чёрные зрачки под белой кожей сузились. Челюсти сжались до глухого скрежета. Двадцать два тентакля за спиной напряглись, их кончики замерли в настороженной готовности. Те, что обвивали её запястья, дрогнули, но не ослабили хватку. …Библиотека врага… Место, где хранят знания… Где могут быть данные… Обо мне… О нас… Взгляд Кайна скользнул по её лицу, по её глазам, в которых горел тот самый интерес, который он видел, когда она говорила о существах, о новых местах, о том, что ей было важно. — Ты хочешь идти туда. — голос Кайна прозвучал низко, гулко, без вопросительной интонации. Только констатация. — В библиотеку Энигмы. С Рейдом и остальными. Он сделал паузу, и тентакль на её талии сжался чуть сильнее, притягивая ещё ближе, почти усаживая её к нему на колени. — Там есть секции, куда у вас нет доступа. — каждое слово высекалось из Тьмы с металлической твёрдостью. — Вы пойдёте в общие залы. Не дальше. Он смотрел на неё в упор, и в пустоте его глазниц читалось то, чему он сам не мог дать названия — смесь недоверия, ревности и непонимания того, почему она вообще хочет идти в место, принадлежащее его врагам. — Твоя одежда… — вдруг добавил он, и в голосе проскользнула едва уловимая нотка. — Ты не похожа на охотника. Слишком светлая. Слишком… заметная. Аяна улыбнулась, чуть жестикулируя, и голубые серёжки весело покачивались в такт её движениям: — Мы для этого и идём в Торговый центр. У нас будет чёрная одежда. У всех. Она сделала паузу, и улыбка стала хитрее. Голос её понизился: — В общие залы мы, может, и заглянем. Но нас интересует закрытая секция. Аяна непринуждённо пожала плечами, добавив спокойно: — В ней очень редко кто появляется — доступна единицам. Но Лео туда ходил уже не раз. Успел сделать электронную копию первого тома «Бестиария Теней». Она резко отвела взгляд и вернула обратно, уголки губ слегка поджались, промолчав о том, что копия есть и у неё. Кайн слушал, и каждое слово врезалось в сознание с новой силой. …Чёрная одежда… У всех… Закрытая секция… Чёрные зрачки под белой кожей сузились. Взгляд его скользнул по её лицу, по хитрой улыбке, по серёжкам, которые она носила всегда. …Они собираются группой… В место, куда нельзя… — «Бестиарий Теней». — повторил Кайн низко, гулко. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Тот, кого ты называешь Лео, уже проникал в закрытую секцию. И сделал копию. Он сделал паузу, и тентакли на её талии сжались чуть сильнее. — Вы идёте туда за информацией. Не за книгами. Это был не вопрос. Утверждение. Аяна пожала плечами, спокойно ответив тихо: — Это одно и то же. Она посмотрела вниз, на тентакли, обвивающие её талию. Глаза её слипались, веки тяжелели — усталость накрывала с головой, тело требовало отдыха. Аяна подняла взгляд на Кайна, слегка наклонившись ближе, и прошептала: — Кайн… я хочу спать… Можно? Она поморгала, вспомнив, что Кайн не человек. …А ему вообще нужно спать? Он перед тем как сесть в прошлый раз смотрел на диван как на пропасть… Сомневаюсь, что он когда-нибудь вообще лежал… Аяна приоткрыла губы, собираясь что-то сказать, но не зная что. Вместо слов она положила руку на тентакль, обвивающий её талию, и мягко провела по нему, не отпуская. …Хочу рядом с ним… Кайн остолбенел. …«Можно»?.. Она спрашивает… Можно ли ей спать… Рядом со мной… Вопрос ударил с сокрушительной силой, выбивая почву из-под ног. Она не требовала, не настаивала, не уходила. Она спрашивала разрешения. Впервые. Чёрные зрачки под белой кожей расширились до предела, вбирая её образ — сонную, доверчивую, с рукой, поглаживающей его плоть. Через Метку хлынуло — усталость, слабость, и поверх всего то самое тёплое, обжигающее чувство, которое он не мог назвать, но которое разрывало Тьму изнутри. …Она хочет спать… Рядом… Со мной… Добровольно… Тентакли за спиной взметнулись в судорожном, хаотичном движении. Те, что обвивали её, дрогнули — один, тот, которого она гладила, сжался чуть сильнее, прижимая её ладонь к себе. Кончик другого, на её талии, напрягся, передавая волну ощущений прямо к основанию у его спины. Челюсти Кайна сжались до хруста. Скулы выступили резкими белыми углами. Рука, всё ещё касавшаяся её подбородка, дрогнула и медленно скользнула к её затылку, фиксируя, но не сжимая. Через его тело пробежала едва заметная дрожь — редчайший признак потери контроля. Древний инстинкт, пробуждённый её близостью, её феромонами, её прикосновением, боролся с ледяной волей Владыки. …Она трогает… Снова… И просит… Разрешения… Феромоны Аяны — сладкие, цветочные, усилившиеся от смущения и близости — проникали в каждую клетку его древнего тела. Он чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань, ровный пульс, каждое биение её сердца, отдающееся в его собственной груди. — Ты… — голос Кайна прорвался низким, хриплым шёпотом, в котором не осталось привычной властной мощи. Он звучал сдавленно, рвано. — Ты просишь разрешения… У меня… Лечь спать… Рядом… Он не договорил. Слова застревали в горле, разбиваясь о непонимание того, что она делала с ним. Тентакли на её талии сжались ещё чуть сильнее, притягивая ближе, почти укладывая её к нему на грудь. Два других медленно обвили её плечи, создавая бережный, но непререкаемый кокон. — Твоё тело выбрало. — каждое слово высекалось из Тьмы с нечеловеческим усилием. — Оно падает. Здесь. Со мной. Кайн медленно, с неестественной осторожностью, потянул её вниз, укладывая её голову к себе на грудь — туда, где под чёрной тканью пиджака бешено колотилось сердце. Один из тентаклей скользнул под её голову, заменяя подушку. Другой бережно накрыл её сверху, словно одеялом. Остальные замерли в напряжённой готовности, создавая вокруг них непроницаемый кокон из чёрной плоти. Он не двигался. Только чёрная Метка на его запястье пульсировала ослепительным светом, вторя золотому мерцанию под её бинтами, сливаясь в единый, древний ритм. 21:10 Аяна лежала, уткнувшись лицом в грудь Кайна, укрытая сплетением чёрных тентаклей. Глаза её были сонно прикрыты, но когда она почувствовала его тело — твёрдое, надёжное, пульсирующее древней силой, — зрачки расширились. Запах его — металлический, солоноватый, с нотками грозы — окутывал, успокаивал, проникал в самое нутро. Сердце его билось где-то глубоко, ровно, мощно. Аяна подняла одну руку и слегка приобняла его, насколько позволяли тентакли. Губы её тронула лёгкая улыбка. — Спокойной ночи… — прошептала она едва слышно, уткнувшись в него и закрывая глаза. …Спасибо… Кайн застыл. …«Спокойной ночи»… Слова, такие простые, такие человеческие, обрушились на него с сокрушительной силой. Никто никогда не говорил ему этих слов. Никто не желал ему спокойной ночи. Он был Тьмой, концом, ужасом — кому придёт в голову желать ему спокойной ночи? Через Метку хлынуло — тепло, благодарность, доверие, то самое ослепительное сияние, которое она дарила ему с первой встречи. Она не боялась. Она принимала. Она… желала ему спокойной ночи. Чёрные зрачки под белой кожей расширились до предела. Челюсти разжались сами собой. Рука, лежавшая на её спине, дрогнула — пальцы медленно, почти нерешительно, сжались, притягивая её ближе, хотя ближе уже было некуда. Двадцать два тентакля, создававшие вокруг них непроницаемый кокон, вздрогнули в едином порыве. Тот, что служил ей подушкой, чуть приподнялся, устраивая её голову удобнее. Другой, накрывавший её сверху, плотнее прижался к её спине, словно одеяло. …«Спокойной ночи»… Она сказала это… Мне… Внутри него бушевала буря, которой не находилось выхода. Ярость, непонимание, древняя гордость — всё смешалось с этим новым, невыносимым чувством, которое она в нём пробуждала. …В пятый день она сказала «доброе утро»… Впервые… А теперь… «спокойной ночи»… Губы Кайна дрогнули. Не в оскале — в чём-то ином, чему он не мог дать названия. Он смотрел на её макушку, на светло-жёлтые волосы, разметавшиеся по его груди, и молчал. Метка на его запястье пульсировала ослепительным чёрным светом, вторя золотому мерцанию под её бинтами. Их ритм слился в единый, древний танец. — …Спи. — голос Кайна прозвучал низко, хрипло, почти неслышно. В нём не было приказа. Было что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Он не двигался. Просто сидел, прижимая к себе хрупкое тело, и только с ней за тысячелетия чувствовал не пустоту, а тепло.