Верховный Альфа

Кайн шёл через длинный, тёмный тоннель, не ускоряясь и не замедляясь. Туфли бесшумно ступали на битый бетон, чёрный костюм сливался с густой тенью под сводами. Воздух здесь был сырым, застоявшимся, пропитанным ржавчиной и забытой смертью. Он не нуждался в свете — чёрные зрачки под гладкой кожей лица видели каждую трещину в стенах, каждый осколок стекла на полу, каждый след, оставленный её кроссовками на влажной грязи. ...Она была здесь... Боялась... Метка на запястье молчала — глухо, напряжённо, но не мёртво. Она тянула его вперёд, как невидимая нить, пульсируя слабыми, рваными импульсами. Кайн шёл по этому следу уже несколько минут, и тьма вокруг него постепенно сгущалась, реагируя на его состояние. А потом Метка взорвалась. Яркая, ослепительная вспышка — не на запястье, а перед глазами. Чёрные зрачки расширились, вбирая картинку, которая не имела отношения к реальности. ...Что... Это... Он увидел их. Аяна и Лика шли по этому же тоннелю, только двенадцать часов назад. Аяна что-то читала вслух с телефона, светло-жёлтый хвост покачивался в такт шагам, голос — задумчивый, спокойный, будто она не в опасной зоне, а на прогулке. Лика шла рядом, вставляя ленивые комментарии, фиолетовые кроссовки подсвечивали путь. ...Они шли... Спокойно... Не знали... Кайн смотрел на них со стороны — через Метку, через её глаза, через её память, которую связь вырвала из её сознания и швырнула в его. ...Кусаки... Низшие беты... Мутировавшие... Днём почти не выходят... Но их много... Аяна читала вслух, а Лика что-то отвечала — Кайн не разбирал слов, только обрывки фраз, смех, лёгкость. А потом звуки изменились. Шелест. Булькающие хрипы. Кряхтящие стоны, от которых воздух стал вязким, липким. Аяна резко развернулась. Голограмма погасла. Лика замерла рядом. Кайн ощутил её страх — острый, свежий, как удар клинка. Голубые глаза бегали, выхватывая из темноты серо-чёрно-зелёные фигуры. Кусаки выползали из заброшенных машин, из чёрных провалов боковых тоннелей, из дверных проёмов, ведущих в никуда. Их было много. Толпа. Один, самый крупный, издал оглушительный крик — и они двинулись. — БЕЖИМ! — крикнула Аяна. Лика рванулась с места. Аяна — за ней. Синие искры от её кроссовок и фиолетовые от Ликиных оставляли светящиеся шлейфы на тёмных стенах. Они бежали, перепрыгивая ржавые машины, обходя единицы кусак, которые топтались на месте, сонно щурясь. ...Она не стала сражаться... Она... убежала... Почему... Кайн видел её спину, её развевающиеся волосы, её руку, которой она подтягивала Лику вперёд. Она не боялась их — она боялась другого. Она берегла силы. Она знала, что рана в груди может открыться в любой момент. А потом видение оборвалось. Тёмный тоннель вернулся на место — сырой, холодный, пустой. Метка на запястье всё ещё слабо пульсировала, но видение исчезло, оставив после себя горький привкус её страха. ...Они напали на НЕЁ... Толпой... Гнались... Хотели убить... Кулаки Кайна сжались. Костяшки побелели. Нижняя челюсть окаменела, скулы заострились, обнажая белоснежные клыки в беззвучном, хищном оскале. ...ОНА УБЕЖАЛА... НО ОНИ... ОНИ ПОСМЕЛИ... Из теней тоннеля начали выползать остатки кусак — те, кто не успел умереть днём, кто прятался в глубоких нишах, боясь солнечного света. Они почуяли его — чужую, подавляющую силу — и выползли, шипя, клокоча, тянясь исковерканными конечностями к чёрной фигуре. Первый Кайн даже не заметил. Тентакль вырвался из-под пиджака с хлёстким, свистящим звуком и пробил тварь насквозь, пригвоздив к стене. Второй, третий, пятый — чёрные отростки работали безжалостно, методично, разрывая серую плоть, дробя кости, отшвыривая искалеченные тела в стороны. Кайн стоял неподвижно. Он даже не смотрел на них. Его взгляд — пустота на месте глаз — был устремлён вперёд, туда, где слабый след её запаха всё ещё витал в холодном воздухе. — ОНА МОЯ, — голос прозвучал низко, гулко, разрывая тишину тоннеля. — И ТОТ, КТО ПОСМЕЛ КОСНУТЬСЯ ЕЁ... Тентакли взметнулись в последний раз, сокрушая последнюю кусаку, впечатывая её в потолок с глухим, мясным ударом. Кровь — чёрная, густая — потекла по стенам, собираясь тёмными лужами у его ног. Кайн шагнул вперёд, перешагивая через истерзанные тела, даже не взглянув на них. Тентакли втянулись под пиджак, и он двинулся дальше по тоннелю, к выходу, где сумерки уже бледнели, но солнце ещё не встало. — ...умрёт. ..... Параллельно. Несколько минут ранее. Золотая Метка на запястье Аяны вспыхнула — ярче, плотнее, чем обычно, разгоняя полумрак обсерватории. Звёзды на картах, развешанных по стенам, на мгновение проявились, засветились холодным, серебристым светом — и тут же погасли, превратившись в блеклые, едва заметные пятна. Тёмные ресницы Аяны дрогнули. Она открыла глаза. Печка слегка потрескивала, догорая остывшими углями. Лика спала на старом матрасе, свернувшись калачиком, дыхание ровное, глубокое. Аяна тихо встала, стараясь не скрипеть половицами, и подошла к старому умывальнику у стены. Вода была ледяной, но она умылась, смывая остатки сна, затем достала из сумки маленькую расчёску и собрала слегка растрепавшиеся волосы в аккуратный хвост — привычное движение, отточенное годами. Вернувшись к сумке, она сделала несколько медленных глотков воды из бутылки, затем опустила взгляд на книги — чёрную и золотую — всё ещё лежащие на подоконнике. Аяна собрала их в сумку-рюкзак, затянула клапан и уже хотела отойти, когда, сделав шаг назад, случайно задела локтем старый телескоп в центре зала. Устройство скрипнуло — протяжно, жалобно, как живое существо. Лика поморщилась во сне, перевернулась на другой бок. Аяна замерла, не дыша, а когда поняла, что не разбудила подругу, тихо выдохнула и развернулась к телескопу. Он был массивным, потрескавшимся, покрытым слоем пыли. Аяна провела пальцами по тубе, смахивая грязь, и под серым налётом проступила гравировка: «Телескоп Элеонары». Она коснулась букв кончиками пальцев, и странное чувство — тёплое, знакомое и одновременно горькое, утраченное — разлилось в груди. Метка на запястье продолжала светиться, мягко мерцая в такт пульсу. И стены вокруг зашевелились. Карты на стенах, потолок, даже битое стекло купола — всё начало слабо светиться. Золотистые узоры проступали на тёмном камне, пульсируя, будто сама обсерватория дышала в такт её сердцу. Аяна сделала несколько шагов, осматриваясь, и наткнулась на записи — красивый, витиеватый почерк, буквы которого ещё сохраняли слабое, серебристое свечение. «Сатурн — 02.10.2003» «Юпитер — 10.08.2000» Дальше даты стерлись — остались только блеклые разводы, и одно название, написанное чуть ниже, почти спрятанное под стеклянной чернильницей. Аяна смахнула пыль. «Lumifacies» А ниже, неровным, поспешным почерком: p.s. но я их называю Пушинками. Аяна замерла, читая. «Невероятно редкие существа. Не имеющие классификации. Это идеально круглые шарики, размером с фундук. У них нет крыльев, ног или глаз — они просто парят в воздухе. Их тело соткано из мягкого, золотисто-медового света, который переливается, как лунный шёлк. На ощупь Пушинка напоминает прогретый солнцем зефир, но ладонь проходит сквозь них, ощущая лишь приятное тепло.» «Звуки: Когда Пушинка радуется, она издаёт звук, похожий на тихий звон разбитой радуги или шелест тысячи крошечных колокольчиков, спрятанных в облачке пыльцы. Если прислушаться, этот звук напоминает детский смех, замедленный в 10 раз. Когда они трутся друг о друга, воздух наполняется сухим, шипящим «ф-ф-ф-ух» и ароматом мёда и нагретой кожи.» «Характер: Ужасные шалуны. Любят играть, путать волосы, залетать в колокольчики и мешать читать книги. Но если ты грустишь, Пушинка прижмётся к твоей щеке, издав успокаивающий звук «з-з-з-ы-ы», похожий на мурлыканье котёнка. Тянутся к местам или существам, хранящим большое количество магии Света.» Аяна улыбнулась. Она чувствовала — та, кто писала эти строки, тоже улыбалась. Тепло разлилось по груди, смешанное с лёгкой, сладкой грустью, будто она коснулась чего-то очень далёкого и очень родного одновременно. Метка на запястье вспыхнула ярче, и стены обсерватории ответили — тихим, певучим звоном, похожим на далёкий детский смех. Аяна аккуратно сложила бумажку и убрала в карман, затем шагнула к телескопу. Она протёрла глазок рукавом и прильнула к нему — в чёрном окуляре зажглись звёзды: крупные, холодные, рассыпанные по бархатному небу пригоршнями алмазной крошки. Она оторвалась от окуляра и опустила телескоп — и замерла. За окном, из высокой травы, поднимались светлячки. Необычные. Их было много — десятки, сотни — размером с фундук, а некоторые чуть крупнее. Они парили в воздухе, переливаясь золотисто-медовым светом, и воздух наполнился тихим, певучим звоном, похожим на детский смех. Аяна рванула к двери, не веря своим глазам. Она вышла из обсерватории, и перед ней распахнулось бесконечное поле — окольцованное тёмным лесом, усыпанное ночными цветами, которые ещё не закрылись до конца. Трава здесь была высокой, влажной от росы, и из неё поднимались они. Пушинки. Золотистые, медовые, светящиеся — они жили своей жизнью в предрассветных сумерках. Несколько сфер гонялись друг за другом, оставляя за собой мерцающие шлейфы; другие медленно кружили над цветами, переливаясь тёплым, живым светом; третьи сидели в траве, пульсируя в такт невидимой мелодии. Метка на запястье Аяны вспыхнула — плотным, золотым светом, оставляя за её рукой блестящий шлейф. Голубые глаза на мгновение засветились лёгким, небесным огнём, и она тихо сказала, глядя на поляну, усыпанную сияющими существами: — Вау... Несколько Пушинок издали игривый, звенящий звук и рванули к ней. Три шарика прилетели первыми, закружив вокруг её тела, — они касались одежды, оставляя на ткани светящуюся пыльцу, и воздух наполнился сухим, шипящим «ф-ф-ф-ух». Волосы Аяны шевельнулись от неожиданного ветерка, и она зажмурилась от света и щекотки, тихо рассмеявшись: — Эй! Щекотно! Пушинки зазизикали в ответ — тихо, озорно — и к ней подлетело ещё с десяток. Они кружили, узнавая, тыкаясь в ладони, в плечи, в светло-жёлтый хвост. Одна уселась на плечо, несколько начали играть с прядями волос, путая их. А одна, крупная, яркая, коснулась её щеки — мягко, тепло, как прогретый солнцем зефир. Аяна сощурилась от ослепительного света — а когда открыла глаза, резинка для волос уже упала в траву. Она обернулась: Пушинки стянули её, издавая победные, озорные трели. Девушка наклонилась, чтобы поднять, но ещё с десяток светлячков закружились вокруг, мягко увлекая её вниз, в тёплую, пахучую траву, где уже сидели другие существа, лишь наблюдая золотыми, бесцветными глазами. Аяна подняла резинку, одела на запястье и посмотрела на Пушинок, улыбнувшись. — Ну вы и шалуны, ребята... Пушинки снова слетелись к ней — кружить, звенеть, переливаться. Аяна протянула руку, и штук пять закружились вокруг Метки, а одна, самая большая, села на ладонь, тёпло светясь. Она сидела, окружённая светом, золотой пыльцой и магическими существами, а сумерки над полем становились всё прозрачнее, пропуская первые, едва заметные проблески далёкого утра. Небо над полем слабо окрасилось в лиловые тона — сумерки понемногу таяли, но солнце ещё не встало. Пушинки продолжали кружить над травой, переливаясь золотисто-медовым светом; некоторые уселись на старый купол обсерватории, превращая его в мерцающий улей. Лика проснулась от тихого, звенящего звука за окном. Она села на матрасе, протёрла глаза — и замерла. Аяна сидела на траве в окружении десятков светящихся существ, которые кружили вокруг неё, садились на плечи, играли с волосами, а одна крупная Пушинка лежала у неё на ладони, тёпло пульсируя. Лика открыла дверь, вышла на порог и, глядя на это волшебное зрелище, тихо выдохнула: — Я, кажется, ещё сплю. Или ты завела себе армию светящихся зефирок, пока я дрыхла? Аяна повернула голову, распущенные волосы мягко легли на спину — светло-жёлтые, лоснящиеся, не тронутые резинкой. Она хихикнула, глядя на Лику сияющими глазами, и её голос прозвучал легко, с утренней хрипотцой: — Доброе утро! Береги волосы, а то эта «армия зефирок» ворует резинки и путает волосы! Аяна приподняла руки, и несколько Пушинок закружились вокруг её ладоней, левитируя над самой кожей — золотистые, тёплые, они переливались в лиловом свете сумерек. В этот момент одна Пушинка бесцеремонно уселась Лике на нос. Та чихнула — громко, от души, разгоняя золотую пыльцу в воздухе. — Апчхи! — Лика потёрла нос, сдула светящегося нахала и, зевнув, направилась обратно в обсерваторию. — Ладно, я пока умоюсь и приведу себя в порядок. А ты тут развлекайся со своими... пушистыми хулиганами. Только смотри, чтобы они тебя саму не утащили в лес! 05:00 — Лесной массив, поляна у обсерватории Кайн шагнул из тьмы на опушку леса — бесшумно, без вспышки, без единого звука. Чёрный костюм безупречен, туфли мягко ступили на влажную траву. Сумерки ещё держали землю, но на востоке, за тёмными кронами деревьев, небо начинало бледнеть — лиловая дымка понемногу таяла, уступая место первым, едва заметным проблескам зари. Он замер. Вдалеке, на вершине пологого холма, стояла обсерватория. Её старый купол, покрытый трещинами и мхом, был усыпан светом — десятки, сотни золотистых точек облепили стены, карнизы, разбитое стекло, превращая заброшенное здание в мерцающий улей. А внизу, на поляне, среди высокой травы и ночных цветов, они кружили. Пушинки. Они парили в воздухе, переливаясь тёплым, медовым светом, гонялись друг за другом, садились на цветы, взлетали роями, наполняя предрассветную тишину тихим, звенящим шелестом. И в гуще этого золотого роя, подняв руки с раскрытыми ладонями, стояла Она. Аяна. Волосы её — светло-жёлтые, лоснящиеся — были распущены, мягкими волнами лежали на спине и плечах, и Пушинки играли с ними, путая пряди, садясь на макушку, обвиваясь вокруг шеи золотистыми нитями. Она улыбалась — лёгкой, беззаботной улыбкой, и голубые глаза отражали сотни медовых огней, делая их похожими на озёра, в которые упали звёзды. Метка на её запястье светилась — плотным, золотым светом, пульсируя в такт сердцу. На её щеках, на одежде, на раскрытых ладонях лежала светящаяся пыльца — золотистая, мерцающая, живая. Кайн смотрел на неё, и мир вокруг него перестал существовать. Чёрные зрачки под гладкой кожей лица расширились, вбирая её — каждую деталь, каждый светящийся след на её коже, каждую золотую искру в её глазах. Рука его, висевшая вдоль тела, дрогнула — пальцы судорожно сжались, разжались, снова сжались, будто он пытался удержать её образ, не дать ему исчезнуть. Метка на его запястье вспыхнула. Чёрная, абсолютная, она загорелась тусклым, багровым отблеском — впервые за двенадцать часов мёртвой тишины. И вместе с ней в него хлынуло всё. Шум жизни. Стук её сердца — ровный, спокойный, но такой громкий, будто она стояла рядом. Дыхание — лёгкое, глубокое, пропитанное запахом ванили и пионов. И эмоции — радость, чистая, ослепительная, как Солнце, которого он не видел тысячи лет; лёгкость, будто она парила над землёй; смех, который он не слышал, но чувствовал каждой клеткой своего тела. ...Она... Жива... Смеётся... Светится... Среди ЭТОГО света...Среди этих жалких тварей... Кайн сделал шаг. Второй. Туфли ступали по высокой траве, но он не чувствовал её — только её, только этот ослепительный, невыносимый свет, который разрывал Тьму внутри него на части. Пушинки заметили его первыми. Они замерли на мгновение, повиснув в воздухе, а затем сорвались с места — золотая лавина, хлынувшая прочь от обсерватории, в сторону леса, подальше от чужой, подавляющей силы. Они не боялись — они знали. Свет не уживается с Тьмой. Никогда. Аяна опустила руки. Она повернула голову, распущенные волосы качнулись, и голубые глаза встретили пустоту на месте его глаз. Кайн замер в двадцати шагах от неё. Тентакли не вырывались. Тьма не клубилась. Он просто стоял, чёрный силуэт на фоне светлеющего неба, и смотрел на неё — единственный источник света, который он не мог погасить и не хотел терять. — Ты... жива, — голос прозвучал низко, глухо, почти хрипло. Не вопрос. Констатация. Итог двенадцати часов поисков, резни и пустоты. Он не сделал больше ни шага. Он ждал. Аяна видела, как лавина золотого света сорвалась с места — Пушинки хлынули прочь от обсерватории, в сторону леса, сверкая медовыми искрами в предрассветных сумерках. Метка на запястье дёрнулась — резко, тревожно, и Аяна почувствовала это. Что-то огромное, неотвратимое, родное и чужое одновременно. Она обернулась. Первый луч рассвета коснулся земли — тонкий, золотистый, он скользнул по высокой траве, по каменным ступеням обсерватории, по лицу девушки. Голубые глаза распахнулись — широко, не веря — и в них отразилась чёрная фигура на краю поляны. ...Кайн... Аяна моргнула. Она думала, что это мираж, обман усталого сознания, но он не исчезал. Стоял неподвижно, чёрный силуэт на фоне светлеющего неба, и смотрел на неё — пустотой на месте глаз, которая видела всё. ...Жива... Неужели он... Он искал меня... Она сделала шаг. Второй. Трава шуршала под кроссовками, волосы — распущенные, светлые — колыхались за спиной. Она шла к нему, не отрывая взгляда от чёрной фигуры, и в груди разгоралось что-то тёплое, большое, невыносимое. В нескольких шагах от Кайна Аяна остановилась. Она смотрела на него снизу вверх — разница в росте была огромной, непреодолимой, как пропасть между Светом и Тьмой. Губы её дрогнули, поджались — виновато, растерянно. Она отвела взгляд на мгновение, а потом снова подняла его — на пустоту, на чёрный костюм, на сжатые кулаки, которые он так и не разжал. — Кайн, — голос её прозвучал тихо, почти шепотом, — прости, я... Она замолчала, кусая губу. Светящаяся пыльца всё ещё мерцала на её щеках, на одежде, на распущенных волосах. Пушинки выглядывали из-за деревьев на опушке — золотые точки, мерцающие в утренней мгле, — не улетели, замерли в отдалении, будто наблюдая за этой встречей. — ...кажется, я не сдержала обещание. Аяна сделала шаг навстречу — мелкий, робкий, сокращая расстояние, которое всё ещё было огромным. Она подняла руку, и пальцы её — хрупкие, тёплые, ещё покрытые золотистой пыльцой — коснулись его костяшек. Большой палец почти задумчиво погладил сжатые пальцы Кайна, будто пытаясь разжать их, успокоить. — Я... скучала по тебе, — голос её прозвучал тихо, виновато, но мягко. — Хотела вернуться пораньше, но уже темнело, а мы были так далеко. И я... я не знаю, что случилось с Меткой. Она едва заметно вдохнула, подняла голову и улыбнулась — мягко, светло, будто не было двенадцати часов разлуки, будто он не стоял перед ней чёрным силуэтом на фоне рассвета, а они просто встретились утром после короткой разлуки. — Я рада, что ты пришёл. Кайн смотрел на неё сверху вниз. Чёрные зрачки под гладкой кожей лица пульсировали — нервно, голодно, вбирая каждую чёрточку её лица, каждый золотой след на её щеках, каждое движение её губ. Он чувствовал её прикосновение — пальцы на своих костяшках, тепло, которое разливалось по руке, проникало под кожу, растекалось по венам, сжигая остатки двенадцатичасовой пустоты. Метка на его запястье вспыхнула — ярко, ослепительно, багрово-чёрным светом, и он почувствовал её. Её свет. Не тот, что горел в Пушинках. Не тот, что освещал поляну. Другой. Глубокий. Тёплый. Он шёл из самой её сути, из её сердца, из её желания быть рядом, касаться, смотреть, улыбаться. Он разрывал Тьму внутри Кайна, прожигал её насквозь, и это было невыносимо — и необходимо, как воздух, которого он не вдыхал тысячи лет. ...Скучала... Рада... Пришёл... Она... рада... что я пришёл... Рука Кайна, до этого висевшая вдоль тела, дёрнулась. Пальцы сжались, разжались, снова сжались, и он — медленно, неуверенно, как будто впервые в жизни — перевернул ладонь и сомкнул её вокруг пальцев Аяны. Не сжимая. Просто держа. Тентакли не вырывались — они оставались под пиджаком, но каждый из них напрягся, застыв в хищной готовности. Нижняя челюсть Кайна окаменела, скулы заострились. Рот превратился в тонкую, зловещую линию, но глаза — чёрные зрачки под гладкой кожей — смотрели на неё с чем-то, чему он не мог дать имени. — Метка, — голос прозвучал низко, гулко, с металлической ноткой. — Я не чувствовал тебя двенадцать часов. Ничего. Только пустоту. Он сделал паузу. Пальцы его чуть сжались — не больно, но ощутимо, будто он проверял, настоящая ли она, не исчезнет ли снова. — Ты сказала «хорошо». Сказала, что вернёшься до темноты. А потом... — он замолчал, и в этой паузе было всё: двенадцать часов поисков, четыре зачищенные зоны, сотни мёртвых Альф, пустота, которая разъедала его изнутри. — Потом была тишина. Кайн не отпускал её руки. Он стоял, величественный и неподвижный, чёрный силуэт на фоне светлеющего неба, и смотрел на неё — единственную, кто заставляла его чувствовать этот невыносимый свет. — Я нашёл тебя. Аяна вздрогнула, когда он взял её руку в свою — мелкая, едва заметная дрожь пробежала по её пальцам. Метка на запястье пульсировала — золотая, тёплая, в такт сердцу, которое забилось чаще. Щёки её слегка порозовели, губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но вместо слов вырвался только тихий, сдавленный выдох: — Спасибо... Она сделала последний маленький шаг — неслышный, робкий — и прижалась к нему, пряча лицо в ткани пиджака. Вторая рука вцепилась в чёрную ткань, пальцы побелели от напряжения. Кайн замер. Её запах ударил в него — сладкий, цветочный, ванильный, смешанный с чем-то глубоким, живым, что она обычно прятала за барьером. Сейчас барьер ослаб, и феромоны Омеги — слабые, едва уловимые — коснулись его сознания, заставив чёрные зрачки под гладкой кожей расшириться, вбирая её — хрупкую, тёплую, прижатую к нему, как к единственной защите. ...Прижалась... Сама... Опять... Тентакли под пиджаком дёрнулись — судорожно, рвано, но не вырвались. Рука Кайна, сжимавшая её пальцы, напряглась — костяшки побелели, чёрные вены на запястье вздулись. Вторая рука его — свободная — медленно поднялась и замерла в воздухе над её спиной, не касаясь. Он чувствовал её тепло через ткань пиджака. Её дыхание — нервное, прерывистое — у его груди. Её пальцы, вцепившиеся в его одежду, будто она боялась, что он исчезнет. — Ты... — голос Кайна прозвучал низко, глухо, с металлической ноткой. — Опять прижимаешься. Он не убрал руку. Не оттолкнул. Не сделал шаг назад. Он стоял неподвижно, величественный и чужой в этом свете, золотая пыльца с её волос оседала на его чёрном костюме, но он не стряхивал её. — Двенадцать часов, — он не повышал тона, но каждое слово было высечено из Тьмы. — Я искал тебя двенадцать часов. Объяснений не нужно. Ты жива — этого достаточно. Рука, замершая над её спиной, наконец опустилась — тяжело, неуклюже, будто он делал это впервые в жизни. Пальцы коснулись ткани её куртки-пиджака, сжались в складку, фиксируя её на месте. Не нежно. Властно. Как хозяин, проверяющий, что его вещь вернулась в целости. Тентакли за его спиной напряглись — чёрные дуги, готовые развернуться в любой момент, защитить, уничтожить, но пока скрытые под тканью. — Больше никогда, — Кайн склонил голову, приближаясь к её макушке, и голос его стал тише, опаснее, теряя металлические нотки. — Не смей исчезать. Никогда. Обсерватория. Лика глянула в окно, застёгивая сумку — и замерла. Чёрная фигура на краю поляны, Аяна, прижавшаяся к ней... Она моргнула, затем усмехнулась и покачала головой. — Ну надо же... Нашёл-таки. И когда только успел? Пушинки выглядывали из-за стволов деревьев на опушке — золотые точки, мерцающие в утреннем свете. Они дрожали, переливались, то поднимаясь выше, то снова прячась в листве, будто не решаясь приблизиться. Некоторые кружили нервно, беспокойно, издавая тихий, тревожный звон — не игривый, как прежде, а предостерегающий. Они чувствовали Тьму. Она стояла рядом с ней, касалась её, держала её руку. Пушинки метались, не зная, что делать — спасать, предупреждать, уводить прочь от этой чёрной, подавляющей силы, которая могла погасить её одним движением. Но Аяна не боялась. Она стояла спокойно, и свет её Метки перекрывал тьму, не давая ей растекшись дальше. Аяна услышала звон — тревожный, настойчивый — и повернула голову. Она осторожно отпустила Кайна, сделала шаг в сторону, протягивая руку к светлячкам. Метка на её запястье светилась спокойным, нежным золотом — не ярким, не ослепительным, а мягким, как лунный свет. Пара самых смелых Пушинок отделились от леса, подлетели к ней и закружили вокруг её пальцев, цепляясь за них, будто пытаясь увести за собой. Они мерцали — нервно, вопросительно — и золотистый свет их то вспыхивал, то затухал, будто они пытались что-то сказать, о чём-то предупредить, но не могли. Аяна повернулась к Кайну, держа в раскрытой ладони трёх левитирующих Пушинок. Их золотисто-медовый свет мягко переливался, касаясь её пальцев, и она улыбнулась — легко, доверчиво, будто показывала ему что-то обычное, прекрасное, что должно понравиться каждому. — Милые, правда? — спросила она, чуть склонив голову. — Хочешь подержать? Кайн смотрел на Пушинок. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились, став почти невидимыми — две ледяные точки, впившиеся в золотые сферы. Они кружили над её ладонью, издавая тихий, звенящий звук, похожий на далёкий детский смех — и этот звук режет слух, вызывая глухое, древнее неприятие. ...Свет... Чистый... Липкий... Как она... НО не она... Пушинки замерли на мгновение, ощутив его взгляд. Их свечение стало нервным, рваным — то вспыхивая, то затухая, будто они пытались что-то сказать, о чём-то предупредить. Они кружили вокруг её пальцев, цепляясь за них, но Кайн не понимал их языка. Он видел только свет — раздражающий, чужой, который она держала в руках как драгоценность. Одна из Пушинок отделилась от её ладони, подлетела ближе к нему — на расстояние вытянутой руки — и замерла. Она мерцала, пульсировала, и Кайн почувствовал... беспокойство. Не своё — чужое. Оно исходило от этого светлячка, от его настойчивого, тревожного звона. ...Что... Ты видишь... Что ты знаешь... Кайн не шелохнулся. Рука его не поднялась к Пушинке, чтобы взять — останется ли она в его ладони или просочится сквозь пальцы, он не знал. Он не хотел знать. Он смотрел на Аяну — на её улыбку, на её доверчивые глаза, на Метку, которая светилась спокойным золотом, и тьма внутри него сжималась. Он уже причинял ей боль. Не раз. Не два. Каждый раз, когда терял контроль, когда ярость застилала глаза, когда её свет начинал жечь. Он видел это в их мерцании — Пушинки знали. Они чувствовали его Тьму, чувствовали, что он может сделать, и пытались предупредить её. Но она не понимала. — Нет, — голос Кайна прозвучал сухо, отрывисто. — Не надо. Он не сделал шага назад. Он просто стоял, величественный и чужой, и смотрел, как свет танцует на её ладони, а тьма внутри него пульсирует в такт её сердцу. 5:10 — Лесной массив, периметр Рейд двигался через лес бесшумно, фиолетовые глаза сканировали каждую тень, каждый просвет между тёмными стволами. Хвост за спиной застыл напряжённой дугой, не касаясь веток. Он не подходил к обсерватории — он держался на расстоянии, огибая поляну по дуге, проверяя периметр, хотя Верховный приказал ждать. ...Он сказал «жди здесь»... Но если рядом есть угрозы... Я должен убедиться... Алистер материализовался над территорией — зелёная вспышка в десятке метров над землёй, огонь из ботинок шипел, удерживая его в воздухе. Он достал миниатюрный технологичный бинокль, прижал к глазам и настроил фокус. Поляна. Обсерватория. Аяна стоит рядом с чёрной фигурой, тянет к нему руки, на ладонях что-то светится. Кайн смотрит на неё сверху вниз, не двигается, но он здесь. Он нашёл её первым. ...Опять... Обнимаются... Я прошлой ночью леса палил, тварей уничтожал, а он... Он просто пришёл и встал рядом... Алистер стиснул зубы. Ревность — острая, глупая, взрослая — полыхнула в груди, заставив огонь в ботинках вспыхнуть ярче. Он перевёл бинокль на окна обсерватории — внутри, за пыльным стеклом, мелькнул тёмный силуэт. Лика. Копается в сумке, не смотрит в их сторону. Алистер усмехнулся — криво, напряжённо — и нажал на рацию. — Арсений, приём. Девочки найдены. Обе. С ними... — он сделал паузу, глядя, как Аяна поворачивается к Кайну с какой-то светящейся штукой в руках. — ...сопровождающее лицо. Можешь выдыхать, мы забираем их через пару минут. Алистер отключился, сунул рацию в карман и, не дожидаясь ответа, сложил бинокль. Зелёная вспышка — и он исчез, переместившись вниз, в зону, где барьеры Энигмы уже глушили связь, оставляя его наедине с лесом, обсерваторией и тем, кто стоял рядом с Аяной. .... Аяна моргнула, выдохнула и тихо сказала: — Ладно... Она повернулась к Пушинкам, улыбнулась им, наклонилась ближе и прошептала: — До встречи. Надеюсь, мы с вами ещё встретимся. Она подняла руки, раскрыла ладони, давая им улететь. Пушинки закружились в последний раз — золотыми искрами, медовым светом — и поднялись в небо, к старому куполу обсерватории. Аяна перевела взгляд на Кайна. — Я пойду, заберу сумку. И Лику. Она развернулась и пошла к обсерватории, трава шуршала под кроссовками. Кайн остался стоять на месте. Чёрный силуэт на фоне светлеющего неба, руки скрещены за спиной, тентакли скрыты. Он смотрел ей вслед, не двигаясь, не произнося ни слова. Только пальцы на правой руке, сжатые за спиной, чуть дрогнули — и замерли. 05:12 — Поляна у обсерватории Рассвет медленно заливал поляну — золотистые лучи скользили по высокой траве, по каменным ступеням обсерватории, по чёрной фигуре, застывшей на краю. Верховный стоял неподвижно, руки скрещены за спиной, пустота на месте глаз устремлена на выходящих. Лика вышла первой, поправила лямку сумки и, ничуть не смущаясь, обратилась к нему: — Привет, Верховный. Ты нас телепортировать обратно собрался? Или пешком пойдём? Потому что у неё, — она кивнула на Аяну, — лёгкое того... не очень. Аяна глянула на Лику, потом перевела взгляд на рассвет — золотистые лучи уже касались верхушек деревьев, разгоняя лиловые тени. ...Интересно, а где Рейд? И что с ребятами?... Она открыла голограмму с картой на браслете, провела пальцем по мерцающим линиям и сказала тихо, с уставшей ноткой в голосе: — До выхода из этой зоны — десять километров. Идти примерно два часа. Потом город, там мы с Ликой сможем сесть на поезд — и ещё через три часа будем в городе. Кайн слушал. Десять километров. Два часа пешком. Поезд. Его фигура оставалась неподвижной, только пальцы, скрещённые за спиной, чуть сжались — костяшки побелели под гладкой кожей. Пустота на месте глаз смотрела на Аяну, на её голограмму, на её усталый голос, перечисляющий часы обратного пути. ...Два часа пешком... Поезд... Она собралась идти пешком... С этой раной в лёгком... Тьма внутри него шевельнулась — не ярость, не гнев, а глухое, скручивающее раздражение. Он не позволит. Он не для того искал её двенадцать часов, чтобы отпустить на поезд, как обычную человеческую девчонку. — Рейд. Одно слово. Низкое, гулкое, не требующее повторения. Фиолетовая вспышка разорвала утреннюю тишину поляны — и агент уже стоял на колене в высокой, влажной траве. Голова склонена, хвост скрыт под плащом, поза — идеальное подчинение. Трава скрыла его почти целиком — только тёмная макушка и край плаща виднелись над зелёным морем. Аяна опустила руку с голограммой, глядя на Рейда, утопающего в зелени на колене. Макушка его торчала из травы, будто он решил спрятаться и не рассчитал глубину. Лика толкнула её локтем, тихо хихикнув. Аяна порозовела, поджала губы и прикрыла рот рукой, стараясь не рассмеяться. Лика склонилась к её уху и прошептала, едва сдерживая смех: — Прямо цветочек из травы выглянул. Фиолетовый такой... Кайн не повернул головы. Его взгляд — абсолютная пустота — оставался устремлённым на Аяну. — Ты поедешь с ней. В город. Проследишь, чтобы добралась без приключений. Голос его не терпел возражений. Приказ. Рейд поднял голову ровно настолько, чтобы кивнуть. — Исполню, Верховный. Аяна услышала фразу про цветочек, и плечи её затряслись от едва сдерживаемого смеха. Она издала тихое, сдавленное хихиканье, прикрывая рот ладонью. Лика, тоже хихикая, присела на корточки прямо рядом с Рейдом в высокой траве — из зелёного моря выглядывали только её тёмные волосы и макушка Рейда. Две головы, торчащие из травы, смотрелись настолько абсурдно, что Аяна прикусила губу, чтобы не рассмеяться громче. Лика, не обращая внимания на застывшего в отдалении Верховного, повернулась к агенту и с улыбкой сказала: — Рейд, ты в траве как экспонат. Спрятался, называется. Теперь мы тут все — цветочная поляна. Ты фиолетовый, я чёрная, Аяна — золотая. Лика захихикала громче, уже не прикрывая рот, и откинулась назад, чуть не упав в траву. Рейд замер на колене, не поднимая головы. Фиолетовые глаза смотрели в землю, хвост под плащом застыл каменной дугой. Он не мог двигаться — не в присутствии Верховного, который стоял в нескольких метрах и слышал каждое слово. ...Дерево... Цветок... Они смеются... Надо мной... Над НИМ... Но Лика не обращала внимания. Она смеялась, сидя в траве, и Аяна прикрывала рот рукой, и их смех — лёгкий, живой — разрывал утреннюю тишину поляны. Рейд не заметил, как по прожилкам хвоста пробежала лёгкая, едва уловимая волна фиолетового света — не яркая, не тревожная, а тёплая, почти неосознанная. Хвост чуть дрогнул, кончик приподнялся над травой, будто отросток жил своей жизнью, не слушаясь приказов. ...Они... смеются... И я... Я тоже... хочу... Рейд не поднял головы. Но уголок его губ чуть дрогнул — первое движение за последние минуты, которое он не смог подавить. Кайн стоял в нескольких метрах, чёрная фигура на фоне светлеющего неба, и слышал всё. Смех Аяны — тихий, сдавленный, прорывающийся сквозь ладонь, которой она прикрывала рот. Хихиканье Лики, её шёпот про «цветочную поляну». И её голос — не подумав, легко, будто они были не в заброшенной зоне, будто он не стоял в двух шагах, сжимая кулаки за спиной. ...Самый большой и красивый цветок... Дерево... Из-за тентаклей... Чёрные зрачки под гладкой кожей лица дрогнули — широко, неконтролируемо распахнулись, вбирая её образ, её улыбку, её смеющиеся глаза, в которых плясали золотые блики рассвета. ...Она... назвала меня... красивым... И тентакли... Она сравнила их с ветками дерева... Не с оружием... Не с угрозой... С ветками... Тентакли под пиджаком напряглись — тяжёлые, мощные плети, готовые вырваться, но Кайн сдержал их. Только кончики чуть высунулись из прорезей, напряжённо подрагивая, будто сами пытались рассмотреть ту, кто говорил о них как о чём-то обычном, прекрасном. Метка на запястье вспыхнула — чёрная, глубокая, она впитала её свет и отразила его обратно, заставив сердце Кайна пропустить удар. ...Смеётся... Радуется... И этот свет... Он жжёт... Но я... Я не хочу, чтобы он гас... Кайн чувствовал её. Смех — лёгкий, как дуновение ветра, радость — ослепительная, как Солнце, которое он ненавидел. Скрытое восхищение — тёплое, неуклюжее, направленное на него, на его тентакли, на его тьму, которую она называла «ветками». И этот свет — её свет — врезался в грудь Кайна с физической, осязаемой силой. Как удар клинка. Как ожог. Как холод, от которого перехватывает дыхание. Он не мог выносить его — и не мог отвести взгляд. — Цветок, — голос Верховного прозвучал низко, гулко, разрезая утреннюю тишину. Не вопрос. Констатация. Он повернул голову к Аяне, пустота на месте глаз смотрела на неё с чем-то, что нельзя было прочитать. — Дерево. Он сделал паузу. Тентакли под пиджаком дёрнулись — коротко, резко, будто он проверял, здесь ли они, не сбежали ли от таких сравнений. — Ты первая, кто сравнил мои тентакли с ветками, — Кайн не повышал тона, но каждое слово было высечено из Тьмы, тяжёлое, как камень. — Обычно их называют щупальцами монстра. Он снова замолчал. Рука его, скрещённая за спиной, дрогнула — пальцы сжались, разжались, сжались снова. ...Она не боится... Никогда не боялась... Смеётся... Шутит... И я... Я позволяю... Лика встала, отряхивая траву с джинсов, и что-то тихо забормотала себе под нос — не то жалобу на мокрую росу, не то комментарий о «цветочной поляне», которая вот-вот останется без главного экспоната. Она отошла в сторону, делая вид, что её тут нет. Кайн перевёл пустоту на месте глаз на Аяну. — Рейд сопроводит тебя в город, — голос его прозвучал низко, ровно, как приговор, не терпящий возражений. — Не смей больше исчезать. Он не ждал ответа. Аяна улыбнулась — мягко, светло, будто не было двенадцати часов разлуки, будто он не стоял перед ней чёрным силуэтом, готовым раствориться в рассвете. — До встречи, Кайн. Она подошла ближе, робко коснулась его ладони — кончиками пальцев, невесомо, будто боялась, что он исчезнет, если надавить сильнее. И подняла голову, глядя ему прямо в пустоту — но она видела. В свете рассвета, когда золотистые лучи падали на гладкую кожу его лица, Аяна видела чёрные зрачки под ней. Глубокие. Живые. Его глаза. Кайн застыл. Снова «до встречи». Прощание, которое она бросала ему так легко, будто они были просто людьми, у которых есть завтра. Он никогда не слышал этих слов — «доброе утро», «до встречи», «спокойной ночи». Никто не желал ему хорошего дня. Никто не говорил, что будет скучать. Только она. Метка на запястье вспыхнула — чёрная, абсолютная, она впитала её прикосновение, её тепло, её шёпот. Тентакли под пиджаком дёрнулись — не вырываясь, а судорожно, будто сама Тьма внутри него сжалась, не зная, как ответить на эту невыносимую, светлую боль. ...До встречи... Она сказала «до встречи»... Будто уверена... Что она будет... Кайн не ответил. Он не умел. Он стоял, величественный и чужой, и смотрел на неё сверху вниз — на её пальцы на своей ладони, на её улыбку, на её глаза, которые видели его таким, каким никто не видел. А затем пространство вокруг него дрогнуло. Тьма сомкнулась — без вспышки, без звука, просто чёрная пелена на миг закрыла его силуэт, и когда она рассеялась, его уже не было. Только лёгкий холод в воздухе и мятая трава на том месте, где он стоял. 05:15 Рейд резко поднялся с колена — так быстро, будто трава под ним обожглась. Хвост, до этого скрытый под плащом, вырвался наружу, извиваясь и светясь, как праздничная гирлянда — фиолетовые прожилки пульсировали в нервном, рваном ритме. Глаза агента расширились, зрачки заметались, вбирая Лику, Аяну, пустое место, где только что стоял Верховный. — Вы... — голос Рейда сорвался на хрип, непротокольный, почти человеческий. — Вы назвали Верховного... деревом. Самым большим на поляне. Вы обе — сумасшедшие. Надеюсь, вы это понимаете. Хвост за спиной продолжал метаться, фиолетовое свечение то вспыхивало, то затухало, будто отросток никак не мог поверить в услышанное. — Он мог... — Рейд замолчал, подбирая слова, и провёл рукой по лицу — не касаясь, просто нависая над переносицей. — Он мог стереть эту поляну. Вместе с нами. А вы... вы смеялись. Называли его цветком. Он выдохнул, и хвост наконец начал успокаиваться — плавные, широкие дуги сменились лёгким, едва заметным подрагиванием кончика. — Я... не знаю, как вы это делаете. Но если вы когда-нибудь повторите «дерево» или «цветок» в его присутствии, я телепортируюсь. В другой город. Аяна упёрла руки в бока и шутливо прищурилась. — А кто же нас защищать тогда будет? Ты пятого числа клинок против своего же Повелителя поднял, если не помнишь. Хорошо, что он забыл... или проигнорировал. Рейд замер. Хвост за спиной дёрнулся — коротко, резко, будто от удара током. Фиолетовые глаза расширились, зрачки заметались, вбирая её улыбку, её насмешливый тон, её руки на боках. ...Он не забыл...Просто сделал вид... — Та ситуация была... другой, — голос агента прозвучал глухо, с едва уловимой ноткой, похожей на обиду. — Там была прямая угроза. А сейчас... сейчас ты сама себя травишь ядом. И меня заодно. Аяна заметила что-то в Рейде — напряжение, застывшую складку между бровей, хвост, который всё ещё нервно подрагивал. Она подошла ближе, легко обняла агента — быстро, по-дружески, — и посмотрела на него снизу вверх, улыбаясь. — Ну не обижайся. Мы по тебе тоже скучали. Она чуть склонила голову. — А вдруг шутка ему когда-нибудь понравится и он улыбнётся? А ты будешь свидетелем. Лика в это время рылась в сумке, достала какую-то конфету, сунула в рот и, жуя, добавила с ленивой ухмылкой: — И на свадьбе тоже! С хвостом, перевязанным ленточками. Я даже знаю, кто будет ведущим — Арсений, с его лицом «я здесь самый умный и это всё происходит не со мной». Или Алистер — он устроит фейерверк, а заодно спалит полгорода. Но будет весело. Аяна резко повернулась к ней, щёки вспыхнули ярким румянцем. — Лика! — шикнула она, но голос сорвался на сдавленный смешок. Рейд замер, не разжимая объятий. Хвост за спиной замедлил движение, фиолетовые прожилки пульсировали ровнее, спокойнее. Глаза его — расширенные, с мелькающими в глубине тёплыми искрами — смотрели на Аяну сверху вниз, на её красные щёки, на её смущённую улыбку. ...Свадьба... Ленточки... Арсений... Алистер... Он знал, что Лика шутит. Вроде. Но он также помнил, как Алистер в прошлый раз пошутил про женитьбу в присутствии Верховного. И чем это закончилось. Где-то в лесу, за опушкой, поднялся маленький столб дыма — тонкий, серый, едва заметный на фоне светлеющего неба. Рейд бросил взгляд в ту сторону, но не подал виду. Пожар потушат. Позже. — Я... сохраню это в тайне, — голос агента прозвучал тихо, с едва уловимой ноткой, похожей на обречённость. — Потому что если Верховный узнает о «свадьбе» и «ленточках», я не успею телепортироваться. Взрыв будет мгновенным. Алистер материализовался неподалёку с зелёной вспышкой — отряхнул ладони, ухмыляясь во весь рот. Светлые волосы растрепаны, на плече пятно копоти, но вид довольный. — Подпалил пару бет неподалёку, — голос его звучал хрипловато, с ленцой. — Нечего шнырять в тени, пока люди делом заняты. Он перевёл взгляд на Аяну, которая держала Рейда за плечо, и брови чуть дёрнулись. Ревность — быстрая, колючая — мелькнула в серо-голубых глазах, но он не подал виду. — Ну-ну, — протянул Алистер, усмехнувшись, и крутанул пальцем. Под травой засветился зелёный круг с бегущими рунами — ветер взметнул волосы Лики, закружил сухие травинки. — Ты, сладкая моя, отправляешься прямым рейсом домой, — Алистер кивнул Лике. — Аяну я сам доставлю. Не переживай, доставлю в целости. Ну... почти. Аяна отпустила Рейда, улыбнулась Алистеру, но в её голосе чувствовалась лёгкая неловкость. — Братец? Ты откуда тут? Лика поправила лямку сумки и, бросив на Аяну быстрый взгляд, махнула рукой. — Ладно, солнышко, потом расскажешь. Не скучай без меня. Зелёная вспышка поглотила её фигуру, и через секунду на траве остался только светящийся круг, медленно угасающий в утренней мгле. Алистер шагнул к Аяне, усмехнувшись краем губ. — Так, солнце моё русоволосое, — голос его звучал хрипловато, с привычной ленцой, — пеший туризм отменяется. Ты у меня первым классом полетишь. Он взял её за руку, потянул на себя и обвил талию. Аяна только и успела, что издать удивлённое: — А? — Сорок пять минут — и ты дома, — пояснил Алистер, перехватывая её удобнее, беря на руки, будто она весила не больше пустой сумки. — А не пять часов по лесам тащиться. Аяна покраснела до ушей, голубые глаза распахнулись, зрачки расширились от смущения и лёгкой паники. Она вцепилась в него, чувствуя, как под ногами у Алистера вспыхнул огонь — жёлто-рыжие языки лизнули траву, подпалив края круга. Метка на её запястье замерцала ярко, нервно. — Алистер! — выдохнула она, когда он оторвался от земли, паря в паре метров над поляной. — Подожди! А как же Рейд? Алистер бросил взгляд на агента, застывшего на краю поляны, и усмехнулся. — Рейд, — он кивнул, — догоняй. Не маленький. Рейд смотрел, как Алистер поднимается в воздух с Аяной на руках. Хвост за спиной взметнулся острой, напряжённой дугой — фиолетовые прожилки вспыхнули ярко, нервно, заливая траву вокруг пульсирующим светом. Глаза агента сузились, зрачки сжались в хищные точки. — Алистер, — голос Рейда прозвучал низко, с металлической ноткой, которой в нём почти не бывало. — Если Верховный узнает, что ты нёс её на руках... он не спросит, сколько времени ты сэкономил. Он сделал шаг вперёд, хвост дёрнулся — коротко, рвано. — Я догоню. Телепортом. И буду следить. Снизу. Алистер поднялся выше — огонь из ботинок загудел ровнее, устойчивее. Он усмехнулся, глядя на Рейда сверху вниз. — Давай, догоняй, — голос его звучал хрипло, с вызовом. — Восемьсот пятьдесят километров в час. Девять тысяч метров над землёй. Если разглядишь. Глаза Аяны округлились. ...Что?.. Погодите... сколько?.. Он что, самолёт?!.. Она прошептала тихо, хрипло, с едва уловимой неуверенностью: — Алистер? Ты же шутишь?.. Вокруг них начала сгущаться едва заметная жёлтая аура — тёплая, прозрачная, она обволакивала Аяну и Алистера, защищая от ветра, от высоты, от всего, что могло причинить боль. Алистер коротко усмехнулся. — Нет. Аяна посмотрела на Рейда. Хвост его застыл каменной дугой, фиолетовые глаза — расширенные, нервные — впились в неё. ...Я должна что-то сказать... Она глубоко вдохнула. — Рейд. Всё будет хорошо. Через сорок минут будем дома. Аяна улыбнулась — настолько уверенно, насколько могла сейчас. Рейд замер. Хвост дёрнулся — коротко, судорожно — и безвольно опустился, коснувшись травы. Глаза его сузились, зрачки заметались, вбирая её улыбку, её голос, её пальцы, вцепившиеся в плечо Алистера. ...Сорок минут... Она будет на высоте девять тысяч метров... Если аура не выдержит... — Сорок минут, — голос агента прозвучал глухо, почти неслышно. — Я буду ждать. Алистер рванул вверх, оставляя за собой жёлтый шлейф огня — тёмная точка быстро таяла в светлеющем небе. Рейд исчез с фиолетовой вспышкой, и поляна опустела. 05:30 — Девять тысяч метров над землёй Алистер летел ровным маршрутом — напрямик, разрезая холодные слои атмосферы. Он сменил положение: теперь он двигался задом наперёд, держа Аяну так, что она почти лежала на его груди. Сферическая аура — жёлтая, прозрачная, пульсирующая в такт его сердцу — окутывала их, гася перегрузки, ветер, гром, превращая полёт в нечто похожее на спокойную кабину истребителя. Восемьсот пятьдесят километров в час не ощущались — если не смотреть вниз. Аяна смотрела. Земля внизу проносилась размытой лентой — леса, поля, реки, города, всё смешалось в пёструю, бегущую палитру. Она чувствовала его ауру — альфийскую, с запахом костра и горьковатого дыма — и тепло, почти жар, исходящий от его тела. Из рации, прикреплённой к плечу Алистера, раздался раздражённый голос Арсения: — Алистер, ты идиот. Несанкционированный полёт на скорости восемьсот пятьдесят километров в час? Если вас увидят радары Комиссии, я не буду тебя вытаскивать. Понял? Не буду. Алистер усмехнулся, не сбавляя скорости. — Не увидят, Очкарик. Расслабься. Он всё ещё держал руки на её талии — крепко, но не больно, фиксируя её в золотистой сфере ауры. Аяна слегка порозовела, отвела взгляд в сторону — и внизу, далеко под ними, мелькнуло несколько фиолетовых вспышек. Рейд. Перемещался следом, не отставая. Она тихо сказала, не глядя на Алистера: — Спасибо. За то что помогаешь... И за то что рядом. Но я... я не понимаю почему. Я не заслужила такого. Аяна моргнула, опустила взгляд на мех его накидки, невесомо погладила его пальцами, задумавшись о чём-то своём. Алистер слушал, и внутри него что-то сжалось. Сладкие феромоны — ваниль, пионы, бергамот — ударили в сознание с новой силой, смешиваясь с его собственным запахом костра и дыма. Она была так близко — ближе, чем за последние дни. Её дыхание касалось его шеи, её пальцы гладили мех накидки, её голос — тихий, неуверенный — резал по живому. ...Не заслужила... Она... Она говорит, что НЕ ЗАСЛУЖИЛА... Альфийские инстинкты всколыхнулись в нём — древние, глухие, требующие защищать, оберегать, не отпускать. Он чувствовал её хрупкость, её тепло, её доверие, которое она отдавала так легко, даже не понимая, насколько он готов за неё рвать глотки. — Не заслужила? — голос Алистера прозвучал хрипло, почти зло, но злость была направлена не на неё. — Ты единственная, кто заслужил. Не смей говорить иначе. Он чуть крепче сжал её талию — не больно, просто фиксируя, чтобы она не отстранилась. — Я рядом, потому что хочу. Всё. Без причин. .... В цитадели чёрная фигура застыла перед голограммами в недавно восстановленном зале. Верховный просматривал отчёты агентов, когда Метка на запястье дёрнулась — резко, ослепительно, выплёскивая в сознание знакомую волну тепла и света. Барьер пал. Связь вернулась. Кайн замер. Чёрные зрачки под гладкой кожей расширились, вбирая пустое пространство перед собой, но он видел не стены цитадели. Он чувствовал её. Ветер на огромной высоте. Холод, который не достигал её тела — чужая аура, плотная, жёлтая, окутывала её со всех сторон. Чьи-то руки на её талии — близко, слишком близко, пальцы сжимают ткань, фиксируя её на месте. Она прильнула к кому-то, тела соприкасаются, она почти лежит на чужой груди. ...Кто... ДЕРЗАЕТ... Тьма внутри него взорвалась. Тентакли вырвались из-под пиджака с хлёстким, рвущим тишину звуком, их заострённые концы заметались в воздухе, яростно рассекая пространство. Челюсти сжались, белая кожа на скулах натянулась до предела. Он чувствовал её — смущение, лёгкое, неловкое, но не отвращение. Безопасность — она чувствовала себя в безопасности в чужих руках. Нежность — она гладила что-то, задумавшись, пальцы её двигались медленно, рассеянно. ...Она... гладит... КОГО-ТО... Позволяет держать себя... Прижимается... Кайн резко развернулся, тентакли взметнулись за спиной бешеным веером. Он не знал, кто это — но он уже ненавидел этого кого-то всей своей древней, чёрной сущностью. Метка пылала, передавая отголоски адреналина — след недавнего волнения, страха? — и её свет, ослепительный, невыносимый, бил в него, как физическая боль, заставляя тьму сжиматься и пульсировать в яростном, голодном ритме. Он приглушил связь — резко, грубо, оставляя только ниточку ощущений, чтобы не сойти с ума. Но даже этой ниточки хватало, чтобы он знал: кто-то держит её. Кто-то касается её. Кто-то — не он. — Кто, — прошептал Верховный в темноту зала, и в этом шёпоте было сокрушительное обещание смерти. Он резко развернулся к пустоте зала, тентакли за спиной застыли в напряжённых, хищных дугах. — Рейд. Доклад. Голос Верховного прозвучал низко, гулко, не терпящим возражений. 05:35 Рейд застыл на вершине скального выступа, в сотне метров над землёй. Нечеловеческое зрение позволяло видеть яркую, жёлтую комету, рассекающую предрассветное небо — Алистер с Аяной на руках, окутанные сферической аурой. Хвост агента приподнялся, фиолетовые прожилки светились тепло, ровно, без привычной настороженности. Он перемещался рывками — то обгоняя их, застывая на очередной возвышенности, то отставая, проверяя периметр. Аяна смотрела вниз. Она улыбалась — иногда, когда замечала фиолетовые вспышки его телепортов, махала рукой, и её улыбка была лёгкой, почти беззаботной. Всё шло гладко. Почти. Импульс приказа вонзился в сознание агента — острый, сокрушительный, не терпящий промедления. Хвост Рейда дёрнулся, фиолетовые прожилки вспыхнули ярко, нервно, заливая скалу пульсирующим светом. Глаза расширились, зрачки заметались. ...Верховный... ЗАМЕТИЛ... Я знал... Знал, что так будет... Он исчез в фиолетовой вспышке, не дожидаясь повторения. --- Цитадель встретила его гулкой тишиной восстановленных стен. Рейд опустился на одно колено, голова склонена, хвост скрыт под плащом, поза — идеальная, протокольная. — Верховный. Доклад. В 05:15 на поляне у обсерватории появился Алистер. Он активировал телепортационный круг и отправил Лику в город. Затем предложил доставить Аяну своим способом — полёт на высоте девяти тысяч метров со скоростью восемьсот пятьдесят километров в час. Сорок пять минут вместо пяти часов с пересадками. Я сопровождал их по земле, контролируя периметр. До прибытия в город осталось двадцать пять минут. Аяна не пострадала. Визуальный контакт поддерживался постоянно. Он перевёл дыхание. — Алистер действовал в интересах скорости и безопасности цели. Риски были минимальны — его аура защищает от перегрузок. Я не стал вмешиваться, так как его метод... эффективнее. Кайн слушал. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились в ледяные, бешеные щели. Тентакли за спиной, до этого застывшие в напряжённых дугах, начали медленно, угрожающе извиваться — их движения стали широкими, хищными, будто плоть Тьмы готовилась к броску. ...Алистер... ДЕВЯТЬ тысяч метров... Руки на её талии... Она прижималась к нему... Верховный сделал шаг вперёд. Один. Туфли бесшумно ступили на чёрный камень, но давление в зале выросло мгновенно — воздух стал тяжёлым, вязким, невыносимым. Рука его, скрещённая за спиной, сжалась в кулак — костяшки побелели, пальцы впились в ладонь с нечеловеческой силой. — Он держал её, — голос Кайна прозвучал низко, гулко, без единой эмоции — но эта пустота была страшнее любого крика. — Девять тысяч метров. Руки на талии. Она прижималась к нему. Он не спрашивал. Он констатировал. Тентакли за спиной взметнулись — рваный, судорожный спазм, два отростка вонзились в стену справа и слева от Рейда, не задевая его, но сокрушая камень в крошку. Третий обвил собственное предплечье Кайна, сжимаясь, будто он пытался сдержать бурю, готовую вырваться наружу. ... СНОВА... В прошлый раз он обнимал её... А сейчас... Сейчас ОН ПРИЖИМАЛ К СЕБЕ... — «Эффективнее», — повторил Верховный, и это слово прозвучало как плевок. — Ты называешь «эффективнее» то, что он нёс её на руках, как... Он не договорил. Рот его превратился в тонкую, беспощадную линию — не оскал, но что-то более опасное, сдержанное, готовое сорваться. Метка на запястье вспыхнула — чёрная, пульсирующая, она отражала бурю внутри него. Он чувствовал её до сих пор — тепло чужой ауры, смущение, которое она испытывала там, на высоте, нежность, с которой она гладила мех накидки. ...Она гладила ЕГО... Позволяла держать себя... И он... ОН НЁС ЕЁ... — Двадцать пять минут, — голос Кайна стал тише, но опаснее — шипящий, леденящий шёпот, от которого кровь стынет в жилах. — Когда она прибудет в город, ты встретишь её. И передашь... Он замолчал. Тентакли медленно втянулись, оставляя в стенах глубокие, рваные борозды. — ...что я жду её дома. 05:45 — Девять тысяч метров над землёй Аяна смотрела вниз, туда, где за зелёными массивами лесов тянулись чёрные территории — километры выжженной, мёртвой земли, усеянные тёмными пятнами пожарищ. Она нахмурилась, прижалась ближе к Алистеру и тихо спросила: — Алистер... это что? Там же такого не было... Алистер перевёл взгляд туда же, вниз, и серо-голубые глаза его сузились. Он помолчал, подбирая слова, потом усмехнулся — криво, напряжённо. — Это, солнце моё, твой Верховный развлекался, пока мы по лесам бегали. Четыре зоны зачистил за ночь. В одиночку. Он покачал головой. — Не знаю, искал он тебя так или просто выпускал пар. Но то, что это увидят — даже не сомневайся. Демонстрация силы — теперь его почерк. Чтобы все знали, кто тут хозяин. Аяна возмущённо повела плечом, снова глядя на чёрные земли. — Кошмар. Мы значит его скрываем, а он... он даже не прячется! На него и так объявили охоту! А я... Она слегка приподнялась в руках Алистера, и голос её стал тише, с едва уловимой горечью. — ...даже если я что-то попытаюсь сказать, он же не слушает. Аяна, передразнивая Кайна, добавила: — «Энигма — муравейник». Она устало вздохнула, снова глядя на чёрные земли, и задумчиво проговорила: — Но поверить, что он сделал это в одиночку... мне сложно. Хотя... Она замолчала, вспомнив новости — и старые видения, обрывки кровавой бойни, которые Метка швырнула в её сознание несколько дней назад. Аяна упала щекой на плечо Алистера, прямо в мех накидки, рядом с его лицом. Глаза её прикрылись, золотистая пыльца всё ещё мерцала на её ресницах. Алистер слушал, не перебивая. Серо-голубые глаза смотрели на чёрные земли внизу, на километры выжженной пустоши, которые Верховный оставил за ночь. Он усмехнулся — криво, безрадостно — и покачал головой. — Кошмар, говоришь? — голос его прозвучал хрипло, с горькой ноткой. — Это не кошмар, солнце моё. Это демонстрация. Он показал всем, что он здесь. И если Энигма узнает, что он ещё и с тобой связан... Он замолчал, проводя рукой по лицу. — Тот Аврора — древний, как мир. А Кайн... Кайн такой же. Гордый. Самоуверенный. Думает, что его тьма всё сметёт. Но против спецотряда у него не больше шансов, чем у Совы. Алистер перевёл взгляд на Аяну, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, беспокойное. — А этот Красный Туман — обездвижил его своим туманом несколько дней назад. Если бы мы не подоспели...не знаю. Он не договорил. — Ты его скрываешь, прячешь от Энигмы, а он... он выжигает зоны к чёртовой матери. И даже не прячется. «Муравейник», — передразнил Алистер, и голос его стал злее. — Да этот «муравейник» сожрёт его, если узнает, где он. И тебя за компанию. Охотник вздохнул, сбавляя скорость, и добавил тише: — Ты права. Такие не слушают. Никого. Никогда. Но пока он тебя защищает — я буду молчать. Тронет — и мне плевать на его титулы. Сожгу. Аянины глаза расширились. Она подняла голову, посмотрела на Алистера снизу вверх и тихо сказала: — Не нужно. Он хороший... просто... Она отвела взгляд. — ...характер сложный. Аяна снова посмотрела на Алистера, и в её голосе появилась мягкая теплота: — Но спасибо. Мне приятно. Алистер фыркнул — коротко, недоверчиво, но уголок его губ дрогнул вверх. Он сжал её талию чуть крепче — не больно, а будто проверяя, что она не исчезнет. — Сестрёнка, — голос его прозвучал хрипло, почти недовольно, — ты дружишь со всем, что движется. С тентаклями, с совами, с фиолетовыми хвостами... И с пироманьяками заодно. Внизу, далеко под ними, раздались фиолетовые вспышки — Рейд продолжал следить, не отставая. Алистер перевёл взгляд в сторону, на серебристую точку, стремительно приближающуюся с востока. Пассажирский самолёт тянул по небу белый след, направляясь к далёкому городу. — О, смотри, — он кивнул в ту сторону, меняя тон на более лёгкий. — Нас догоняют. Хотя куда нам, аристократам, до реактивной гражданской авиации. 06:00 — Окраина города, лес у дома Аяны Алистер приземлился в лесу, в семидесяти метрах от её дома — бесшумно, жёлтая аура погасла, едва его ноги коснулись мягкой земли. Он осторожно опустил Аяну, не разжимая рук на её талии. Рейд застыл под деревом в трёх метрах — молча, напряжённый, хвост скрыт под плащом, фиолетовые глаза впились в Алистера. — Всё, сестрёнка, — голос Алистера прозвучал хрипло, с привычной ленцой. — Привезли в целости. Дальше сама? Из рации на плече Алистера раздался рваный, раздражённый голос Арсения, перекрываемый помехами: — Алистер, ты ёбаный пироманьяк! Твою «комету» люди на пассажирском самолёте заметили! У меня сейчас крыша поедет вместе с отчётами в КБиЗ! Живо топаешь к отряду ликвидации последствий — у тебя пятнадцать минут до их посадки! Я не шучу, придурок! Алистер поморщился, почесал затылок и, не выключая рацию, буркнул в ответ: — Иду, иду. Не кипятись, Очкарик. .... За несколько минут до Кайн стоял у голограмм в цитадели, но не видел их. Чёрные зрачки под гладкой кожей были устремлены в пустоту, пальцы сжаты за спиной так, что костяшки побелели. Тентакли напряжённо подрагивали под пиджаком, готовые вырваться. Рейд материализовался с фиолетовой вспышкой, мгновенно опускаясь на одно колено. Голова склонена, хвост скрыт, голос — чёткий, протокольный. — Верховный. Аяна в городе. Алистер доставил её в лес у дома — в семидесяти метрах от входа. Она не пострадала. Я прибыл с докладом. Кайн не ответил. Пространство вокруг него дрогнуло — тьма сомкнулась, и он исчез, не произнеся ни слова. .... Аяна неловко улыбнулась Алистеру, поправляя лямку рюкзака. — Удачи, братец. Алистер кивнул, усмехнувшись краем губ, и его голос прозвучал хрипло, почти небрежно: — Береги себя, сестрёнка. Яркая зелёная вспышка поглотила его фигуру, и через секунду на траве остался только светящийся круг, медленно угасающий в утреннем свете. Аяна заплела волосы в хвост, привычным движением стянув их резинкой, и повернулась к Рейду. Она сделала несколько шагов навстречу, придерживая лямку рюкзака, и остановилась в метре от него. Рейд застыл под деревом, фиолетовые глаза — расширенные, с беспокойным, пульсирующим свечением — впились в неё. Хвост был скрыт под плащом, прижат к позвоночнику, и только лёгкое нервное мерцание прожилок выдавало напряжение, скрутившее его изнутри. Он знал, что Верховный в ярости — он видел его в цитадели, чувствовал давление тьмы, готовой выплеснуться. И он знал, что Кайн уже там, в её доме, ждёт. ...Она не знает... Не ожидает... А он там... В её спальне... Или в гостиной... Я должен сказать... — Аяна, — голос агента прозвучал тихо, напряжённо, с ноткой, похожей на предостережение. — Верховный в твоём доме. Он приказал передать... что ждёт тебя. Рейд сделал шаг в сторону, освобождая дорогу, и фиолетовые глаза его вспыхнули ярче, заливая пространство вокруг нервным, пульсирующим светом — не от страха, от тревоги, которую он не мог скрыть. — Он знает, что тебя нёс Алистер. И он... не в настроении. Девушка сделала шаг к полянке, ведущей к внутреннему двору дома, и замерла, глядя на Рейда расширенными лазуритовыми глазами. ...Он в моём доме сейчас? И не в настроении? Знает... Её внутри кольнуло что-то похожее на вину — острое, неприятное, будто она предала Кайна. Хотя она не делала этого — они друг другу никто, а Алистер вообще-то её близкий. Она посмотрела на агента, задержала взгляд на его фиолетовых глазах и тихо сказала: — Я поняла. Спасибо. Амеретин кивнул, не отводя взгляда. Хвост под плащом напряжённо замер, фиолетовые прожилки пульсировали нервно, рвано. — Он всё помнит, — голос Рейда прозвучал тихо, напряжённо, с ноткой предостережения. — Будь осторожна. 06:01 — Внутренний двор дома Аяны Рейд растворился в тени деревьев — фиолетовые глаза ещё мгновение провожали её фигуру, а затем агент исчез без звука, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание в утреннем воздухе. Аяна шла по поляне к дому, трава мягко шуршала под кроссовками, золотистые лучи рассвета скользили по её плечам, по хвосту, по лицу. Она слегка свела брови, глянув на светлеющее небо, и губы её чуть дрогнули. ...И почему именно сейчас. Я просто хочу принять душ, а лучше ванну. И лечь спать. Мы не виделись всего пятьдесят минут, наверно... Она громко вздохнула, решительно направляясь к двери внутреннего двора, и коснулась ручки. Пальцы замерли на холодном металле на несколько секунд — она колебалась, вспоминая тот день, хруст, когда он сжимал её. ...В тот день... я думала, что он убьёт меня... но он остановился... Глаза её дрогнули. Рука её сжала ручку, пальцы на мгновение напряглись, и рана в груди кольнула — напоминание, острое, быстрое, тут же утихшее. Аяна открыла дверь. Внутри было темно. Шторы задернуты, свет не горит. Только слабый, серебристый свет рассвета пробивается сквозь щели, выхватывая из полумрака очертания мебели — диваны, стеклянный столик, чёрную фигуру у окна. Кайн стоял спиной к ней, руки скрещены за спиной, тентакли скрыты. Он не обернулся. Тишина была густой, тяжёлой, как перед грозой. Аяна замерла на пороге, чувствуя, как Метка на запястье начинает пульсировать — сильнее, тревожнее, будто предупреждая. Аяна прошла вперёд, положила рюкзак у стены и прикрыла за собой дверь. — Кайн... Кайн стоял у окна спиной к ней. Чёрная фигура не шелохнулась — только пальцы, скрещённые за спиной, сжались, костяшки побелели. Тентакли под пиджаком напряжённо замерли, не выдавая себя ни движением. Тишина стала вязкой, тяжёлой. Он медленно повернулся. Пустота на месте глаз смотрела на неё — не яростно, не требовательно, а с чем-то леденящим, выжидающим. Нижняя челюсть окаменела, скулы заострились. Рот превратился в тонкую линию. ...Пришла... С чужими руками на талии... С чужим запахом на одежде... — Сорок семь минут, — голос Кайна прозвучал тихо, почти спокойно, но это спокойствие было страшнее крика. — Ты отсутствовала. А я чувствовал чужие руки на тебе всё это время. Он сделал шаг вперёд. Туфли бесшумно ступили на пол, но давление в комнате выросло мгновенно. — Алистер нёс тебя. На руках. — он замолчал, челюсти сжались. — Высоко. Долго. Близко. Аяна не отвела взгляда. Губы её чуть поджались, пальцы сжались в кулаки. ...Отсутствовала? Как будто я у него дома... Она выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Да. И что? От неё веяло слабо, почти неслышно — её собственным сладким запахом, смешанным с чужим, дымным, альфийским. Аура Алистера въелась в одежду, в волосы, в кожу. Кайн слушал. Воздух в комнате затвердел, стал тяжёлым, как свинец. Тентакли вырвались из-под пиджака с хлёстким, рвущим тишину звуком — чёрные плети взметнулись вверх, их заострённые концы застыли, нацеленные в потолок, но дрожали, выдавая бурю. Лицо его — гладкая, белая маска — на мгновение исказилось. По скулам пробежала тень стремительного, сокрушительного шока, сменившегося яростным, голодным оскалом. ...«И что»... Она спрашивает «И ЧТО»... После того, как он нёс её... Прижимал... ДЫШАЛ НА НЕЁ... Чёрные зрачки под кожей расширились, вбирая её — её спокойное лицо, её сжатые кулаки, её непокорный взгляд. И запах. Чужой запах. Альфы, который касался её, обнимал её, нёс её на руках. — «И что»? — голос Кайна прорвался низким, вибрирующим рёвом, в котором не осталось ничего человеческого. Он рванулся вперёд, сокращая расстояние в один шаг, и навис над ней — стена тьмы и мышц. — Ты СПРАШИВАЕШЬ «И ЧТО»? После того, как он ДЕРЖАЛ ТЕБЯ? НЁС НА РУКАХ? ДЫШАЛ ТЕБЕ В ЛИЦО? Его рука взметнулась, пальцы вцепились ей в подбородок, грубо приподнимая её лицо, заставляя смотреть в пустоту, которая светилась бешенством. — Ты ПАХНЕШЬ ИМ, — он прошипел её в лицо, и в голосе клокотала яростная, первобытная ревность, смешанная с чем-то глухим, неконтролируемым. — Твоя одежда, твоя кожа, твои волосы — ВСЁ ПАХНЕТ ИМ. ЧУЖИМ. АЛЬФОЙ. Тентакли вокруг них сомкнулись, сжимая пространство, чёрные плети дрожали, готовые разорвать любого, кто посмеет приблизиться. Но никого не было. Только она. Только её спокойный, непокорный взгляд. Он наклонился ближе — его лицо оказалось в сантиметрах от её, пустота на месте глаз прожигала её насквозь. — ОБЪЯСНИСЬ, — голос его сорвался на хрип, надтреснутый, опасный. — ПОЧЕМУ ТЫ ПОЗВОЛИЛА ЕМУ? ПОЧЕМУ НЕ ОСТАНОВИЛА? Аяна не отвела взгляда. Голубые глаза встретили пустоту его лица — твёрдо, без дрожи. — Потому что я доверяю ему. Она сделала шаг назад, высвобождая подбородок из его хватки — медленно, спокойно, не опуская глаз. — Потому что я устала. И очень хотела домой. А он просто помог добраться. Всё. Она обошла Кайна — чёрную неподвижную фигуру, застывшую посреди гостиной — и направилась к лестнице. Шаги её были тихими, уставшими. У первой ступеньки она остановилась, бросила через плечо, не глядя: — Я в душ. Кайн смотрел ей вслед. Чёрные зрачки под гладкой кожей сузились в бешеные, ледяные щели. ...«Доверяю»... «Он помог»... «Всё»... Она говорит «всё»... Будто этого достаточно... Будто я должен принять... Тентакли за спиной взметнулись — не атакуя, а судорожно, рвано, будто плоть Тьмы не находила места. Два чёрных отростка вонзились в стену справа от лестницы, кроша штукатурку в пыль, третий обвил собственное предплечье Кайна, сжимаясь до глухого, костяного скрежета. — Доверяешь, — голос Верховного прорвался низким, гулким рёвом, разнёсшимся по гостиной. — Ты доверяешь ему. Чужому Альфе. Который нёс тебя на руках. Который дышал на тебя. Который касался тебя. Он резко развернулся, чёрная фигура застыла у подножия лестницы. Рука его, сжимавшая перила, побелела — костяшки выпирали сквозь гладкую кожу, мелкая, почти невидимая дрожь пробежала по пальцам. ...«Устала»... «Хотела домой»... Она не понимает... Не хочет понимать... Что значит чужой Альфа рядом с НЕЙ... Что значит чужой запах на ЕЁ коже... Он шагнул к лестнице — один шаг, тяжёлый, давящий. Воздух вокруг него зазвенел, стал вязким, непроницаемым. Тентакли за спиной натянулись, как струны, готовые сорваться, но Кайн остановился на первой ступени. — Доверие, — повторил он, и слово это прозвучало как плевок. — Ты доверяешь ему. А мне — нет. После всего, что было. После того, как ты сама прижималась ко мне. После того, как ты целовала меня. Ты доверяешь ему больше, чем мне. Чёрные зрачки под кожей пульсировали — расширяясь и сжимаясь в голодном, лихорадочном ритме. Губы его сомкнулись в тонкую, беспощадную линию. — Я не спрашивал твоего разрешения, — голос Кайна стал тише, но опаснее — шипящий, леденящий шёпот. — Я не просил тебя доверять мне. Но ты сама выбрала быть рядом. Сама тянулась. Сама прижималась. А теперь — «я доверяю ему». Он не сделал больше ни шага. Он стоял на первой ступени, величественный и чужой, и тьма у его ног шевелилась, растекаясь чёрными щупальцами по паркету. — Иди. Мойся. Смывай его запах. А когда вернёшься... Он не закончил. Он просто смотрел на неё — пустотой на месте глаз, в которой клубилась ярость, обида и что-то глухое, невыносимое, чему он не мог дать имени. Аяна остановилась на лестнице, пальцы сжали перила. Голубые глаза скользнули по чёрной фигуре внизу, задержались на мгновение — и отвелись. Она поджала губы, и голос её прозвучал тихо, с глубокой грустью и чем-то похожим на обиду. — То, что я доверяю ему, не значит, что я не доверяю тебе. А если бы я не доверяла... меня бы рядом не было. Я бы не целовала, не обнимала, не... объяснялась. Она почувствовала головокружение — резкое, плывущее, будто пол под ногами качнулся. Аяна приложила руку к виску, тихо выдохнув, второй сильнее вцепившись в перила. ...Мне нехорошо... Кайн слушал. Чёрные зрачки под гладкой кожей дрогнули — не расширились, не сузились, а именно дрогнули, будто слова её ударили с физической, осязаемой силой. ...«Не значит»... «Не целовала»... «Не объяснялась»... Она говорит об этом... Как о выборе... Как о том, что она САМА решила быть здесь... Метка на запястье вспыхнула, передавая головокружение, слабость, лёгкую тошноту — и грусть, светлую, тихую, которая разъедала Тьму внутри него как кислота. Он чувствовал её состояние — не просто видел, а ощущал каждой клеткой своей сути: её тело ослабело, ей было дурно, она едва держалась на ногах. Тентакли под пиджаком напряглись, кончики высунулись из прорезей, заострённые, нервные, но он не дал им вырваться. — Ты говоришь «доверие», — голос Кайна прозвучал низко, глухо, без привычной властной мощи. — Но ты не понимаешь, что значит доверять ТАКОМУ, как я. Я... Он замолчал. Челюсти его сжались, скулы заострились. Он не мог сказать ей, что она права. Не мог признать, что её поцелуи, её объятия, её доверие — это то, чего он не заслужил и никогда не просил. — Ты бледная, — вместо этого сказал Верховный, и голос его стал жёстче, приказным. — Иди в душ. Приведи себя в порядок. Потом поговорим. Он отвернулся к окну, не глядя на неё. Пальцы его, сжатые за спиной, побелели, тентакли медленно втянулись под пиджак, но тьма вокруг него всё ещё пульсировала — нервно, тревожно, не находя покоя. Аяна поднялась на второй этаж, пальцы скользнули по перилам — лёгкое, рассеянное движение. Коридор встретил её полумраком: шторы в спальне всё ещё задёрнуты, только тонкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель, рисуя золотую линию на пыльном паркете. Она зашла в спальню, открыла шкаф — створка мягко скрипнула. Короткий, сосредоточенный взгляд на полки, и пальцы уже вытянули комплект: шёлковая майка с тонкими бретелями, украшенная кружевом по краю; брюки свободного кроя, с такой же отделкой по низу штанин; поверх — лёгкий шёлковый халат с широкими рукавами, расшитыми кружевными вставками. В ванной она забросила вещи в стирку — крышка машины глухо щёлкнула — и подошла к зеркалу. Технологичный пластырь на груди сильно отошёл по краям — серые, сморщенные уголки отклеились от кожи. Она осторожно подцепила край, потянула, снимая — пластырь отошёл с лёгким, липким звуком. Под ним виднелся шрам — но рана с внешней стороны вроде зажила. Она провела пальцем по розоватой линии, задумчиво глядя в своё отражение. ...Спрошу Арсения позже... Стеклянная дверь душевой отъехала в сторону с мягким шелестом. Струи воды ударили в плитку, пар начал подниматься к потолку — тёплый, плотный, наполняющий комнату запахом персика. Аяна встала под воду, закрыв глаза, давая теплу разогнать усталость, скопившуюся за ночь. Она мыла голову, проводя пальцами по длинным, светлым прядям, смывая с них золотую пыльцу Пушинок и чужой, дымный запах. Она вышла из душа, ступая босыми ногами на мягкий жёлтый коврик. Вода стекала по коже, пар ещё клубился в воздухе, когда она почувствовала это. Собственный аромат проявился — сладкий, цветочный, с нотами ванили и маршмеллоу. Феромоны Омеги, сбросившие барьер после долгой ночи и горячей воды, заполнили комнату, плотные, тёплые, настаиваясь в пару, как настой. Она оделась быстро — майка мягко легла на плечи, брюки струящимся силуэтом обхватили бёдра. Аяна высушила волосы, уложив их мягкими волнами, и заплела в аккуратный хвост — средний по высоте, не слишком тугой. Она посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. ...Надеюсь, не перебор... Другие комплекты нужно погладить... Взгляд упал на Метку. Золотая, плотная, пульсирующая — она светилась ровно, спокойно, в такт сердцу. Аяна поджала губы, прижавшись затылком к прохладной стене. ...И что мне ему сказать... Она вздохнула, оттолкнулась от стены и в последний раз глянула в зеркало. Щёки тронул лёгкий румянец — от пара, от тепла, от утреннего света, пробивающегося сквозь запотевшее стекло. Она поправила халат, чтобы сильнее прикрыть плечи — тонкий шёлк скользнул по ключицам. ...Слишком открыто... Хотя, наверное, ему всё равно... На сушилку отправились влажные полотенца. Серёжки — небольшие, голубые — блеснули на мочках, когда она шагнула к двери. Тапочки — розовые, домашние, неизменные — мягко ступали по ступеням лестницы, когда она начала спускаться. Утренний свет, разгорающийся за окнами гостиной, золотом ложился на перила, на её волосы, на шёлковый халат. 6:23 Аяна спустилась — бесшумно, мягко, как утренний свет. Шёлковый халат струился за плечами, облегая хрупкую стройную фигуру, подчёркивая линию плеч и тонкую талию. Светлая кожа всё ещё хранила розоватый оттенок после душа, чуть влажные у висков волосы были собраны в аккуратный хвост. На скулах — следы золотистого румянца, который не успел сойти. Она подняла руку, и пальцы скользнули по голографическому интерфейсу браслета. Шторы в гостиной бесшумно поползли в стороны, впуская утренний свет — золотистый, прозрачный, он лёг тёплыми прямоугольниками на паркет, на диван, на чёрную фигуру у окна. Электронный камин ожил, издавая негромкое потрескивание — обманчиво-живое, уютное. Экран телевизора молча загорелся, транслируя прогноз погоды. Аяна шагнула к кухонной столешнице за барной стойкой, повернувшись к Кайну спиной. Халат, распахнутый при движении, открывал шёлковую майку с тонкими бретелями и кружевом у ключиц. Она взяла кувшин, налила воду в стакан, и прозрачная струя звонко ударила о стекло в утренней тишине. Девушка стояла у столешницы спиной к нему — хрупкая, стройная фигура в струящемся шёлке. Халат, распахнутый при движении, открывал тонкие бретели майки и кружевную отделку на плечах. Вода звонко лилась в стакан, утренний свет золотил её волосы, ещё влажные у висков после душа. Кайн смотрел на неё. Чёрные зрачки под гладкой кожей расширились — медленно, неконтролируемо, вбирая каждую деталь. Свет на её ключицах. Тонкая ткань, облегающая плечи. Кружево — мелкое, изящное, чего он никогда не видел на ней раньше. Она часто меняла одежду — рубашки, брюки, домашние комплекты — но это было другим. ...Шёлк... Тонкий... Почти прозрачный на свету... И это кружево... На плечах... Она никогда... Пальцы его, сжатые за спиной, дрогнули. Тентакли под пиджаком напряглись, но не вырвались — застыли в глухой, давящей неподвижности, как звери, взятые на короткий поводок. Воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, насыщаясь чем-то древним, голодным. ...Её запах... Сильнее... Сладкий... Феромоны Омеги — освобождённые после душа, тёплые, густые — заполнили пространство гостиной. Кайн втянул их каждой клеткой своей сути, и древний, альфийский инстинкт всколыхнулся внутри него — не яростью, а чем-то более глухим, первобытным, требующим близости, обладания, власти. ...Она в этом... Стоит спиной... Не видит меня... Не знает... Что я чувствую этот запах... Что он делает со мной... Метка на запястье вспыхнула — чёрная, глубокая, пульсирующая в такт её сердцебиению, которое он слышал через всю комнату. Он шагнул вперёд — один шаг, бесшумный, смертельный. Туфли ступили на паркет, и тьма у его ног шевельнулась, растекаясь чёрными нитями по светлым доскам. — Ты переоделась, — голос Кайна прозвучал низко, глухо, без привычной металлической твёрдости. — Я не видел тебя в этом раньше. Он не спрашивал. Он констатировал — но в этой констатации было что-то напряжённое, сдавленное, будто слова давались ему с трудом. Чёрные зрачки под кожей скользнули по её спине, по линии плеч, по кружеву, которое лежало на светлой коже. — Иди сюда. Сядь. Нам нужно поговорить.