Сакехута

На языке лакота есть много обозначений слова «медведь». Вы понятия не имеете, что одному только медведю посвящена в их словаре целая большая страница. Индейцы, как я узнала потом, вообще были большие мастера давать каждому предмету или явлению по несколько названий, которые запоминались с трудом.  Например, матхо — это такое общее название медведя, и это слово чаще бралось для имени. Был такой вот вождь когда-то: Матхо Вайухи, по-простому — Атакующий Медведь, а как он мне говорил, мой Ноэль: Медведь, Рассеивающий Врагов Своих. Так вот он переводил Матхо Вайухи, по-красивому. Он вообще всё красивое очень любил… Для всего, что имеет отношение к медведям, есть свое слово.   Матхоха — это медвежья шкура. Матхомна — от тебя несет как от медведя.  Матхосапа — это черный медведь, какие водятся в горах близ Блэк-Хиллс.  Матхохота, или сакеханска — это огромный и злой медведь-гризли. Ну а сакехута — это тоже медведь, правда, не такой величественный, как могучий матхо. Это, скорее, обычный медведь, не в плане духовности или чего-то такого. Зверь себе и зверь, и всё тут. Вот Сакехутой его и прозвали. Толком неясно, отчего и почему, но имя ему очень подходило, не знаю, как они это поняли ещё во младенчестве — там-то Ноэль никакого сходства с медведем не имел вовсе. Вернее, как: все младенцы — те ещё медвежатки, в своём роде. Сладкие, пахнут молоком, сопят, пофыркивают, ворчат, катаются с одного толстого бока на другой. Но с Ноэлем прямо подгадали, имя Сакехута очень ему подошло. Он ворчал, оно предопределило его судьбу. А бабушка его — добрая старуха, которую он ласково звал митхава нокома, потому что она из оджибве, а там всякая старуха нокома была — говорила: большой и грозный сакехута охраняет тебя, Ноэль Симеон, и ты тоже большой и сильный как сакехута, гордись этим.  Ну, не сказать что Ноэль этим гордился. Вместе с медвежьей силой ему от сакехуты передалось много других, менее привлекательных черт. Он был забавен как медведь. Большой сластёна. Рослый, но не как другие — есть и повыше. Кругленький задок, кругленькая спина, кругленький живот, кругленькая голова. Мягкий-мягкий, как пуховая подушка. Походка тяжеловата, как и весь он сам — как из стали вылитые мышцы заплыли жиром, мускулистая грудь лежит на животе (Сакехута любит поесть хорошо); волосы, гладко зачесанные назад, открывают круглое, как луна, полное лицо. Второй подбородок, разумеется, тут как тут. Никакого намека на привлекательность. Крадущимся его представить было бы смешно. Упаси Господи вообразить его на лошади, какого размера должна быть эта лошадь? Когда он был школьником и в классе зачитывали что-нибудь про индейцев, какие те ловкие охотники, даже свои из янктонаи прыскали со смеху, поглядывая на него. Он краснел и потел. С таким-то весом неудивительно, как это получалось. Сакехута — с узкими глазами непонятного цвета, не как из книжек, чтоб словно драгоценный камень или небо в безлунную ночь — смотрел на мир из-под нависших монгольских век. Брови — неожиданно дугами, довольно узкие для такого лица. Широкий нос. Небольшой рот. Черты, вырезанные неведомым мастером на века, прям как из скалы. Скрупулезно так. Раз, раз, раз: никакой красоты, никакого изящества. И уши как два пельмешка. Вот и он. Ну и жених.    Когда мне было семнадцать, в Йонке — это наш город, город в Южной Дакоте близ резервации Янктон, где жили все янктонаи — Сакехута стал появляться чаще прежнего. Все потому, что бабка нокома и строгая мать, которые воспитывали его с братьями и сестрами в одиночку, без мужчин, погнали Сакехуту в старшую школу. Мне было семнадцать, а ему девятнадцать, и вот тогда мы с ним познакомились. Я тогда еще не знала, как его зовут по-индейски, по-лакотски, точнее, поэтому просто услышала однажды, что этот вот большой парень, который ненароком опрокинул чужой стол в столовой вместе с подносами и едой, просто пройдя мимо — Ноэль Симеон. Еще бы не услышать, его имя проорали так громко, что его узнали в первый же день все и сразу, хотели они того или нет. Он весь оторопел, остановился и вжал голову в плечи. Удивительно маленькую голову в удивительно крупные плечи. Надо сказать, тоже медвежья черта: аккуратная голова при массивном туловище, отчего то кажется еще больше. Тогда хихикали все, даже его братья Симеоны, которые как и он учились в старшей школе, и выпускница, Мадлен Симеон. Самое забавное, Ноэль сам над собой посмеивался исподтишка, потому что чувство юмора, слава Господу, у него водилось, и отменное. Он ухмылялся, когда над ним подтрунивали, и совсем не обижался — да чего обижаться-то, если он не поняв, как это сделал, опрокинул спортсменам целый стол, когда те полдничали?!   Потом было много чего еще смешного. Ноэль Симеон был самым здоровым парнем во всей старшей школе, по этой причине он таскал на себе стулья, скамейки, столы, парты, доски, все, короче говоря, что требовалось куда-нибудь отнести-принести. Он был рукастый, поэтому он все чинил, вешал, ставил, присверливал. От занятий его иногда освобождали, потому что — Симеон, помоги-ка миссис Флетчер тут! И он уходил с занятий английской литературой. Только он их посещать наоборот любил. Я уж потом смекнула: потому что мы там сидели рядом, в нашей маленькой школе, где слишком мало было классных комнат и некоторые элективы и классы объединяли. Забавно, конечно, что я столько лет посеяла, когда могла бы узнать Ноэля поближе. Я-то в Йонке живу с рождения, а он в Янктоне — считай, самые первые соседи друг с другом, и нет-нет, но я видела Сакехуту тут и там. Если задуматься, он был со мной целую жизнь…. только я его не замечала. Что в целом удивительно, поди такого не заметь. При всей своей массе и росте, Сакехута, похожий скорее на пушечное ядро или гризли, чем на юношу, очень даже ловко умел растворяться и притворялся невидимкой, если то было нужно. На занятиях спортом он не блистал. Бегун из него был неважный. Прыжки… ну вы поняли. Американский футбол — тоже не для него. Он разок толкнул нашего нападающего Боунса и сразу его вынес с травмой колена, и тренер такой: Симеон! Я разве говорил калечить игроков нашей команды?! Симеон, наша команда — Белые Орлы, а ты мало того что ни разу не белый, так ещё и орел-то так себе! Ты где таких орлов видел, Симеон?! Такие птицы вообще не взлетают…  Короче, не задалось у него с футболом. Чтобы не сидел без дела, его попытались сделать талисманом команды, пока его братья, Келли и Бен, успешно вписались в игроки, но поди найди плюшевого орла таких размеров. Ноэль Симеон вежливо уступил костюм маскота худощавому Натану Моргану, своему дружку, значит, лучшему, и Натан уж уговорил тренера, чтоб Ноэль на трибунах во время игры поддерживал порядок, ну как бы, вроде охраны был. Надо сказать, это оказалось блестящим решением. При Ноэле не забалуешь. Если слишком шумишь, буянишь, вопишь, дерешься, он просто берет тебя за шиворот, и можешь лупить его почем зря, кулаками махать… плевать ему, он вынесет тебя за пределы трибун, а потом просто вынесет, если ясно, о чем это я. Ноэля в старшей школе не любили, но относились нормально, все, кроме ребят из футбольной команды, потому что он их своей медлительностью, своим медвежьим спокойствием, своей наивностью подбешивал. Его называли дураком, тупоголовым, дуболомом, здоровяком, жирдяем и чем похуже. Он не особо их слушал, так мне казалось, или смотрел на них с беспокойством, как бы говоря — с вами все в порядке-то, точно связываться со мной хотите?  Ясное дело, порой случались стычки. Добавляло остроты, что Ноэль еще индеец; Келли и Бен тоже, но они как-то ловко вписались, быстро своими заделались. Неповоротливый и добродушный Ноэль шуток их не понимал, в одной компании не водился, зато после школы любил подождать меня у входа, неловко топчась на месте, впрямь большой мишка — и когда я выходила, робко говорил: — А я вернуть книжку…  Он часто брал у меня книги, у меня дома — большая родительская библиотека, отец — профессор литературоведения. Любитель рассудить красиво. — Ну, давай, — легко кивала я, и Ноэль отдавал мне одолженное, что обычно не успевал читать в классе: он был медлителен, я уже говорила. — Спасибо, Сара, — говорил, значит, он и возвращал мне книгу, а потом я открывала ее дома и находила там штучки всякие.  Засушенные цветы, например, или листочки, на которых он что-нибудь этакое писал. Вроде как маленькое письмецо мне. Делился там, понимаешь, мыслями всякими, не сказать что особенно умными — но уж какие водились в его голове по мере прочтения. Особенно ему Лондон нравились, Чосер, Фолкнер, Остин. Либо про убийства, выживания, трудности, либо про любовь: это он втайне обожал, зачитывался прямо, я-то видела страницы, замятые его рукой, даже если он считал, что не замечаю ничего. Забавный он был, да. Потом мне стукнуло восемнадцать, а Сакехуте двадцать лет, и он закончил школу. Я не думала прийти к нему на выпускной, ничего такого, и узнала, что он ни с кем туда не пошел, а просто отправился один и печальный простоял в темноте у стеночки. Костюма на него, огромного такого, было не пошить, поэтому он был просто в школьных брюках и белой рубашке. Слава Богу. Иначе представляю, как он выглядел бы: замшелая скала, не меньше. Я в старшей школе встречалась с Гейбом Мормороу, очень симпатичным квотербеком нашей команды «Белые Орлы», и Гейб, давясь со смеху, как раз рассказывал мне про выпускной и всякие другие приключения Сакехуты, о которых я не знала. Потом минуло жаркое лето. Мы с родителями из Йонки уехали на Мичиган отдыхать, жили там два месяца в домике у озера. Я страшно загорела, накупалась вволю, вернулась в старший класс… Ноэль Симеон тогда по призыву пошел служить во Вьетнам. Это был тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год. Мне осталось учиться два года. Два года Сакехута служил. О нем не было ни слуху ни духу, ни весточки какой-нибудь. Келли и Бен как и он получили повестку и пошли на службу. Бена убили через полгода. Келли вернулся через полтора. Ноэль отслужил полных два срочником. Домой он приехал точнехонько к моему выпуску, прям как подгадал. Он тогда немножечко похудел, весь оброс узловатыми мышцами, заматерел, страшный стал, какой-то дикий — но взгляд так и остался кротким, добрым, правда, что-то было в нем печальное, ну да это и ясно, он, наверное, много чего там повидал, да и брата схоронил. Я же не знала, что они попали в одно подразделение и Бен на его глазах погиб, его на куски разорвало буквально, когда наступил на растяжку — пришлось собирать Беновы останки с дерева, куда его телом брызнуло, как салютом на День Благодарения. Вряд ли Сакехута сам на дерево полез, наверно, стоял внизу, оцепенев, в крови брата, и глядел, как кто половчее снимает с ветки какую-нибудь его часть…  Откуда мне было знать, мне тогда стукнуло девятнадцать годков. Я была дура дурой. Иногда кажется, что такой и осталась, раз ничего не поняла.

***

Пока Ноэль служил в армии, я заканчивала школу и готовилась к поступлению в колледж. Очень рьяно готовилась. С Гейбом я как-то порвала за лето: он потом нашел другую девушку, я углубилась в учебу. Спустя два месяца с начала учебного года папа принес из почтового ящика несколько писем: телефонный счет, рекламную брошюру, письмо по страхованию здоровья из компании в Огасте, а для меня — конверт с двумя штампами: потом уже я поняла, один, неясный, наплывающий на другой, круглый с орлом — это что письмо просмотрено военным цензором, а второй, которого я так никогда разобрать и не могла, был «гук», знак такой, мол, пишет простой солдат и с ним все окей. Это мне уж потом разъяснила Молли Певерти, которая ждала Брайана своего из Вьетнама. Когда «гуки» ставят на конверте — значит, новости хорошие, ну, по крайней мере, тот, кто письмо отправил, жив. Она тогда очень удивилась, кто это мне пишет — я сказала, Ноэль Симеон. У Молли такое лицо было, мол, он что, умеет писать?!  Ноэль умел. Он писал на двух-трех листах с обеих сторон, плотным убористым корявым почерком, но неряшливо — ну да что я требую от солдата с рукой, которая больше двух моих ладоней, сложенных вместе? Поди он еще сидел в окопе каком-нибудь или писал потея под ужасно знойным вьетнамским солнцем, а может, где-то в грязи близ Меконга или разлившегося по весне Дангная. Нес на себе футов тридцать, а то и больше, поклажи и оружия. Страшно боялся, что его где-нибудь подстрелят, а может, не боялся ничего совсем — кто его знает, нашего Сакехуту: по первости он мне ничего о войне не рассказывал, да и потом из него было слова не вытянуть. Но вернулся он с Бронзовой Звездой и Пурпурным Сердцем, а их давали далеко не всем, однако не сказать чтобы Сакехуту за это как-то зауважали, что свои, что чужие. Медали он сложил матери в комод и хранил под стопкой своего белья, будто этот порошок и шарики нафталина, рассыпанные между его футболок, носков и трусов, могли бы как-нибудь отмыть с них кровь. О войне он мне не писал: ну как, то есть, упоминал, конечно, но вскользь — что-нибудь интересное разве что. Вроде такого: «Мы брали восемьсот семьдесят пятую высоту. Тут, при Дакто, славно и тихо стало, когда все смолкло. Джунгли кругом и очень уж жарко. Неподалеку Лаос, граница. Я все думаю, как не хватает зимы, снега, как дома. Уж ноябрь, самое начало (письмо было датировано третьим числом), а солнце жарит так, что аж знобит по вечерам, как оно садится. Ну да теперь все легче, потому что все вроде как кончилось». А в феврале он, переброшенный из четвертой пехотной дивизии при Джанкшене, вошел с остальными военными подразделениями после знаменитой операции «Город-Джанкшен», когда двести сорок военных вертолетов уничтожили вьетконговский штаб близ Сайгона.  Больше чем о войне, о которой он писал мало, сухо, буднично как-то (был там, был сям, ничего особенного: жарко, москиты, вьетконговцы; видел рисовые поля, отмечали День Благодарения, ранили в ягодицу, вот же чёрт!) Ноэль писал обо мне. Он задавал вопросы: как я там? Как учусь? Как мои экзамены? Как там Гейб? Как мои ма и па? А книжный, куда мы так любили ходить, он еще работает? А какие книжки я читала? Что нового происходит? Напиши, Сара, напиши что-нибудь хорошее, что-нибудь про себя и побольше в ответ.  Я писала. Марала бумагу очень старательно, исписывала Ноэлю тоже листа по четыре — ему надо было все очень обстоятельно рассказывать, так я думала, ведь — что получается? Ему там и без того несладко, мать ему пишет мало, сестра совсем не отвечает. Кто кроме меня скажет пару теплых слов? По переписке наше общение было более бойким, чем в жизни. В жизни-то что, он, здоровенный дурень, таскался за мною с книжками и иногда мозолил глаза, а что сказать, плохо знал, а тут, видите ли, ему всегда было что сказать. Так что мы будто соревнования устраивали, кто кому толще конверт отправит. Но когда Ноэль вернулся в Йонку, и пришел ко мне на выпускной — неожиданно симпатичный в форме, с букетиком белых лилий мне на руку, страшно загорелый, со странно голодным взглядом — то постоял на пороге, глядя, как за мной зашел одноклассник, подарил цветочки, вежливо помолчал, и больше я его долго-предолго не видела и не слышала.  Я же потом уехала учиться в Вермиллион, в Университет Южной Дакоты по классу искусств, и осталась бы там с удовольствием — но не было бы тогда никакого Сакехуты, никакой лесопилки, никакой Йонки, никаких янктонаи, и истории этой не было бы тоже. А так мне отклонили научную работу на кафедре, сказали, что конкуренция сейчас очень высокая, а кадров требуется все меньше, и я села на автобус до дома и протряслась на нем четыре часа прежде, чем не оказаться снова среди простирающихся до самого горизонта и кажущихся вечными, как небо, сосновых легких этой земли, лесов Блэк-Хиллс.