Сакехута

– Забавно, – сказал мне Чед, – что ты вернулась из Вермиллиона. Ты же вроде бы хотела там остаться и стать, ну, профессором, типа?  – Ха-ха, — уныло откликнулась я. – Очень смешно, конечно. Разве что лет через сто, может быть, я бы им стала.  Мы посмеялись, пока брели под тенистыми кленами по заросшей аллее вдоль домов. Уютная улица нашей уютной Йонки меня так радовала: здесь мне нравилось больше, чем в шумном Вермиллионе, где никто никому не был нужен, никто не был друг другу рад.  Я спросила у Чеда, как его дела и чем он занимался в последнее время. Он ответил – о, делал деньги! Я не стала уточнять, на чем именно. Захочет – расскажет, не захочет – не буду напрашиваться, ведь мне не было особенно интересно. Он нес мои пакеты, а я глядела по сторонам и наслаждалась солнышком и прохладным ветром. Вдруг Чед спросил: – А что там надо было Симеону от тебя?  – Где? – изумилась я.  – У Бесси.  Разве ему было что-то надо, кроме маргарина, масла, хлеба и консервов? Я пожала плечами и отвела в сторону взгляд.  – То же, что и тебе. И не от меня, а от Бесси, точнее, от ее магазина. Он постоянно делает там покупки, Чед.  – Он долго смотрел на тебя, – заметил он и лукаво мне улыбнулся. Я хмыкнула.  – Вот ты тоже долго на меня смотришь.  – Так это же не случайно, я смотрю с умыслом, – кивнул он, и я рассмеялась. – Нет, правда, очень забавный парень этот Симеон. Я слыхал, он устроился к Нейману валить лес.  – Ноэль Симеон у вас тут что, – проворчала я, пиная туфелькой плоский камушек, застучавший по асфальту, – местная знаменитость?    – Нет.  – Тогда к чему все это? – Просто он смотрел на тебя, а смотреть хотел бы только я.  Разговор зашел не туда, куда мне хотелось бы его завести, и я с облегчением увидела, что мы почти подошли к дому. Солнце все так же согревало, и ветер приятно шелестел кронами пожелтевших кленов, но мне не было приятно то, что говорил Чед, и, взяв у него пакеты, я вежливо улыбнулась, приоткрыла воротца, которые не мешало бы покрасить, и сказала – спасибо за помощь.  – Не за что. Мы могли бы встретиться как-нибудь, – сказал Чед и прямо взглянул мне в лицо. – Например, в пятницу.  – В эту? – я задумалась. – Нет, увы: я допоздна работаю в библиотеке.  – Это в пятницу-то?  – Ну, у нас много забот с картотекой, – невозмутимо соврала я и поправила съехавший пакет локтем.  – А не в эту?  – В любую пятницу, Чед. – А в субботу?  – Должна помочь отцу, – с мнимым сочувствием вздохнула я.  – Но тогда, быть может, в воскресенье?  – Пока не знаю. Ладно, я пожалуй пойду.  С улыбкой он покачал головой и махнул мне, глядя вслед, а я заторопилась по дорожке, обросшей травой с застрявшими в ней листьями, прямо к двери. Уже дома я закатила глаза. Настойчивость хороша, когда уместна. И почему я отказала ему? Тогда-то я понять этого не могла и не стала задумываться. Только сняла плащ с четвертаком в кармане, повесила за петельку на крючок против двери и, окликнув – папа? – услышала тишину. Так и думала, он куда-то ушел. Этот разговор, и прогулка, и Симеон, и все выветрились из моей головы.  Дома всегда было много забот. Уборка, готовка, тут разобрать, там починить. Отец не собирался заниматься всем этим сам, а если я настаивала, усаживался за одно дело и возился с ним весь день. Не всегда он доводил начатое до конца. Таким образом, у нас в подвале была снята с петель дверь, которая была посажена на них так туго, что попросту не закрывалась. Попросив у отца поправить это, я обнаружила, что он находил множество отговорок: то материала нет, то инструмента, то петли плохие, то дверь кривая, так что поставить ее обратно нельзя. В общем, в подвале двери теперь у нас не было, она стояла рядом с лестницей вниз, прислоненной к стене. И так со всем. У меня опускались порой руки: я не умела чинить вещи, как ни старалась, и откладывала все эти дела в копилку “на потом”. Может, найду хорошего столяра или водопроводчика – потому что отец добрался до засорившейся раковины в уборной на первом этаже и, конечно, оставил трубу разобранной.   Он не мог довести до конца ничего из этих мелких дел, и точно так же поступил со своим браком: пытался починить, не смог и оставил в сторонке покрываться пылью, не найдя в себе силы развестись или вернуть маму домой.   В наш старый, но большой холодильник, в обросшую льдом морозильную камеру, я убрала мясо; затем разобрала продукты и расставила все по местам, оглядев кухоньку. Без меня и без мамы дом потускнел и стал угрюмым, как холостяк; ему перестало хватать женской руки. Теперь все в полном порядке, как и было когда-то, но все равно – как прежде уютно не было, почему, я понять не могла. Краска со стен кое-где облупилась; деревянный гарнитур не мешало бы покрыть лаком. Тут и там мой взор цеплялся за множество мелочей, которые требовали моего участия. Отчистить от следов краски исцарапанный за много лет, старый стол и покрыть его маслом? Навесить полку для посуды? Я взяла высокий стеклянный стакан из сушилки и налила воды из-под крана. Почему-то пить содовую, купленную Чедом, не хотелось. Я подумала и поставила ее в холодильник, уже зная, что к ней не притронусь. Ничего, отец выпьет.  Я сунула ноги в домашние туфли и повязала на талию фартук, а волосы подхватила лентой в высокий узел. Нужно было помыть посуду, приготовить стейк и запечь сладкий картофель.  Изо дня в день мои заботы были одинаковы, так что я быстро научилась с ними управляться. Студенческая жизнь и возможная преподавательская, оставшаяся в Вермиллионе, казалась мне теперь зыбким сном, чем-то почти ненастоящим: поверить трудно, что я сидела с другими студентками на газоне недалеко от центральных колонн университета со стопкой книг, и что голова моя не так давно была забита латынью, древнегреческим, античной литературой и языковедческими дисциплинами, а теперь ничто из этого мне не пригодилось – в последнее время ничего длиннее рецепта приготовления буррито я не читала. Усталый и разочарованный в прежних мечтах ум отдыхал, душе хотелось покоя и приземленности. Я слишком ярко рисовала себе последние несколько лет, как служу при кафедре и езжу из маленькой съемной квартирки на Тимбер-роуд до университета. Как шагаю по тем тротуарам, к которым за столько лет студенчества так привыкла, но теперь на мне – черное просторное пальто, которое я запахнула бы на пояс, и убрала бы волосы в строгий пучок, а может, постриглась бы коротко, как мадам Роузбад с кафедры литературоведения. Каблуки на моих туфлях с квадратными носами и кожаными пуговками дробно отстукивали бы от камней на университетской дорожке. Я шла бы вдоль изумрудного газона, окруженного живой изгородью, и студенты, провожая меня взглядами, беспокоились бы, опоздают ко мне на практические занятия или успеют еще подымить близ крыльца или поболтать с друзьями с потока. Меня это все не касалось бы.    Замечтавшись, я едва не пропустила момент, когда печь совсем нагрелась, и, ойкнув, отдернула руку: все же обожглась о ручку! Ладно. Где там мои прихватки? Подхватив стеганую клетчатую рукавицу, я положила разрезанные на половинки картофелины на противень, поправила сыр и масло, а затем быстро сунулась в пышущую жаром духовку. Масло на сковороде уже вовсю шкворчало и брызгалось; я торопливо натерла стейк еще порцией, памятуя мамин рецепт. Она никогда не добавляла ни соли, ни перца на первых этапах, и получалось очень вкусно. Лопатка, которую я купила, была нежной и даже на вид вкусной. Я поискала в шкафчике с кухонной утварью щипцы, но их нигде не было, потому пришлось опустить стейк в масло прямо так, прихватив его пальцами. Огонь был небольшим, но масло все равно весело кипело; немного раздраженная, что в этом доме никогда ничего нет на своих на местах, я поискала щипцы по ящикам и нашла их среди полотенец. Выругавшись, я вовремя обернулась к сковороде: мясо пора было перевернуть.  Никаких неудобств из-за вечного бардака отец не испытывал, но я страдала. Привыкшая к порядку, я немного страдала из-за постоянного навязчивого желания что-нибудь поправить, распрямить, довести до конца, опрятно поставить или сложить. Отец шутливо звал это нервным расстройством, мама считала, что со мной все в полном порядке и я просто не неряха. Убрав со лба волосы, я подгадала время и через три минуты перевернула стейк снова. Сначала один кусок, затем второй. Картошка румянилась в печи, мясо уютно шкворчало, и по кухне разливался вкусный запах. У меня потекли слюнки. Как только закончу готовить, сразу пообедаю. Я выключила огонь, выложила мясо на блюдо и дала ему подышать минут пять, не больше, а потом посыпала крупными зернами соли и перца. Приятного аппетита, Сара. Я отрезала большой кусок, взяла из печи крупную картофелину и, наспех накрыв себе в столовой, принялась за обед.  За едой я часто читала. В тот день взялась за Лондона, “Маленькую хозяйку большого дома”. Первая строка на странице запала в ум, будто сделала насечку: уж так мы созданы, что наши сердца иной раз сбиваются с пути. Мое сердце тоже сбилось, жизнь пошла не тем чередом, о каком я думала. Мечты остались мечтами, а потом выяснилось, что добиваться их мне было не нужно. Жуя хорошо прожаренный стейк и запивая водой со льдом, я думала, что дома мне очень неплохо, и я хотела бы остаться здесь, в Йонке, по крайней мере сейчас – и надолго.  Вот только все равно что-то не давало покоя, и я понимала, почему.  Мне чего-то не хватало. 

***

Чего именно? Я думала об этом очень часто, особенно в первое время, как вернулась в отчий дом. И хотя это книга в большинстве своем о Ноэле и даже названа в честь него, позвольте объясниться: я была на перепутье, и возраст мой предполагал некий поворотный момент, который предрешил бы мою дальнейшую судьбу.  Некоторые мои одноклассницы, оставшись в Йонке, вышли замуж за одноклассников, с которыми встречались, и у каких-то из них уже подрастали дети. Некоторые из них уехали из города, чтобы идти к своим целям, и иногда я слышала о них разные новости. Кто-то преуспел, а кто-то не очень. У кого-то вышло, а у кого-то, как у меня, нет. Но редко кто из покинувших родной край сюда возвращался дольше чем на рождественский уик-энд к родным или по особым событиям вроде свадеб и похорон, а вот я была из редкой категории сбежавших – и прилетевших обратно, к родному крыльцу. Мне было двадцать пять, и это был возраст, к которому предстояло с чем-нибудь уже определиться. Ты будешь карьеристкой или примерной женой и матерью большого семейства? Ты встречаешься с мужчиной или решила, что будешь жить пока что одна? Непременно к этому времени у тебя либо кто-то есть, либо кто-то был, просто серьезные отношения либо кончились, либо тянулись. У меня же их пока толком не случилось. Пара интрижек в Вермиллионе не обернулась ничем; я была интересной, но или чрезмерно, или недостаточно – одно из двух, притом чаще всего это всегда упирается в крайности. Ухажеры, тем не менее, всегда водились, поэтому я была спокойна и не искала ни мужчину для встреч, ни мужа. Но в Йонке нужно было к двадцати пяти годам определиться, что ты из себя представляешь, а во мне определенности точно не было.  И главное, каждый день, в какую-нибудь его минуту, когда оставалась с мыслями один на один, я понимала, что мне чего-то недостает, а чего именно – сказать не могла. Странная пустота точила меня изнутри. Внешне это деревце вида species arboris Сара Ленгли было здоровым, но стоило подрубить ствол или снять тонкий слой коры, как становилось ясно: его поразила пока еще не болезнь, но некие ее зачатки, и надобно что-то предпринять, чтобы его не сразило ею полностью.  Тот день я закончила как обычно уборкой на кухне и шитьем у телевизора. Я увлеклась вышивкой не потому, что у меня получалось хорошо и аккуратно, а совсем наоборот: игла колола пальцы, с изнанки на канве постоянно был полнейший бардак, будто я пришпилила спутанный ворох разноцветных ниток, и картина, которую я так упорно вышивала, получалась явно не такой – ха, совершенно не такой! – красивой, как у мамы, которая умела вышивать на льне безо всякой канвы. Это у нее игла скользила как зачарованная. Но я не бросала свое бесполезное занятие, хотя понимала, что навыков у меня очевидно не хватает, а душа к нему не лежит. Мне хотелось сделать хоть что-то своими руками, сделать хоть что-то красивое для этого дома, чтобы доказать себе – я могу работать не только головой, и на отца, который и умел только что красиво чесать языком, была не так уж похожа. Хотя мне ли жаловаться, если я получила хотя бы частицу его ума. Он был человеком выдающегося интеллекта и памяти и даже будучи пьяным в стельку мог на древнегреческом наизусть прочесть список кораблей из Илиады. Одна только беда: свой ум он истратил в никуда, запертый здесь, в Йонке, и сломленный университетскими сплетнями, интригами и поддавками – подлостью он никогда не умел никого побеждать, а без нее выбиться в высшую лигу так и не смог.   Я засиделась до полуночи, и когда убирала шитье в корзинку, глаза уже слипались. В ту минуту, тихонько приоткрыв дверь со стороны сада, в дом вошел отец. Я сразу услышала его. Во-первых, петли нам надо было смазать маслом, потому что они страшно скрипели. Во-вторых, он споткнулся о стул, на который я поставила корзину с картошкой, и повалил все на пол. Возможно, вместе с собой.  Со вздохом я прошла на кухню, включила свет и вздохнула: да, он растянулся на полу и силился встать, но его качало, как моряка во время шторма, и буря пока не собиралась покидать его акваторию. Отец здорово напился.  Повисла тишина. Я смотрела, как он оперся на ладони, поднялся на колени и затем ухватился за кухонный стол. Его куртка была испачкана в земле и листьях. Он что, упал по дороге домой в кусты?   – Папа.  – Опять эти вздохи! – с укором сказал он. Язык его здорово заплетался. – Не стоит вздыхать, моя дорогая, ничего нового ты перед собою не видишь. Вечер пятницы, что поделать.  – Пятница будет только послезавтра, – с горечью откликнулась я и подхватила его под локоть, но поднять тяжелое, неповоротливое, пусть и исхудавшее тело смогла с трудом. Казалось, вес в нем остался только от костей.  – Мы дни за днями шепчем: завтра, завтра, – процитировал он Макбета и охнул, схватившись за спину. – Как ноет, как болит!  – Потому что ты точно угодил в какую-то канаву, пока шел домой! Как тебя еще не сбила какая-нибудь машина! – в сердцах воскликнула я, помогая ему снять куртку. Пошатываясь и качаясь, как маятник, отец прикрыл глаза, словно его мутило. Лицо его приняло стоическое выражение. Озадаченная, я вынула из-под ремня его брюк длинную острую ветку, которая застряла там и упиралась ему в спину. Только я бросила ее в сторону, как отец обрадовался.  – Вот и спина больше не болит, а тебе лишь бы ворчать.  – Ну конечно.  Взяв его под руку и обняв за талию, я поплелась к лестнице, впрочем, понимая, что эту кручину нам не одолеть. Отец, кажется, был того же мнения, и даже пьяным махнул рукой:  – Оставь меня, посплю на диване. Моя подагра опять разыграется, чувствую я.  – Ты пьешь как вполне себе здоровый человек.  – Разве это слова любящей дочери? – с укором взглянул он на меня, и в его поблекших глазах я прочла негодование. – Когда отцов уносит смерть, то следом безумье добивает дочерей!  – Пап, хорош уже эксплуатировать Шекспира, он в гробу каждый раз переворачивается от таких твоих выходок, – буркнула я и охнула, уложив его на диван.  Отец охнул вместе со мной, только от облегчения, и сладко вытянулся во весь рост, и ступни его повисли в воздухе с вытертого подлокотника. Я торопливо помогла стянуть ботинки и выключила телевизор. Комната погрузилась в полумрак, только луна светила в окно, прикрытое шторами.   – Иди, милая, спать, – сонно пробормотал отец. – Прощай, прощай, а разойтись нет мочи. Так и твердить бы век спокойной ночи…  – Нет уж, века я не выдержу, – закатила я глаза. – Спокойной ночи, Джульетта.  – Пока, Ромео.     Я осторожно поставила его ботинки на коврик у двери в коридоре, затем проверила, заперт ли дом, и закрыла дверь, ведущую в сад, в которую отец так элегантно ввалился. Присев на корточки, я собрала в корзину картофелины, покатившиеся по всей кухне, а потом поставила на прежнее место поваленный стул.   День за днем, ночь за ночью, все проходило одинаковым образом, и я не знала, что, пожелав себе, усталой и расстроенной перемен, я роковым образом вскоре должна была их получить. 

***

Наутро у отца обострилась его подагра, а потому он с трудом ползал по дому и искал скрюченными от боли пальцами колхицин в аптечке, где его не было. Я об этом позаботилась и спрятала таблетки.  – Где они? – мигом спросил он, сердито взглянув на меня из-за плеча.  – Кто?  Я непринужденно поправила рукав блузы и прошлась до плиты, чтобы сварить кофе. Глаза у отца были красными и воспаленными. Две проблемы: похмелье и подагра, и он не мог разобраться ни с одной.  – Ты знаешь, что не кто, а что. Лекарства, Сара. Мои лекарства, – раздраженно сказал он.  Я налила в кофеварку горячей воды из чайника, вскипяченного, пока была в душе, и заметила: – А сейчас тебе не хочется декламировать Шекспира?  – Очень остроумно! Но ты не представляешь, какими болями я мучаюсь.   – Головными или суставными?  Отец что-то пропыхтел, но продолжил поиски. Он залез в шкаф с тарелками и загремел ими. Не найдя белого пузырька с розовой крышкой, он сунулся в тот, где мы хранили вилки и ложки, но и там ничего не было.  Я уже добавила молотый кофе и спокойно наблюдала, как он кипит и булькает на газу.  – Тебе нравится мучить меня? – вознегодовал отец.  – Очень. Ну что за глупости. Ты же знаешь сам, что тебе нельзя в этом месяце больше пить колхицин. Ты уже и так превысил норму, что скажет доктор Браун? – Он мог бы пойти куда-нибудь подальше!  – Если так случится, кто выпишет тебе рецепт на таблетки? – парировала я. – Он же жалеет тебя, а ты этим пользуешься. Диета, пап, и отсутствие алкоголя, вот что… – … убьет меня окончательно, – мрачно перебил он. – Я не спрашиваю тебя, можно ли, я не в том возрасте. Где они?  Руки у него дрожали сильно, у него был приступ. С укором посмотрев в потемневшее, землистое лицо, покрытое щетиной, я строго велела:  – Отвернись.  – Зачем это?  – Чтоб не видел, откуда их достану.  – Да что за ребячество! – вспыхнул отец, но я покрутила пальцем, и он покорно встал лицом к стене, впрочем, силясь подглядеть за мной в отражении чайника сбоку.  Я сунулась в шкаф за газовую трубу и, порыскав там, достала пузырек. Отец тонким слухом никогда не отличался, но, услышав как по стенкам перекатываются таблетки, воскликнул:  – Наконец-то!  Придется перепрятывать их, ладно, он видел, где они. Я дала ему колхицину; он налил воды из-под крана, и когда приложился к стакану, зубы его стучали о край. Он выпил. Затем выдохнул. Кажется, некий незримый кулак в нем разжался, его отпустило почти тут же – не из-за судорог, конечно, а потому что он получил то, что хотел, и перестал нервничать. Лицо обрело более спокойный цвет, и, бросив – “я прилягу” – он с трудом побрел обратно на диван.  – Налить тебе кофе? – крикнула я вслед.  Отец вяло махнул кистью. Значит, да.  Покончив с домашними делами и пригубив свой кофе, я собрала обед и поспешила на работу. За папу я не беспокоилась, весь остаток дня он будет мужественно сражаться с обеими своими бедами, так что до вечера будет занят. Что самое страшное, это было для меня тоже рутиной, и я почти привыкла к ней.  Мои туфельки, тоже, как в мечтах, с кожаными пуговками, стучали по асфальту, а не по вытертым подошвами студенческих и профессорских ботинок университетским камням, и тем не менее, я бежала на работу, будто за мной гнались, хотя даже опоздай я, вряд ли кто хватился бы.  В библиотеке Йонки было мало посетителей и много нескончаемой бумажной работы. На ходу достав из сумочки ключ, я взбежала по ступенькам ко входу, отперла дверь, привычно налегая на нее бедром, чтоб поджать пружину в замке, и сунула его в карман плаща, нащупав пальцами что-то мелкое и ребристое. А, четвертак Ноэля Симеона. Оставив его на прежнем месте, я присовокупила к нему ключ и закрыла за собою дверь, но не успела оставить в подсобной комнатке одежду, сумку и обед, как услышала, что кто-то вошел.  Удивительное дело, но это был как раз Ноэль.