Сакехута

Подсобка была как раз против входа в библиотеку, потому я открыла свою дверь, а Ноэль – свою, и мы изумленно уставились друг на друга. Здесь было тихо-тихо, только с улицы доносился шум древесных крон, колеблемых ветром, и все. Спохватившись, Ноэль плотно прикрыл дверь за собою и шагнул вперед, что-то пробормотав. Я не расслышала, что именно, он говорил очень тихо, но наугад предположила, не представляя, зачем он сюда заглянул:  – А, Ноэль, привет. Ты за четвертаком?  Он залился румянцем. Довольно странно видеть, как заливается румянцем смуглый человек. Будто на щеках вспыхивает алая зарница. Широкое мясистое лицо Ноэля стало красным, как бакен, и он помотал головой:  – Нет, нет, вовсе нет. Ты можешь оставить его себе. Я имею в виду, если хочешь и он тебе нужен: мне-то он не нужен. То есть, конечно, нужен, но я уже тебе его отдал и… я не за ним. – Он выдохнул и, помолчав, добавил. – Я пришел… я хотел…  Для человека таких габаритов у него был очень мягкий голос. Я терпеливо ждала, когда Ноэль закончит.  – … взять какую-нибудь книгу.  – Ах, это, – я смягчилась.  Время идет, ничто не меняется. Раньше Симеон одалживал их из моей личной библиотеки, а теперь отсюда. Взгляд мой потеплел, я улыбнулась: – Пойдем тогда.  В просторном читальном зале с примыкавшими шкафами, где хранились книги для взрослого чтения, пока были только мы вдвоем. Я даже не успела зажечь свет. В полумраке большого помещения с окнами, на которых были сомкнуты деревянные жалюзи, каждый предмет мебели казался живым и одушевленным, и каждый же раз мне становилось не по себе, словно здесь кто-то стоял и молча наблюдал за мной, подстерегая из темноты. Но сегодня мне было чуточку легче с Ноэлем за спиной. Он стоял на пороге и робко мялся, сунув руки в карманы старой, вытертой замшевой куртки. Я дошла до выключателя и щелкнула им. Под потолком мерно загудели круглые лампы из матового молочного стекла. Я раздвинула решетки жалюзи, потянув за деревянные бусины на цепочке, и проделала так пять раз, пока во все пять окон не засветило солнце.  – Ну, что же ты, проходи.  Было так странно видеть настолько стеснительного, тихого, незаметного человека. Казалось, мужчина таких размеров должен был занимать много места и бросаться в глаза, но я поразилась, как он умел растворяться в пространстве, словно сливаясь с ним. Ноэль вразвалочку подошел к стойке, за которую я встала, и нас отделила широкая дубовая столешница, которая мне доходила до груди, а ему – до живота. Я открыла журнал, отметила сегодняшнее число, поставила свою подпись, затем подняла глаза.  Ноэль, который с высоты своего роста мог легко видеть все, что я делаю, когда копошусь за стойкой, испуганно взглянул на меня в ответ и снова покраснел.  – Давай свой формуляр, – сказала и, и он совсем скис.  – У меня нет формуляра. – Нет? Ты что же, раньше не записывался в библиотеку?  Он покачал головой.  – Ни в какую? А в школе?  Он с запинкой что-то пробормотал, потупившись.  – Что? – немного раздраженно спросила я, быстро линуя новый журнальный разворот. – Не слышу. – Я говорю, – громче и четче повторил он, – мне там отказывали.  – В чем?  – В записи.  Я изумленно посмотрела ему в лицо и спросила, почему. Терпеливо вздохнув, Ноэль пояснил: – Я же из Янктона. А это резервация. И мне сюда ходить, ну, вроде как не положено. В школьную библиотеку тоже. Нужно было специальное разрешение от директора, но мне его не давали.  Я снова спросила, почему, но он только пожал плечами. Другие документы, другие порядки. Вы одни люди, а мы, из Янктона, совсем другие. Слышать это мне было привычно: у индейцев жизнь велась совсем иначе, обособленно от нас, но все же – библиотека? Это казалось уже перебором. Я уточнила: – Но ведь я-то могу завести тебе формуляр? – Не знаю, – растерянно понурился он. – Та, другая, сказала, что нет. Другой библиотекарь, в смысле.  – Миссис Мэрриуэзер? – удивилась я. – Она так вправду сказала?  Ноэль кивнул. Я возвела глаза к потолку, проклиная вредную Долорес Мэрриуэзер, которой дай только кем-нибудь хоть малость покомандовать и доказать свою правоту. Поди, выдумала несуществующее правило и обдурила несчастного робкого Симеона, чтоб показать, кто тут главный. Я отчего-то вскипела: – Ничего, мы сейчас заведем тебе тут формуляр, что за глупости.  Ноэль немного ободрился, улыбнувшись уголками губ. На его добродушном большом лице, в уголках маленьких узеньких глаз, появились лучистые морщинки. Этого парня так легко обрадовать.    Я послюнила палец, оторвала бумажку с липким краем и записала на ней: Симеон, спросить про Янктон?!  Затем взяла бланк, выдала его Ноэлю и подвинула ручку: – Впиши сюда все, что нужно, и отдай мне, как закончишь. Хочешь, садись за стол, так удобнее.  Он озадаченно обернулся и посмотрел на деревянные стулья, сколоченные наподобие кресел с подлокотниками. Любой из них будет ему мал. Вздохнув, Ноэль тихо ответил, что лучше постоит, и задумчиво вчитался в строки.  Я занялась обычными делами и взяла из коробки под стойкой стопку книг, которым нужно было присвоить инвентарный номер. Вооружившись скотчем, пустой карточкой, штемпелем с черными чернилами и журналом, я открыла книгу на титульной странице – это был Стейнбек, “К востоку от рая” – и поставила оттиск в виде простой рамочки, поделенной надвое. В ней вписала первые буквы инвентаря и ряд чисел, сверяясь с графой в журнале.  – А писать индейское имя? – вдруг растерянно спросил Ноэль.  Ручка его замерла над бумагой. Я непонятливо моргнула. – Что?  – Тут написано, вписать имя. Надо вписать полное имя или совсем-совсем полное имя?  Что за дурацкое деление имен? – подумала я тогда.  – Пиши какое хочешь, – пробормотала стараясь не запутаться в цифрах, а затем подписала дату приема и номер сопроводительного документа.  Некоторое время Ноэль молчал, и я успела записать номер на семнадцатой странице и взять том “Политических терминов”. Вдруг Ноэль снова беспокойно спросил: – А мне точно указывать резервацию в графе “место проживания”? Мне разрешат носить туда книги?   Я задумалась и неуверенно ответила “да”. Конечно, разрешат, почему нет? От Йонки до Янктона час пешком. Я точно знала, что здесь записаны люди, живущие гораздо дальше Ноэля, им никто не запрещает брать книги из библиотеки. Однако в тот миг меня посетила мысль: а может, ему вправду отказали еще тогда, в школе, в такой мелочи, и поэтому-то он и брал у меня книги, которые нужно было читать по программе? Интересно, а если бы я ему их не давала, откуда бы он их взял? Как делал бы уроки?  – А в Янктоне нет своей библиотеки? – вскользь спросила я.  – Нет, – добродушно усмехнулся Ноэль, корпя над бумагой. – Откуда?  – А школа?  – Школу закрыли, еще когда я маленьким был, – удивился он. –  Я потому и учился в вашей. Все учились, кто, ну, ты понимаешь. Кто хотел, кто мог, кого заставляли близкие. – Ты не знала?  Я покачала головой. Ноэль равнодушно что-то подчеркивал в анкете, а голос его сёк наживую, так что мне было не по себе от услышанного: – Больницы там тоже нет. За всем приходится ехать в Йонку. Но не все соглашаются принимать нас, потому что вроде как это нам не положено.  – Что – это?  – Все это, – он повел рукой, а затем смутился и кашлянул в кулак. – Ну, резервация, мол, она должна нас всем обеспечить, чтобы мы жили раздельно, каждый сам по себе, вы и мы. А получилось вон как. Когда все позакрывали. Ну или не успели открыть.  И он кашлянул опять и уткнулся в лист.  Когда он сдал его, я мельком пробежала взглядом по строчкам, заполненным неожиданно аккуратным, разборчивым, красивым даже почерком: Ноэль Сакехута Симеон – все же вписал “полное” имя, ага, возраст – двадцать семь лет, год рождения… дата – второе июля… место проживания – Янктон, Оук-стрит, девятнадцать. Дети – прочерк. Высшее образование – прочерк. Семейное положение – прочерк. Место работы – Нейман и Берг. Значит, слухи не лгали, он правда устроился валить лес. Он переступал с ноги на ногу, топчась на месте, как огромный медведь у земляничного куста, и терпеливо ждал, что я буду делать дальше. Я достала карточку, сложенную пополам, вписала в нее имя, номер его анкеты и дату, затем прошла вглубь библиотеки и спрятала бланк в высоком шкафу с алфавитными обозначениями, где мы хранили все карточки читателей.  Когда я вернулась, заметила, что Ноэль старательно тянул шею, будто пытался рассмотреть меня там, в темноте, но стоило мне показаться, оправился и поглядел в сторону. Меня это только рассмешило. Он такой забавный, думал, я не замечу. Пришлось подавить улыбку.  – Вот, держи, – я прокатала штемпель по подушечке и поставила на формуляре печать. – Теперь можешь брать любые книги в любое время.  Ноэль осторожно повертел его так и сяк. В огромной смуглой руке формуляр казался очень маленьким и совершенно незначительным, так, бумажкой не больше чека из магазинчика Бесси. Тогда же я заметила, что голова у Ноэля была странно влажной, будто он намочил свои черные волнистые волосы до плеч. Пряди упали ему на лицо, и он быстро зачесал их назад. На левой руке был след, похожий на уже зажившую ссадину, и грязное пятнышко сбоку, у большого пальца. Я не стала ничего говорить, подметив, что куртка у Ноэля была кое-где в стружке, а на ботинках осталась земля. Он наверное с работы пришел. А где он работает, уже в лесу? Что же, значит, уже началась вырубка деревьев?  – И что теперь мне с этим делать? – напряженно спросил Ноэль, осторожно достав листок, расчерченный на графы.  – Выбираешь нужную книгу, – сказала я. – Формуляр оставь здесь, домой забирать не нужно, он хранится у меня. Я впишу книгу тебе в графу, вот сюда.   Я протянула ладонь, и Ноэль едва коснувшись положил на нее лист.  – А внутрь книги, на корочку, запишу твою фамилию.  – То есть, все увидят, какие книги я брал? – уточнил он. Я кивнула. Ноэль с тяжким вздохом почесал затылок и кивнул. – Понял. Ладно.  – Что ж, тогда не задерживаю тебя. Вперед, выбери себе что-нибудь интересное, – подбодрила я с мягкой улыбкой и продолжила выписывать инвентарные номера.  Краем глаза я следила за Симеоном, который медленно бродил между шкафов, то появляясь, то исчезая среди них, и ни одну книгу не брал в руки, разглядывая корешки и наклоняя голову так и этак. Прошло полчаса, а он так ничего и не присмотрел. Время тянулось, и он был таким тихим и неприметным гостем, что в какой-то момент я даже позабыла, что он здесь… однако он подошел к стойке и положил на нее небольшой старый том.  “Сердце тьмы” Конрада. Я посмотрела на потрепанную обложку, отливавшую неровным глянцем, и вздохнула: – Хорошая книга. – Ты ее читала? – оживился он. Я не любила хвастаться, мне не нравилось чувство превосходства, хотя хотелось усмехнуться и сказать: Ноэль, в силу профессии очень многие книги здесь я читала, так что вопрос лишний. Но он об этом не знал, и вопрос был добродушным, дружеским. Я устыдилась собственных мыслей и кивнула.  – Да, в школе еще прочла, перед экзаменами. По-моему, эту же книжку и брала… точно.  Я открыла ее и указала страницу, где была вписана моя фамилия. Ноэль вдруг залился яркой краской и буркнул:  – Угу.  – Ладно, подожди пару минут, я все быстро оформлю.  Я аккуратно занесла все нужное в его карточку и вывела фамилию “Симеон” на бланке, а затем сунула его в приклеенный на обложке изнутри вкладыш. После положила томик перед Ноэлем и улыбнулась: – Готово. Что ж, хорошего тебе дня и читай на здоровье.  Он кивнул, задумчиво и быстро, и, неуклюже взяв книгу, едва не выронил ее. Затем попытался сунуть в карман куртки, но тот сильно сжал – Ноэлю бы одежду посвободнее хотя бы малость – и, просто стиснув книжку в руке, он пробормотал “До встречи, Сара”, а после вышел из зала.  Он мягко прикрыл за собою дверь, я даже не услышала тяжелого хлопка. Затем я увидела его в окне. Он, искоса поглядывая словно в ответ на меня, думал, видимо, что делает это незаметно, но когда я подняла руку и помахала ему, стремительно отвернулся и, неестественно выпрямившись, быстро исчез из виду.  Тот день был особенным только потому, что Ноэль навестил меня и впервые записался в библиотеку. Это важно: с тех пор он часто ко мне ходил, но мне порой казалось, не только потому, что любил читать. Так это или нет, я узнала немногим позже. Но время шло, рабочая неделя подходила к концу, и я провела выходные в блаженном ничегонеделании, хотя не мешало бы сделать генеральную уборку: дом все больше обрастал беспорядком.  Чед, к счастью, мне не докучал: мы больше не встретились, и я почти никуда не выходила со двора, кружась в своих делах и делах неугомонного отца, которого снова мучили боли. Погода становилась все более ветреной, с осенью пришли холода, и его подагра разыгралась. В последний понедельник сентября, в санитарный день, выйдя на работу, я поздоровалась с Долорес Мэрриузер. Она пришла раньше меня, по обыкновению, и уже перебирала карточки.  Я заперла дверь, выставила в окошке табличку “Закрыто” и поздоровалась.  – Как дела? – походя спросила я, положив на письменный стол сумку и сложенный пополам плащ.  Долорес подняла на меня блеклый взгляд. Она носила очки, и линзы увеличивали ее голубые глаза так, что они казались почти лемурьи большими. Ее крашеные в каштановый волосы были убраны в узел на затылке. Она как обычно была в вязаном жакете и юбке ниже колена: ничего нового, все та же Долорес Мэрриуэзер.  – Твоими стараниями неважно, – проворчала она. – Была большая проблема в субботу.  – Да? – я нахмурилась. – Какого же рода?  – Я тебе говорю, большая, – она выдохнула и встала, положив ящичек с карточками на край стола. – Изучи наконец правила библиотеки, потому что из резервации сюда никого нельзя записывать. Запрещено! Понимаешь?  Я уже успела позабыть за почти неделю о Сакехуте и хлопнула себя ладонью по лбу.  – А, ты про Симеона?  – А ты еще кому-то из Янктона карточку завела? – встрепенулась Долорес.  Я рассмеялась. Ей было лет пятьдесят. Она была сварливой и вредной, но отходчивой и в целом неплохой, однако правила – о, правила были ее слабостью, она соблюдала их неукоснительно. Она работала здесь библиотекарем, еще когда я училась в младшей школе. Старшая из нас двоих по возрасту и по рабочему порядку, она требовала от меня такой же строгой дисциплины, и тогда, узнав, что прошляпилась, я склонила голову вбок:  – Ну это же глупости, с другой-то стороны. Долорес, он ведь живой человек. Где ему брать книги?  – Пусть идет в магазин и покупает их.  Я с укором посмотрела на нее:  – Ты же знаешь, как у них всех плохо с деньгами.  У них – значит, у индейцев. Я не солгала. Людей, далеких от их жизни и них самих, власти любят кормить сказками о субсидиях и правительственных щедрых выплатах, на которые можно жить хоть целый год припеваючи, а на деле все ограничивалось талонами на питание и продовольственными либо более редкими аптечными карточками.  Она поправила очки, взяла второй ящичек и проворчала, уже не глядя на меня:  – А зачем они ему?  Я обвела взглядом потолок и улыбнулась: – Чтобы читать, полагаю.  – Кому читать? Этому медведю? Да не смеши.  – Он это любит, мне кажется, – мне вдруг стало отчего-то обидно, и я перестала улыбаться, подойдя к книжным полкам и сняв первую стопку. – Мы учились вместе, он был постарше и всегда просил у меня книги на время.  – И?  – И, – раздражилась я. – Значит, он любит читать.  Долорес взглянула на меня через очки, точно на какое-то забавное занятное насекомое, и, оттопырив языком щеку, некоторое время думала о своем. Притом молча. А затем снова взялась за дело. Худая и прямая, будто указка или розга, она была человеком жестким.  – Не знаю. Не уверена. Но все равно нам выдавать ему ничего не положено, и карточку я изъяла.  – Как это?   – Очень просто. Если кто узнает, что он таскает книжки в Янктон из библиотеки… В общем, будет штраф, и для него, и для нас.  – Да кому это помешало бы? – я рассмеялась, недоверчиво посмотрев на Долорес и положив стопку на стол, а после потянулась за второй. – Сюда никто не ходит тысячу лет, кому нужен бедолага Симеон и наши пыльные старые книжки?  Но Долорес Мэрриуэзер, может быть, действительно знала больше моего, потому что покачала головой, снова задумчиво посмотрев на меня сквозь очки:   – Ты не думай так, Сара. Он индеец, они всем всегда нужны, если что-то хоть малость сделают не так. Поэтому не добавляй нам проблем.  Она хотела что-то добавить, но сдержалась и смолкла. Я замолчала тоже, но во мне вдруг что-то вспыхнуло. Что за ерунда? Человек не имеет права читать? Так глупо и примитивно у него отбирают эту малость, потому что по документам и по цвету кожи он… другой?  – И что же, – вдруг резко спросила я спустя какое-то время тишины. – Ты отобрала у него карточку и при нем порвала?  – Книгу я тоже забрала и сказала, чтобы сюда больше не ходил, – невозмутимо произнесла Долорес и продолжила заниматься своим делом. – Да, карточку я изъяла и уничтожила. Ты знаешь, что я должна была это сделать, не смотри так на меня, правила есть правила, не я их придумывала. И потом. Тоже мне, удумал, великий мыслитель. Пусть занимается тем, что ему по силам, валит лес и живет себе спокойно.  

***

Не поймите меня неправильно, друзья, я никогда не испытывала какой-либо глубокой потребности в том, чтобы кого-нибудь защитить, и альтруисткой себя назвать не могла. Я не искала ни убогих, ни обездоленных, и если говорить начистоту, Ноэль Симеон не был ни убог, ни обездолен, но из библиотеки его все же выгнали.  Это меня обидело. Во-первых, я обещала ему, что он сможет приходить и читать, когда захочет, а этого не вышло. Более того, у него на глазах порвали читательский билет и выкинули вон, запретив здесь появляться. Во-вторых, это было просто несправедливо. Он же не просил разрешения на снятие скальпа, честное слово! Человек имел право, на мой взгляд, на такое простое увлечение – на любое простое увлечение, раз уж собственная страна не может обеспечить ему подобное на собственной земле. В конце концов, мы переломимся, что ли, если выдадим книжку Ноэлю? Да почти никто к нам совсем не ходит! Весь день после работы я злопыхала, и за ужином поделилась с отцом этой своей бедой. Он откликнулся равнодушно, будто такая картина уже не раз разворачивалась у него на глазах: – А что ты хотела, дорогая? Это резервация. Все, что происходит с людьми оттуда, действительно вряд ли назовешь справедливым, ну да когда вообще справедливость стала мерилом нашего мира? Каждый день умирают и погибают простые люди, пока элиты живут припеваючи. Ты же умная девочка, ну.  Пока папа не сел на своего конька про проклятых капиталистов, я поспешила высказаться.  – Просто это как-то странно, – жуя самодельную пасту, самую простую, с сыром и кетчупом, разглагольствовала я. – Такая мелочь, такая малость, а он словно человек второго сорта.  – Третьего, – улыбнулся отец. – На втором месте у нас черные и мексиканцы, не забывай. Капиталистическая страна, супердержава, прямой принцип свободы и равенства в действии.    Я скривилась. В отце играл ирландский дух. Он был всей душой за униженных, попранных и бунтарей, но он родился и американцем тоже, и даже в нем жило сильное противоречие: индейцев считали не вполне за людей, равных остальным, но будто бы это настолько в порядке вещей, что удивляться этому чуднО. Помыв посуду, приняв душ и почистив зубы, я легла в постель и по привычке взяла книгу, почитать на сон грядущий.  Раскрыв ее, застыла, потому что меня снова обдало волной жгучего стыда.  Ну я же обещала Ноэлю, что он может приходить в библиотеку, когда захочет. Не пообещай я ему этого, разберись в ситуации, и он не попал бы под руку Долорес Мэрриуэзер. Как же так?  Еще с неделю моя жизнь текла своим чередом. За множеством самых разных проблем происшествие с Ноэлем осталось позади, время умело стирать такие мелкие неурядицы из памяти: я почти позабыла о том, что волновалась за него в понедельник.  В пятницу, однако, он напомнил о себе самым неожиданным образом. И было это так.