Лис:зажигая огни

"Лис:Зажигая огни" Пролог: Похуй, Живем Один Раз Киев. 27 января 2024 года. 10:30 утра. Январь в Киеве – это серое, промерзшее дерьмо. Город-герой, блядь. Заебавшийся, как и все его обитатели. Ник Левандовский сидел, ссутулившись, в обшарпанной аудитории медицинского колледжа — или, как он ее называл, «шараги». За окном – слякоть, внутри – духота и затхлый запах старых учебников. На запястьях – миниатюрные, еле заметные шрамы. Ник их не замечал. Это просто следы работы. Рутина. Какая, нахуй, разница? На нем была его любимая коричневая кожанка с пожелтевшим начесом, хоть в помещении и было жарко, и потертые черные джинсы. На носу, несмотря на блеклый свет, сидели коричневые «авиаторы». Только так он мог спрятать свои уставшие, желтые, как у хищника, глаза с вертикальными зрачками. И уродливый, колотый шрам, который полосой уходил под воротник белой футболки, — подарок от бати. Пять лет назад. Да пошел он на хуй. Ник делал вид, что слушает, как преподша монотонно бубнит про «Заболевания реактивного характера». Он автоматически выводил в конспекте: «Реактивная катаракта: возникает вследствие травм, воспалений или...» Травмы. Воспаления. Пиздец, как символично. Ему было девятнадцать. В девятнадцать лет Ник уже успел: потерять мать (при родах), стать обузой для загнанного старшего брата Эрика (которого, сука, теперь оторвали и отправили в Кировоград, за семьсот ебаных километров), выжить после пьяной поножовщины с собственным отцом и, наконец, в одиночку, без гроша за душой, съехать, устроиться в интернатуру и начать оплачивать свою крохотную хату. Учеба. Работа. Дом. Курить. Повторить. Он вытащил сигарету из почти пустой пачки, щелкнул зажигалкой под столом, затянулся. Похуй. Штраф? Отработает. Дверь резко распахнулась. В аудиторию вошел Завуч, человек-функция, в отглаженном костюме, который выглядел здесь так же неуместно, как бабочка на ежике. Завуч окинул аудиторию быстрым, важным взглядом, остановившись прямо на ряду Ника. «Левандовский. Демченко. Таймар, – сухо, без приветствий, произнес он. – Преподаватель, прошу прощения за вторжение. Это займет минуту». Ник, Димон и Антон обменялись непонимающими взглядами. Ник только дернул плечом. Черт с ним, хоть какая-то движуха. «У нас только что пришло уведомление. Программа академического обмена с США. Те, кто проявил исключительный талант и успехи, а у вас, Левандовский, еще и прекрасные результаты в интернатуре, – он сделал паузу для значимости, – вы трое едете. На оставшиеся три года обучения. Авиабилеты, проживание – все оплачено фондом. Это, скажем так, аванс за вашу… одаренность». Аудитория зашумела, как осиное гнездо. Все взгляды, полные зависти и изумления, впились в троицу. «Так что, парни, собирайте чемоданы. К пятнице, это через два дня, будьте у терминала "D" Борисполя в 17:40. Сказали, что если понравится, сможете потом сделать там документы и остаться. Ну, это так, к слову». Завуч, довольный произведенным эффектом, кивнул и вышел, оставив за собой гул возбуждения. Димон рядом с Ником вскочил, чуть не опрокинув стул. «Ник! Ты слышал, блять?! США! Три года! Мы...» Ник медленно выпустил дым. Наклонился к Димону, чей голос дрожал от адреналина. «Я слышал, Димон. Слышал», – его голос был хриплым, безразличным. Он вытащил сигарету изо рта и придавил ее подошвой кроссовка к полу, небрежно, словно давил таракана. Ему. Было. Похуй. Три года в другой стране. В другом городе. То же самое дерьмо, только с американским акцентом. И с кем он должен был провести эти три года? С этими двумя придурками? Дома у него тоже никого нет. Ни Эрика. Никого. Похуй, живем один раз. «Билеты, значит, оплачены?» – спросил Ник, глядя на пятно от сигареты. «Да! Сказали, оплачены!» – не унимался Димон. Ник поднял глаза, и под стеклами авиаторов его желтые зрачки сузились. «Пиздец. Отлично, – он усмехнулся, но улыбка не затронула его глаз. – Продам я эти билеты. И пойду домой. Нахуй мне ваши штаты? Я тут хоть один выжил. Тут и сдохну, когда придет время». Глава I: «Быстрее болванки» Акт I: «ДА МНЕ ПОХУЙ, САМ РЕШУ» Земля. Киев. 27 января 2024 года. Гул в аудитории после ухода Завуча поднялся до оглушающего рева. Студенты орали, поздравляли, рвали на себе волосы от зависти. Все, кроме одного. Ник сидел, тяжело откинувшись на спинку стула. Дым от сигареты, которую он только что втоптал в паркет, медленно расползался в душном воздухе, словно его собственное, заебавшееся существование. Наконец-то он снял очки-«авиаторы», и его желтые, хищные глаза, с вертикальными зрачками, смотрели на хаос с абсолютным, почти пугающим равнодушием. Он был идеальным центром шторма. Рядом, словно его только что ударило током, подскочил Димон Таймар. Его лицо пылало, глаза блестели от адреналина и внезапной надежды. — Ник! Ник, ты охуел?! Ты слышал?! Три года, блядь! В Америке! Нахуй! — Димон схватил Ника за плечо, но тут же отдернул руку, наткнувшись на жесткий, как камень, бицепс под тонкой белой футболкой. — Ты чего сидишь, как будто тебе в кофе нассали?! — А ты чего орешь, как будто тебе в подарок Порше дали, — Ник спокойно затянулся новой сигаретой, которую уже успел прикурить, глядя куда-то сквозь Димона. — Это просто путевка. Хорошая, сука, дорогая путевка. — Не «путевка»! Это, блядь, жизнь! Ты понимаешь?! Ты там уже на интернатуре, ты сможешь остаться, стать настоящим хирургом, забыть это все дерьмо! — Димон обвел рукой аудиторию, этот обшарпанный ад. — Ты же сам всегда говорил, что тебя тут все заебало до костей! Антон Демченко, более тихий и рассудительный, подошел к ним, опершись о край стола. Он выглядел просто ошеломленным, но более собранным. — Ник, Димон прав. Это шанс. Такой выпадает раз в жизни. Все оплачено. У тебя нет семьи, которая тебя держит, кроме… — Антон запнулся, вспомнив Эрика. — Кроме Эрика. Но он же в армии, он поймет, что тебе нужно двигаться. — Эрик, блядь, поймет, — Ник усмехнулся. Уголок рта дернулся вверх, обнажая легкий цинизм. — А знаешь, что я сделаю? Я продам эти билеты. К черту Америку. Я достану бабки, вложу их в ремонт хаты и буду жить спокойно. А может, куплю себе нормальный байк. Похуй. Димон уставился на него, как на умалишенного. — Ты ебанулся, Ник? Серьезно? Ты просто спустишь в унитаз мечту? У тебя же вся жизнь, как под копирку: учеба, работа, дом. По стенам лазить тебе не похуй? Ты же задыхаешься тут! — А хули мне делать? — Ник выдохнул дым в лицо Димону, который инстинктивно отшатнулся. — По стенам от одиночества лазить? Нет, я не такой. Я заебался выживать. Я заебался, что мне вечно что-то «должны», что мне нужно куда-то «рваться». Я в 16 лет выгнал батю, устроился на работу и снимаю жилье. Я сделал себя сам, в одиночку. А теперь мне предлагают: «Эй, Ник, полетай три года, а потом, может, останешься». А нахуй мне это «может»? Мне плевать. Я не хочу снова строить жизнь. — Но это же… — начал Антон. — ДА МНЕ ПОХУЙ, САМ РЕШУ, — оборвал его Ник. Его голос был тихим, но тяжелым, как болванка. — Я не еду. Вы, болванки, можете лететь. А я продам свои билеты. И если кто-то из вас двоих хоть слово скажет Завучу, клянусь, я отрежу вам что-нибудь из того, что мне попадается под скальпель в интернатуре. Понятно? Он встал. Кожанка заскрипела, привлекая внимание всего класса. Ник бросил сумку на плечо, не глядя ни на Таймара, ни на Демченко, чьи счастливые лица только что покрылись тенью паники. Он прошел мимо них, оставив за собой только запах табака, старой кожи и непоколебимого, ледяного безразличия. ☁️ Небеса. Где-то далеко над Киевом. Он не должен был этого делать. Не должен был красть свиток. Не должен был чувствовать. Алекс Дейми Флеттчер, ангел с бледной, почти белой кожей и копной белоснежных волос, прижимал к груди мерцающий пергамент – свиток Левандовского Ника Дмитриевича. Он стоял в «Зале Созерцания», огромном, стерильно-белом помещении, которое Ангелы называли «Нулятиной». На нем были его любимые шорты, сшитые из лишних девяти метров меха и шерсти, когда он, злой, кромсал свои двенадцатиметровые, нелепо-американские крылья, чтобы вписаться в здешние стандарты. Шорты были мягкими, теплыми и такими детскими, что контрастировали с розовыми, проницательными глазами, в которых, несмотря на показную доброту, все еще горел стальной, окопный огонь. — Флеттчер! Я жду ответа! — Голос Апостола Викерса был сухим и ядовитым, как горчичный газ. Викерс, массивный, напыщенный англичанин в старомодной военной форме, стоял напротив, а его «коврики для ног», два японских ангела — Рен и Кай, потакали ему, кивая с фальшивой почтительностью. — Вы снова пялитесь на этого… этого атеиста! И что еще хуже – вы похитили его свиток из Архива Судеб! Вы умалишенный, Флеттчер! Алекс поднял голову, его тонкие губы слегка дрогнули. Он выглядел как двадцатиоднолетний пацан, которого отчитывают за разбитое окно, а не как танкист, сгоревший в «Джамбо Шермане». — Он не атеист, сэр, — голос Алекса был тихим и мелодичным, как старая пластинка. — Он просто уставший. Он считает, что если он один, ему не нужно верить в Бога, чтобы выживать. Он, сэр, он только что решил… он решил продать билеты. На свою, блядь, новую жизнь. — И что?! — Викерс сделал шаг вперед, и Рен с Каем синхронно вздрогнули. — Его карма, его судьба, его гребаный выбор! Не ваше дело, танкист! Вы здесь, чтобы смотреть. Мы не вмешиваемся! Или вы забыли, как вам, американцу, выдали крылья размахом в двенадцать метров, чтобы вы, сука, как «Спитфайер» здесь летали?! Это был Подъеб! Вы помните это унижение, Алекс?! Алекс посмотрел на свои шорты. — Я не забыл… сэр. Я их сам обрезал старым ножом, — он почти прошептал. — Но этот парень… Ник… он так похож на меня в 45-м. Когда понимаешь, что ты просто болванка, которую вот-вот разорвет, и тебе на всё, нахуй, плевать. Он загнал себя в угол. Ему нужен кто-то. — Проклятые американцы всегда слишком эмоциональны и не умеют соблюдать дистанцию! — пробормотал Рен, поправляя воротник. — Да, Флеттчер-сан, не стоит вмешиваться, — поддакнул Кай. — Это Хаос. Слова Викерса, Рена и Кая были больнее любой болванки. С тех пор, как Алекс сгорел в Берлине, это место его давило. Война его загнала, Небо — связало. Но Алекс не был тем, кто сдается. Не тогда, когда он видел родственную душу. Он не мог оставить Ника. Он снова сдохнет, но добьется своего. — Сэр, — Алекс поднял глаза, и его розовые зрачки загорелись жестким, стальным блеском, который можно было увидеть только в глазах танкиста, смотрящего на надвигающийся «Королевский Тигр». — Я это исправлю. Я заставлю его полететь. И если это грех, пусть будет так. Я готов к наказанию. Викерс засмеялся. Громко, противно. — Готов, значит? Ну что ж, Флеттчер. Ты сам подписал себе приговор.