Принц Ханяна

      Хасан-паша сидел в глубоком синдире из кедра, у низкого стола из лиственницы, где лежали изучаемые им книги. Он не отдыхал. Его поза была собранной, спина прямой, а пальцы медленно перебирали янтарные чётки. В комнате, в отличие от пышных залов султана, царила строгая, почти аскетичная роскошь. Стены украшали каллиграфические свитки с изречениями из Корана. Пахло воском, старой бумагой и слабым, горьковатым ароматом кофе, который он никогда не подслащивал.       Он был человеком, выкованным из стали и амбиций. Он сын знатного, но обедневшего рода из Бурсы. Его отец проиграл всё в попытках вернуть былое влияние, и тогда еще юный Хасан поклялся, что его семья не просто вернётся к власти, но и будет держать её в своих руках. Он поступил на службу в Эндерун — дворцовую школу, — где его острый ум, беспринципность и железная воля быстро выделили его среди сверстников.       Именно там он и встретил на тот момент юного Нами. Тогда ещё просто шехзаде, скитавшегося по коридорам дворца в тени своего могущественного отца. Нами-хан был мечтателем, философом, его ум витал тогда в облаках. Хасан же видел землю — во всех её грязных и кровавых подробностях. Он стал для принца тенью, щитом и советником. Он дрался с его обидчиками, находил компромат на врагов, а ночами они спорили о Платоне и Никколо Макиавелли. Хасан открыл шехзаде глаза на реальную политику, а шехзаде, в свою очередь, дал Хасану то, чего тому не хватало — видение, масштаб, легитимность. Их связывала не просто дружба, а симбиоз.       Хасан считал себя архитектором будущего величия Нами-хана. И теперь, когда его друг воссел на трон, Хасан-паша был полон решимости охранять это величие от любой угрозы. Даже от самого султана, если тот будет совершать ошибки.       И эта «ошибка» уже была здесь. В виде этого азиатского принца.

***

      Дверь в покои бесшумно открылась, и внутрь вошёл человек в скромной одежде писца. Это был Кадир, его главный осведомитель. Он был евнухом из числа чужеземных пленников, набранных еще в детстве и всецело преданных лично Хасану. Именно Хасан когда-то спас его от смерти в дворцовой каменоломне, разглядев в нём не грубую силу, а живой, цепкий ум, который позже стал использовать в своих целях.       Парент не преклонил колена: те, кто приносил новости Хасану, знали, что кланяться — бессмыслица.       — Что скажешь, Кадир? — спросил Хасан, продолжая свое увлечение, не глядя на него.       — Новости из гарема и казарм, пашам, — голос Кадира был тихим и безличным. — Джемиль-ага, что приставлен к гостю, проводил его по внутреннему саду дворца. Идрис, стражник у библиотеки, сообщил, что принц посетил ее и вел длительную беседу с повелителем.       Пальцы Хасана на мгновение замерли на чётках.       — О чём?       — О государственном управлении и о природе власти. Султан подарил ему книгу Ходжа Саадеддин.       Глубокое, почти незаметное раздражение промелькнуло в глазах Визиря. Нами-хан искал совета на стороне. У чужеземца. В то время когда под боком был близкий ему человек...       — Продолжай.       — Наблюдение за янычаром по имени Текин подтверждает странность... После их мимолётной встречи во дворе, во время прогулки, принц целенаправленно искал его в военном арсенале. Но говорили они недолго.       — И?       — Со слов караульного, который стоял достаточно близко... принц обратился к янычару по имени «Тэхен». И говорил с ним на том варварском наречии.       Хасан-паша медленно поднял голову. Его глаза, холодные и пронзительные, как лезвие кинжала, уставились на Кадира.       — «Тэхен»?       — Да пашам. А тот янычар... он отвечал принцу на нашем языке и крайне почтительно. Называл его только «Ваша светлость». Но... — Кадир сделал недолгую паузу, собираясь с мыслями.       Хасан откинулся на спинку кресла. В его уме, отточенном годами интриг, разрозненные факты сложились в идеальную, ясную картину.       Вспышка. Доклады военных о последнем сражении в Чосоне. Упоминание о придворной знати. О их должностях и постах. О личном телохранителе принца, человеке невероятной отваги и мастерства, который погиб, прикрывая его отход, незадолго до наступления их отрядов. Имя... имя стёрлось, его не сочли важным. Но кажется, что-то вроде “Тэён” или “Тэмин”. А потом — выкуп раба у недавних знакомых Империи, выжившим после страшных ран. Джейхун-ага тогда спас парня от казни за непослушание и проявил к нему интерес…       Связь сложилась сама собой в голове Хасана: имя в списке — некое совпадение, проданная тень с Дальнего Востока, а теперь еще и встреча у арсенала. Они не просто столкнулись; это было продолжение цепочки, нитка в огромной ткани двора. Те, кто плетёт интриги, редко действуют открыто. Они подают сигнал — и ждут, кто откликнется.       — Они знают друг друга, — тихо, но отчётливо произнёс Хасан-паша. — Этот Текин… Он не просто янычар. Он вероятно был стражем этого принца. Его верный пёс. И как оказалось… он жив. И теперь они оба здесь.       Он встал и подошёл к окну, глядя на раскинувшийся внизу дворцовый комплекс.       — Слабость, — прошептал он. — В самом сердце, казалось бы, несгибаемого человека. Привязанность. Преданность... — он повернулся к Кадиру, и в его глазах загорелся холодный огонь. — Это его ахиллесова пята. И Повелитель... который проявляет к этому «дорогому гостю» нездоровый интерес.       — Что прикажете делать, пашам?       — Усиль наблюдение за обоими. За каждым их шагом. За каждым их взглядом. Я хочу знать, о чём они думают, прежде чем они сами это поймут. Этот янычар... его преданность принцу сильнее, чем его новая вера и присяга. Это можно использовать. Если принц совершит «ошибку», кто станет его самым ярым защитником? Кого можно будет обвинить в соучастии? Или... кого можно будет использовать, чтобы нанести принцу удар, от которого он не оправится.       Он представил себе сцену: Селим-Джихан и янчар вместе у арсенала, тихо, как два старых знакомых, а в их окружении — любопытные взгляды придворных послов. Что если кто-то, в порыве интриги, попытается выдать встречу за заговор? Что если наймут языковой козырь — и «чужеземца» выставят врагом, чтобы диверсировать внимание от настоящих махинаций визиря? Хасан слышал такие рассказы по двору — и их сладость, как яд.       Он позволил себе тонкую, безрадостную улыбку.       — Я найду способ обратить их слабость в нашу силу. Империя должна быть чиста от чужаков. А сердце Султана — свободно от дурных влияний. Если для этого придётся оборвать несколько ниточек... что ж, благо государства того требует.       Слуга ушёл. Хасан сел обратно, опустив взгляд на чашку. Он думал не о том, кого наказать первым. Он думал о том, как направить руку, чтобы не оборвать дыхание Империи, но при этом получить то, что всегда хотел: порядок и собственную власть в нём. Аккуратно сотканная паутина постепенно разворачивалась — и Хасан знал, что он, как никто другой, умеет ткать и распутывать её. Он, Великий Визирь, держал в руках все её нити. Он был тенью, защищающей трон. И никакой «дорогой гость» с его печальными глазами и опасными идеями не должен был встать на его пути.

***

      Солнце стояло в зените, превращая дворцовые дворы в раскалённые камнем поля. Но в прохладных, затенённых переходах, ведущих к дворцовым кухням — царило оживление. Сокджин, следуя за Джемиль-агой, чувствовал себя попавшим в другой, шумный и полный жизни мир. Воздух гудел, как улей, и пах не пудрой и духами, а дымом, пряностями и свежеиспечённым хлебом.       — Ваша Светлость, осторожнее на повороте, — мелодичным голосом предупредил евнух, ловко уворачиваясь от двух мальчишек-поварят, пронесшихся мимо с огромным подносом, уставленным пиалами для айрана. — Здесь иногда носятся, как угорелые.       Он произнёс это с лёгкой, почтительной усмешкой, но в глазах его танцевали весёлые искорки. Они вошли на огромную кухню. Царство хаоса и порядка одновременно. Десятки поваров, ашчибаши, их помощники и мальчишки-ученики сновали между котлами, в которых булькал плов и противнями с румяной баклавой. Воздух звенел от звона медной посуды, приказных криков и тихого сдержанного смеха слуг.       И в центре этого шторма, подобно генералу на поле боя, стоял кругленький, краснощёкий мужчина с забавно закрученными усами. Локум-ага.       — Не жарь так долго, невежа! — гремел он на юного повара, что пыхтел над хворостом. — Он должен быть золотым, как солнце, а не чернущим, как грехи мои! И розовой воды в сироп побольше! Добавь больше розовой воды! Чтобы пахло, как прекрасный сад.       Увидев Джемиля и Селим-Джихана, его лицо расплылось в сияющей улыбке.       — А! Принц Ханяна и ты Джемиль-ага! — воскликнул он, нарушая все нормы этикета с радостным простодушием. — Джихан-эфенди, вы как раз вовремя! Вот пробуйте! Это новый рецепт лукума — с лепестками фиалки и каплей воды из Зам-Зам!       Он сунул каждому из них в руки по маленькому квадратику липкой, ароматной сладости. Джемиль, сморщив изящный нос, откусил крошечный кусочек.       — Слишком приторно, мой дорогой Локум. Ты хочешь, чтобы у повелителя выпали все зубы?       — Пусть выпадут, хоть счастливым умрет! — захохотал Локум и тут же переключился на Сокджина, глядя на него с нескрываемым ожиданием.       Принц, слегка ошеломлённый такой непосредственностью, положил сладость в рот. Вкус был действительно очень сладким, но с тонким, изысканным послевкусием.       — Очень вкусно, Локум-ага, — честно сказал он и добавил с улыбкой, недавно услышанную фразу. — Ellerinize sağlik.       Локум-ага воздел руки к небу.       — Слышишь, Джемиль-ага? У нашего эфенди определенно есть вкус! В отличие от некоторых, кто только и может, что критиковать! — Он подмигнул Сокджину. — Говорят, на вашей родине ценят тонкие вкусы. Может, поделитесь мудростью? Как насчёт лукума с ароматом цветущей сакуры?       — Локум, не начинай свои фантазии пожалуйста, — вздохнул Джемиль, но беззлобно. — Его Светлость не для того пришёл, чтобы обсуждать с тобой рецепты.       — Ах, всё у вас серьёзно. Всё только одна политика! — взмахнул рукой кондитер и помчался вынимать из печи новый противень.       Евнух повёл Кима дальше, через шумные коридоры, в сторону своих покоев. По пути они видели группы наложниц, которые, завидев агу, тут же притихали, прикрывая лица краем ферядже, но их любопытные взгляды устремленные через полупрозрачную ткань, на чужеземца и сдержанный шёпот были красноречивее любых громких слов.       — Здесь, в этих стенах, рождаются самые живучие слухи, ваша светлость, — тихо заметил Джемиль, когда они наконец вошли в его покои — маленькое, но уютное помещение, заставленное шкатулками, рулонами тканей и книгами по этикету. Воздух пах уже выученным запахом розовой воды из стоявшего в углу сосуда. — Иногда они слаще сладостей Локум-аги. А иногда... горче полыни.       Он жестом пригласил принца сесть на низкий диван и разлил по двум фарфоровым чашечкам густой, ароматный кофе.       — Я привёл вас сюда не только для прогулки по дворцу, Ваша Светлость, — начал он, и его голос утратил прежнюю лёгкость, став тихим и значительным. — Есть кое-что, о чём вам следует знать. Не как принцу, а как... человеку, попавшему в сад, где среди роз могут прятаться змеи.       Скоджин взял чашку, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Лёгкость мгновенно испарилась.       — Я слушаю вас, Джемиль-ага.       — В саду, где гуляет царственный лев, — продолжил Джемаль, глядя на золотистую пенку своего кофе, — нередко появляются те, кто хочет подрезать ему когти. Или даже... заменить его на более... послушного зверя. А когда садовники ищут, на кого бы возложить вину за сорванный цветок или сломанную ветку в их охраняемом саду, они всегда смотрят на того, чьи корни не уходят глубоко в местную почву.       Он поднял глаза на принца. В них не было ни страха, ни паники. Была лишь глубокая, спокойная серьёзность.       — И в суматохе, как это часто бывает, виноватым окажется тот, кто ближе всего был к месту, где находится сорванный цветок. Человек с нездешними корнями. Вы понимаете меня, Ваша Светлость?       Джин замер. Сердце его упало. Он понял. Понял прекрасно. Он опустил вниз руку держащую чашечку араматного кофе. Речь шла не просто о слухах.       — Кто? — тихо спросил он. — Садовник?       Джемиль-ага сделал глоток кофе и поставил чашку с лёгким, изящным стуком.       — О, есть много тех, кому не нравится, как растёт и цвецет этот сад. Но самый влиятельный из садовников... тот, кто держит в руках ножницы для прекрасных роз этого сада... вы его уже видели. Его взгляд холоднее лютого зимнего ветра с Босфора.       Он не назвал имени. Оно и не нужно было. В памяти Кима встал образ Великого Визиря. Хасан-паши, его ледяные глаза, полные презрения.       — Почему... вы говорите это мне? — спросил Джин.       Джемиль-ага улыбнулся своей загадочной, печальной улыбкой.       — Потому что я ценитель прекрасного, эфендим. А вы... вы — редкий и хрупкий цветок, случайо занесённый в наш сад бурей. И было бы величайшей несправедливостью и обидой позволить ему быть сорванным по чьему-то злому умыслу. Будьте осторожны ваша светлость. Шаги отныне будут звучать громче, чем вы думаете. Не только ваши… — Закончил евнух, намекая и на Тэхёна.       Сокджин сидел, сжимая в руках уже остывающую чашку. Аромат кофе, ещё недавно такой приятный, теперь казался горьким и зловещим. Лёгкая, почти комедийная прогулка обернулась суровым предупреждением. Игра начиналась. И теперь ставкой в ней была — его жизнь.

***

      Прошло несколько дней после разговора с Джемиль-агой. Его слова не отпускали молодого принца. Предупреждение так и висело над принцем острым мечом. Взгляды стражи казались внимательнее, чем обычно. Шёпоты — длиннее, чем стоило. Дворец жил своей жизнью, но ощущение слежки теперь было постоянным, как тень, что падала за ним всюду. Он старался не покидать покои без крайней необходимости, но запереться в покоях было бы самым глупым шагом. Так делают люди, которым есть что скрывать.       Затворничество рождает слухи. О его высокомерии или страхе. Поэтому нужно было сохранять видимость нормальности. Обыденности, что привязалась к нему за эти недели.       Он снова отправился в библиотеку. Библиотека стала для него убежищем. Здесь было тихо, и тишина не была подозрительной. Он искал труды по географии и картографии — в надежде найти хотя бы маленький намёк на Чосон. Хотелось доказательства, что его прошлое не растворилось, как сон. Что его дом существовал... Книги были его единственным спасением, местом, где он мог чувствовать себя не пленником, на которого готовят подставу, а человеком.       В этот раз библиотека была пуста. Лишь пыльные лучи солнца падали на ряды фолиантов. Он увлёкся, изучая карту торговых путей, когда позади него раздался спокойный, бархатный голос.       — «Не ищите следы своей родины на чужих картах, ибо карты рисуют завоеватели». Мудрая мысль, не правда ли?       Сокджин резко обернулся. В нескольких шагах от него стоял незнакомый ему мужчина. Он был одет в богатый, но не кричащий кафтан из тёмно-бордового бархата, с тонкой золотой вышивкой. Его лицо спокойное, уверенное, а взгляд прямой, наблюдающий.Тёмные и проницательные глаза смотрели на принца не с холодом, с которым смотрел на него Хасан-паша и не с подобострастием слуг, а с любопытством и лёгкой усмешкой.       — Я не знал, что здесь есть кто-то ещё, — мягко сказал Ким, слегка выпрямляясь.       — Прошу прощения за вторжение, Ваша Светлость, — мужчина склонил голову, но его поклон был жестом уважения равного, а не подданного. — Не хотел тревожить. Юнус-паша, бейлербей Румелии. Я тоже частый гость в этом храме знаний. Иногда здесь можно найти больше истины, чем в донесениях дворцовых шпионов.       Юнус-паша. Сокджин вспомнил это имя. Один из влиятельных региональных правителей, чья верность султану, по словам Джемиль-аги, не была слепой.       — Честь встретить вас, — ответил он осторожно.       — Взаимно, — паша чуть улыбнулся.       — Селим-Джихан, — следом представился принц, опуская формальности, на которые, как он почувствовал, сейчас здесь не было времени.       — О, я прекрасно знаю, кто вы, — улыбнулся Юнус-паша. Его улыбка была обаятельной, но за ней чувствовалась сталь. — Весть о «драгоценной жемчужине с Востока» облетела уже весь дворец. Одни видят в вас угрозу, другие — диковинку. А я же... я вижу в вас потенциал.       Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по карте.       — Дворец — место, где слова часто значат меньше, чем тишина между ними. Вы уже заметили это, верно?       Это был не вопрос, а прямое утверждение. Сокджин почувствовал, как невольно напряглись его плечи.       — Не уверен, что понимаю, о чём вы, паша, — осторожно ответил он.       Лёгкий взгляд в сторону двери. Юнус-паша едва заметно кивнул — можно говорить ниже.       — Неправда, — мягко парировал паша. — Вы прекрасно понимаете. Вы стали осторожнее. А это признак человека, которому недавно дали совет… быть осторожным. Птичка, должно быть, нашептала вам о приближающейся грозе. И о том, что молния, как это часто бывает, бьёт в самое высокое дерево.       У Кима перехватило дыхание. Джемиль-ага? Слежка? Или слухи разносятся быстрее воздуха?       Он не ответил.       Юнус-паша сложил руки за спиной и прошёлся вдоль стеллажа и продолжил так, будто разговаривал о погоде:       — Во дворце редко что происходит «само собой». Если вокруг человека внезапно возникают слухи — значит, кто-то их пустил. И если людям напомнили смотреть в его сторону — это тоже не случайно.       Он остановился рядом, не вторгаясь в личное пространство принца, но достаточно близко, чтобы слова звучали только для одного слушателя.       — Не все желают вам зла, Ваша Светлость. Но и добра вам здесь никто не желает просто так.       Пауза.       — Кроме тех, кому выгодно, чтобы вы остались в живых.       Джин взглянул на него пристальнее.       — И вы — один из них. Зачем?       Паша изучал его секунду — оценивал. Понравился вопрос.       — Потому что сильная Империя держится на справедливости и здравом смысле, — сказал он. — А есть люди… которые забыли об этих вещах. И готовы сломать мачту, лишь бы парус не расправился.       Имен он не называл. Но и без того было ясно, о ком идет речь.       — Я не прошу вас выбирать сторону, — тихо добавил Юнус. — Я предлагаю вам не остаться одному среди акул. Акулам всегда нужен кто-то, кого можно легко уничтожить. Особенно если жертва… не умеет плавать.       Он остановился и посмотрел на принца прямо.       — Мой интерес прост... Стабильность. Сила Империи — это сила её элиты. Когда один человек, пусть и занимающий высокий пост, начинает ставить свои амбиции выше благополучия государства, подставляя невинных... это ослабляет нас всех. Создает трещины в фундаменте.       Он наклонил голову чуть ближе — не угрожающе, но с полной серьёзностью:       — Я могу предупредить вас, если начнут готовить шаг против вас. Могу помочь остаться на плаву. — После короткой паузы, Юнус-паша вновь выпрямился и продолжил. — Я не предлагаю вам союз, Ваша Светлость, — продолжил Юнус, понизив голос до доверительного шёпота. — Союзы заключаются между равными. Я же предлагаю... взаимовыгодное сотрудничество. Вы получаете мою защиту. Мои глаза и уши во дворце будут предупреждать вас о реальных опасностях, а не о туманных намёках. Я могу направлять слухи, а не просто их собирать. Взамен... мне нужна ваша лояльность.       — Лояльность? — нахмурился Сокджин.       — Не слепая преданность, а разумная поддержка. Если однажды придёт момент, когда ваше слово может остановить несправедливость… Когда наступит момент и султан спросит ваше мнение о тех или иных... событиях или людях... я надеюсь, вы вспомните, кто протянул вам руку, когда другие готовили петлю. Вы — новый, незамутнённый голос при дворе. Ваше слово, если оно будет сказано вовремя и в нужном месте, может иметь очень большой вес.       Это была ловкая игра. Юнус не просил его шпионить или кого-то убивать. Он просил всего лишь быть его «свидетельством добродетели» в будущем.       — Вы предлагаете мне стать пешкой в вашей игре с Великим Визирем, — констатировал Ким.       Юнус-паша снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке была тень истинного, неприкрытого честолюбия.       — Я предлагаю вам перестать быть пешкой, Ваша Светлость. Пешку приносят в жертву. Я же предлагаю вам стать... ценной фигурой. Фигурой, у которой есть привелегия и защитник.       Это было гораздо опаснее любой прямой сделки.       — Подумайте, — сказал Юнус, отступая. — Здесь слишком красиво, чтобы молодая жизнь закончилась из-за чужих амбиций. Даже если смерть оформят как несчастье. — Он слегка поклонился. — Не спешите с ответом, Ваша Светлость. Когда будете готовы — сообщите. Империи нужна правда.       Юнус-паша ушёл так же тихо, как появился. Дверь почти не издала звука.       Сокджин остался один среди карт, на которых не было его родины. Но теперь была ещё одна вещь, куда опаснее её отсутствия.       Выбор.       Принять руку Юнус-паши значило ввязаться в гражданскую войну внутри османской элиты. Отклонить — остаться один на один с акулами, которые уже наворачивали круги вокруг своей жертвы. Третьего пути дано не было.       Он смотрел в окно на возвышающиеся минареты мечетей. Изначально его привезли сюда как ценного пленника. Теперь же он стал призом в борьбе за власть. И от его следующего шага зависело, станет ли он жертвой, пешкой или как сказал Юнус-паша, ценной фигурой…