В Башне II

Солнце ласково золотило листву парка, превращая весенние листья в мерцающие монеты, рассыпанные по ковру изумрудной травы. Дети с визгом носились вокруг, словно птички, вырвавшиеся из клеток, их смех звенел в воздухе, чистый и беззаботный. Уличные музыканты разместились на импровизированной сцене из старых ящиков, наигрывая нежные мелодии. Воздух был пропитан ароматом свежескошенной травы, цветущих клумб с яркими тюльпанами и далёким, манящим запахом выпечки из ближайшего кафе. Сергей шагал рядом с Игорем, его рука иногда касалась плеча — жест, полный тепла и нежности. Они были вместе, как и всегда: друзья из колледжа, многое пережившие и ставшие чем-то большим — мужьями в этом мире. Сергей, с его острым умом и харизмой, был спасён. Со временем он стал миллиардером, создал социальную сеть "ВМЕСТЕ" — платформу, где миллионы объединялись, делились секретами, мечтами о настоящем счастье. Несколько лет назад Сергея похитил маньяк, который удерживал его, пытаясь сломать, перековать в свою покорную игрушку. Дни сливались в кошмар: тело сковывали ошейник и наручники; абсурдные приказы и много боли. Но Разумовскому удалось вырваться, в том числе благодаря Игорю, его верному другу, который не отступил, рискуя всем, чтобы вытащить Сергея. Маньяком оказался Олег Волков, предприниматель средних лет. Но тот монстр давно остался в прошлом, в забытых кошмарах. Сергей улыбнулся, глубоко вдыхая свежий воздух, пропитанный запахом цветов и детского смеха. Здесь не было боли, только свет. Он повернулся к Игорю, его глаза сияли, отражая золотистые лучи. — Красивый день, да, Игорёк? — сказал Сергей, оглядываясь на мужа с лёгкой, уверенной улыбкой человека, который знает: всё под контролем. — Помнишь, как мы в колледже мечтали о таких прогулках? Бродить по паркам, без забот, просто вдвоём. А теперь... это наша реальность. Игорь кивнул, его карие глаза блестели под солнцем, но в их глубине мелькала едва заметная тень, как тонкая трещина в зеркале. Сергей не замечал. Он никогда не замечал этих проблесков, потому что в его мире всё было безупречно выверено, как алгоритмы "ВМЕСТЕ". — Да, Сережа, ты прав, — ответил Игорь мягко, сжимая руку Сергея чуть крепче. — Ты всё изменил. Мы изменили. Этот парк, эта жизнь... Ты создал её для нас. Они шли дальше, мимо скамейки, где старушка кормила голубей, и пруда, где лебеди грациозно скользили по воде, оставляя за собой волны. Сергей остановился у небольшого киоска с яркими вывесками, увешанными картинками мороженого и сладостей. Дети уже толпились вокруг, их смех звонко отдавался в воздухе. — Эй, давай возьмём мороженое! Ванильное для тебя — ты всегда его любил, помнишь? А мне фисташковое. Как в старые времена, когда мы сбегали с лекций и болтались по городу. Они подошли к киоску. Сергей не узнал продавца, он никогда не узнавал. — Здравствуйте, — сказал Сергей весело, опираясь на потрёпанную деревянную стойку, усыпанную крошками от вафель. — Два рожка, пожалуйста. Один ванильный — два шарика, и фисташковый — тоже два. И, пожалуйста, побыстрее, а то дети всё разберут. Продавец кивнул, начиная накладывать шарики. Его руки слегка дрожали, когда он брал металлическую ложку для мороженого, и в глазах мелькнуло что-то острое. — Конечно. Красивый день для прогулки, правда? Солнце светит ярко, дети радуются... Всё так идеально. Как в сказке. Сергей рассмеялся, принимая рожок и облизывая первый шарик. Вкус был сладким и обволакивающим. — Именно! Мы тут с мужем гуляем. Просто наслаждаемся моментом. Продавец улыбнулся шире, но его глаза потемнели. Он наклонился ближе, вытирая руки о фартук, и его голос стал тише, с оттенком чего-то знакомого. — О, я знаю вашу сеть. "ВМЕСТЕ". Люди общаются, делятся сокровенным, объединяются... Но скажите, разве это не странно? Этот парк, эти дети... Они всегда здесь и всегда улыбаются так одинаково... А солнце, оно ведь никогда сильно не печёт, правда? Не ощущаете ли вы, что всё это... слишком идеально? Как декорация, нарисованная для одного зрителя. Сергей моргнул, откусывая кусочек фисташкового мороженого. Вкус вдруг показался приторным, тошнотворным, а смех детей — наигранным, повторяющимся, как заезженная пластинка. Он покачал головой, пытаясь отогнать неприятное ощущение. — Странно? Нет, что вы. Это просто хороший день. Мы с Игорем друзья с колледжа, теперь мужья. Мы счастливы. Но продавец не отступил. Его рука метнулась вперёд с неожиданной скоростью, схватив Сергея за запястье. Пальцы сжались крепко, как тиски, впиваясь в кожу, и продавец сдавил обручальное кольцо на пальце Сергея — жёлтое золото, блестящий символ их союза. В глазах мужчины горел лихорадочный огонь, и его лицо исказилось в гримасе, полной отчаяния. — Ну что это? — прошипел он низким голосом. — Кто бы вам дал пожениться? Кто позволил? Я понимаю, Сережа... Ты думаешь, это реальность... Посмотри вокруг! Эти дети никогда не падают, не плачут. Музыканты поют одну и ту же зацикленную мелодию. Этот парк, этот день, этот... муж — всё для тебя. Я спрятал тебя здесь, для твоей безопасности, но пора просыпаться. Ты должен осознать правду! Сергей вырвал руку, его лицо исказилось от смеси злости и нарастающего страха. Мороженое выскользнуло из пальцев, шлёпнувшись на землю и растаяв в зеленоватую лужицу. Сердце колотилось в груди, а мир вокруг на миг замер: дети остановились в полушаге, музыка стихла. — Отпусти, придурок! — выкрикнул Сергей, отступая назад. — Игорь, пойдём отсюда! Этот тип спятил! Игорь стоял рядом, его лицо стало бледным, как мел, глаза расширились — он не двигался. Сергей схватил его за руку, потащил прочь, не оглядываясь. Солнце всё ещё светило, дети вновь забегали, но теперь тени от деревьев казались длиннее, острее, а музыка — фальшивой, искажённой эхом далёкого крика. В голове Сергея крутилась мысль, как заноза: «Это нереально? Нет... Это мой мир. Идеальный. Мой».Парк начал таять по краям, как растаявшее мороженое, где-то в глубине, в трещине, шевельнулась тень — Тряпка вынырнул из пелены забытья, и тут же мир вокруг раскололся от острой, пульсирующей боли в висках. Он скорчился на диване, сжимая голову руками, пальцы впились в кожу, как будто это могло остановить мучения. Зубы стиснулись так крепко, что свело челюсть, и сквозь них просочилось тихое проклятие: — Когда же до него дойдет, что нам нельзя шампанское? Опять напился, а я мучаюсь похмельем. Эгоистичный ублюдок... Он потер виски круговыми движениями, пытаясь прогнать боль, но та только усилилась. Тело Разумовского сидело в роскошном шелковом халате, небрежно наброшенном поверх пижамы, на мягком диване. За панорамными окнами его пентхауса был ночной Петербург. Огни города мерцали, как разбросанные алмазы на черном бархате, река Нева отражала неоновые вспышки и пульсирующий свет. Вид был завораживающим, почти романтичным, но Тряпка не находил в нем утешения. Он огляделся, и его взгляд, полный смеси раздражения и усталости, упал на фигуру, стоявшую на коленях у дивана. Олег Волков, сломленный, с опущенной головой, как покорная марионетка в заброшенном театре. За два года жизни с Птицей он окончательно превратился в живую куклу: пустые глаза, скрытые под спутанными волосами, воля стерта до последней крупицы. Когда-то он был сильным, уверенным мужчиной. Его мужчиной. Да, их отношения не были идеальными, но у кого они такие? Олег когда-то влюбился в Сережу, но тот не смог открыть ему своё сердце... Тогда появился Тряпка, который ответил на его чувства, понимал и прощал Волкова, прощал ему всё на свете. Они были счастливы вместе, по-настоящему счастливы. Пока не появился Птица. Точнее, он всегда был, просто долго выжидал. Теперь его любимый мужчина выглядел как тень себя прежнего: плечи сутулились под невидимым грузом, руки висели вдоль тела. На щеке красовался свежий след от пощечины, а нижняя губа была разбита. — Олежа? — позвал Тряпка нежно, его голос дрогнул, полный тоски и любви, как будто это слово могло разбудить того, прежнего Олега — сильного, верного, любящего. Но Волков не отреагировал: плечи оставались неподвижными, голова склонена, словно он был мраморной статуей. Лицо не дрогнуло, глаза не поднялись, только едва уловимое дыхание поднимало грудь под черной рубашкой. Тряпка сжал губы, чувствуя, как сердце сжимается от жалости и бессильной ярости, как растет ком в горле, как тяжело становится дышать. Он вспомнил, как когда-то Олег улыбался ему, шутил, обнимал крепко, обещая защиту от всего мира. Теперь же эта оболочка, этот призрак, был лишь напоминанием о том, что потеряно навсегда. — Встань! — игнорируя боль, скомандовал он твердым голосом, пытаясь вложить в него авторитет, но вышло скорее умоляюще. Олег поднялся медленно, механически, его движения были плавными, но лишенными души, как у марионетки, управляемой невидимыми нитями. Он стоял, глядя на хозяина пустыми глазами — черными озерами, где не отражалось ничего, кроме бесконечной пустоты. В них не было искры, не было даже следа воспоминаний о том, кем он был раньше. Тряпка вздохнул глубоко, потирая виски сильнее, боль пульсировала волнами, сливаясь с отчаянием. — Голова раскалывается, Олеж. Помоги, пожалуйста, — сказал он тише, вспоминая, как раньше Олег ласково гладил его по голове во время подобных моментов, шепча: «Потерпи, малыш, скоро пройдёт». Олег кивнул, но его лицо оставалось непроницаемым, как маска, и направился в сторону просторной кухни, сияющей металлом и мрамором. Он вернулся через минуту со стаканом ледяной воды и баночкой аспирина. Тряпка проглотил таблетку, запив водой в несколько жадных глотков, чувствуя, как прохладная влага успокаивает пересохшее горло. — Хорошо. Теперь отнеси меня в спальню, на кровать. И полежи рядом со мной, — сказал он, глядя на Олега снизу вверх, в его тёмные глаза-омуты, стараясь найти хоть что-то. Но лицо Волкова оставалось непроницаемым, как мраморная маска, которую Птица старательно вытачивал. Олег наклонился без слов, его сильные руки обхватили Тряпку, лёгкого, как пёрышко, и понесли в спальню. Комната была тёмной, окутанной мягкой тьмой, с огромной кроватью, застеленной шелковыми простынями, мерцающими в тусклом свете луны сквозь панорамные окна. Вид на город отсюда казался ещё более величественным: небоскрёбы тянулись вверх, как гигантские светящиеся маяки, прорезающие ночное небо, а Нева внизу поблескивала отражёнными огнями. Олег уложил его нежно, затем лёг рядом, его тело неподвижно, как у куклы, ждущей следующего приказа. Он смотрел в потолок, дыхание ровное, глаза пустые. Тряпка закрыл глаза, его рука легла на плечо Олега, пальцы сжались слегка, ища утешения в этой пустой оболочке. Плечо под ладонью было тёплым, знакомым, но безжизненным, как у манекена. Птица лишил его голоса, запретил им даже переписываться, а после, любые телесные контакты. Тряпка мог приказать Олегу поцеловать его, обнять, приласкать, как раньше, и Олег послушно всё бы выполнил, без вопросов... и без эмоций. А потом Птица вернётся и накажет его за это жгучими уколами, ударами или ещё хуже. И если в следующий раз Тряпка попросит о близости, то Олег... конечно же, всё выполнит. А потом его тело снова будут резать и жечь, оставляя жуткие раны. Нет, Тряпка больше этого не допустит. Он долго злился, кричал, плакал, умолял эту пернатую тварь, пока голос не сорвался. «Ты даже его не любишь! — дрожащим голосом произносил он там, внутри разума их общего тела, когда они встречались. — Он для тебя просто игрушка, кусок мяса! Зачем ты так со мной?» Птица только смеялся, его хохот эхом разносился в мыслях, полный презрения: «Любовь? Какая любовь, Тряпочка? Это власть. Ты просто не понимаешь, как это приятно, владеть душой и телом. Это теперь всё принадлежит мне». Тряпка чувствовал, как слёзы жгут глаза, но тут, в тишине спальни, он прижался ближе к Олегу, вдыхая его запах: терпкий одеколон, лавандовый гель для душа, смешанный с его потом. Под пальцами Тряпки играли мускулы Олега, когда-то напряжённые от страсти, теперь расслабленные в безвольном ожидании. Он погладил его плечо, шепча тихо: — Прости меня, Олеж... Просто знай, я люблю тебя несмотря ни на что. И я найду способ вернуть тебя. Обязательно найду. Но Волков не ответил, его пустые глаза просто смотрели перед собой, тело оставалось неподвижным. И Тряпка решил, что оставаться здесь уже нет смысла. Эта горькая попытка найти хоть каплю тепла в пустых объятиях Олега лишь усугубила его отчаяние. Он закрыл глаза, позволяя сознанию медленно погрузиться обратно в тёплую пелену своего личного убежища. Это внутреннее пространство напоминало бесконечную тёмную комнату, лишённую стен, потолка или пола. Здесь мебель возникала лишь по необходимости, материализуясь из клубящейся тьмы, словно фокусы иллюзиониста: удобное кресло с мягкой обивкой для долгого сидения, книжная полка, уставленная томами книг, чтобы приятно провести время. Освещение было тусклым и непостоянным, но достаточным, чтобы разглядеть предметы, а потом всё опять погружалось в кромешную тьму. Но самым значимым элементом этого места был огромный экран, висящий в пустоте. Сквозь него Тряпка мог погружаться в прошлое, пересматривая сохранённые воспоминания: счастливые моменты с Олегом. А иногда он показывал текущую реальность, где их общее тело бродило по миру под жестоким контролем Птицы. Тряпка беспомощно наблюдал, как другая личность Серёжи манипулировал окружающими, втыкал в них невидимые крючки, чтобы было удобнее прикрепить нити и управлять, как марионетками. Здесь же Тряпка разрабатывал стратегии, перебирал воспоминания, ища лазейки, чтобы однажды вырваться на свободу. Но не сегодня. Сейчас Тряпка просто свернулся калачиком на большом и мягком диване, обняв подушку, словно единственного верного друга в этой бесконечной пустоте. На его лице застыла глупая, лихорадочная улыбка, полная горечи и тоски, а из глаз уже текли тихие слёзы, оставляя мокрые дорожки на коже. На огромном экране, висящем в пустоте, разворачивалась сцена из его идеального прошлого. Они вдвоём готовили печенье на уютной кухне: воздух наполнен ароматом ванили и корицы, а солнечные лучи проникали сквозь шторы, рисуя золотистые узоры на столешнице. Олег склонился над столом, его сильные руки уверенно смешивали сухие ингредиенты в миске, мускулы на предплечьях слегка напрягались от ритмичных движений. "Смотри, Серёжа, — говорит он с теплой улыбкой, — я долго подбирал нужные пропорции специй, чтобы вкус был идеальным, как в детстве у бабушки." Тряпка звонко смеётся, обнимая Олега сзади, прижимаясь к его широкой спине и вдыхая этот родной запах. В тот момент мир был простым и светлым: вот они посыпают тесто шоколадными крошками, обмениваясь шуточками, и будущее кажется раем. Следующий кадр переносит их в Венецию, в город его мечты. Они плывут по каналу на гондоле, волны ласково бьются о борта лодки, а вода отражает золотистые блики заката. Олег показывает на планшете маршрут, его палец скользит по карте, отмечая точки: "Ты мечтал об этом, котёнок, — мост Риальто и его старинные арки, а когда сойдём на берег, отправимся в церковь Сан-Джакомо ди Риальто. Это наш день, Серёжа. Только ты и я." Олег сжимает нежно его руку, и мир вокруг преображается в сказку: древние здания с резными фасадами, плывущие мимо, как декорации к фильму, а в воздухе витает аромат моря и свежеиспечённого хлеба. Тряпка вцепился в подушку ещё крепче, его пальцы побелели от напряжения, словно стараясь удержать ускользающие нити воспоминаний. Слёзы капали на ткань одна за другой, размазываясь в мокрые, беспорядочные пятна. Эти драгоценные образы из прошлого были его последним убежищем — крошечным, тёплым островком посреди бесконечного хаоса, где Птица правил железной когтистой лапой. На экране промелькнула новая сцена: Олег будил его ласковым поцелуем в шею, его губы касались кожи с такой нежностью, что у Тряпки перехватывало дыхание даже сейчас. "Вставай, котёнок, — шептал Олег, его голос — мягкий бархат. — Выпей кофе для бодрости, и нам пора выезжать. Позавтракаем в том старинном кафе." В видении его мужчина улыбается, глаза светятся утренним солнцем, а Тряпка, ещё сонный, тянется к нему, обнимая его тёплое тело, чувствуя, как сердце бьётся в унисон. Тряпка протянул руку к экрану, пальцы дрожали от отчаяния, желая дотронуться до этого эфемерного счастья, погладить Олега. Но изображение вдруг замерло, а потом с тихим треском начало искажаться — пиксели задергались, искажая лица, превращая улыбки в гримасы. Раздался насмешливый смех, который эхом разнёсся по пустоте. — Всё же не так было! — прогремел голос Птицы, полный ядовитой иронии и превосходства. Он всегда появлялся в такие моменты. Тряпка пытался выстроить в этом пространстве личные границы, каждому свою комнату, чтобы оставить хоть что-то для себя. Он представлял себе уютные стены, дверь с замком, которую можно запереть намертво. Но Птица был здесь первым, он лучше управлял этим местом; он свободно бродил куда угодно, в любое время, как хозяин, проникая в мысли, ломая барьеры и разрывая иллюзии. А вот Тряпке вход в покои Птицы, где хранились его секреты, планы и воспоминания, был наглухо закрыт. По щекам Тряпки, вспыхнувшим от злости и стыда, покатились новые слёзы. Он вытер их кулаком, сжимая зубы, чтобы не взорваться криком. Затем он метнулся в тёмный угол комнаты, где мгновенно возникла кухня с мраморной столешницей, пульсирующей под лёгким блеском неоновых огней, и чайником. С сердитым стуком он поставил на стол кружку, включил чайник, стараясь игнорировать присутствие незваного гостя. Пусть Птица стоит там, пусть смотрит, Тряпка не подаст вида, что сломан. — Уходи! — буркнул он, не оборачиваясь, голос сорвался в хриплый шёпот, полный боли и ярости. — Не хочу тебя видеть. Птица подошёл ближе, и Тряпка почувствовал его дыхание на затылке, проникающее под кожу. — Ну, не обижайся, Тряпс, — произнёс Птица с фальшивой заботой. — Я так долго работал над Олегом, вложил столько усилий, чтобы сделать его таким идеальным: сильным, послушным, без этих ваших... эмоций. Теперь он мой, и я никому его не отдам. Тем более тебе... Ты же мне его испортишь. Ты всегда всё портишь. Гнев кипел внутри, смешиваясь с отчаянием, он хотел кричать, драться, но знал, что это бесполезно. Птица всегда выигрывал. Тряпка молча наливал себе ароматный травяной чай в стеклянную кружку с двойными стенками, ту самую, что Олег купил ему в Париже. Запах мяты заполнил воздух, и он вернулся на диван, сжимая кружку в дрожащих руках. — Включи обратно, — потребовал он, глядя на экран, где ещё мигали помехи. — Я не досмотрел. Птица рассмеялся, звук был низким, вибрирующим, как гул дизельного мотора. — Ой, какие мы злые и напряжённые. Пойми, Тряпс, это теперь мой Олег. Твоего уже давно нет. И я всё ещё жду слова благодарности за то, что спас нас. Тряпка попытался вскочить с дивана, но крылья Птицы швырнули его обратно. Когти впились в плечи, оставляя царапины в этой эфирной форме. — А помнишь, как он запер тебя в той клетке, в красной комнате, под палящими лампами на пару часов, чтобы ты подумал над своим поведением? А потом забухал с Драконом на несколько дней, помнишь? Мы едва не погибли тогда. — Он потом извинился, — тихо ответил Тряпка, не глядя на Птицу. — Правда? Ты опять выдумываешь воспоминания? — фыркнул Птица. — Давай посмотрим? На экране возникла сцена от первого лица: больничная палата, тусклые флуоресцентные лампы на потолке. Руки перебинтованы специальными повязками от ожогов, локоть пульсирует от боли, на сгибе катетер для капельниц — прозрачная трубка, вводящая жидкость в обезвоженное тело. Рядом сидит Олег, его лицо выражает смесь тревоги и раздражения. Он ласково кладёт руку поверх бинтов, но его пальцы сжимаются слишком крепко, вызывая новую волну боли. — Прости, котёнок... Но зачем же нужно было меня так доводить! Мы оба должны сделать выводы, чтобы этого больше не повторилось! — Хорошо, любимый, — отвечает слабый, надломленный голос Тряпки, — прости пожалуйста... Экран потух, оставив комнату в полумраке. Тряпка уткнулся лицом в подушку, стараясь подавить рыдания, воспоминания о той боли жгли душу. Вдруг сильные руки Птицы схватили его за талию и притянули ближе, с силой, от которой перехватило дыхание. Тряпка замер на мгновение, а затем его тело взорвалось сопротивлением: он заколотил кулаками по груди Птицы, пытаясь вырваться, его ноги брыкались. Но силы быстро иссякли — эта борьба была тщетной, как и всегда. Тряпка обмяк, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а сердце колотилось как бешеное. Птица наклонился и поцеловал в шею, его губы были горячими, а поцелуи настойчивыми. — Нет! Я не хочу... не сегодня! — Голос Тряпки сорвался в истеричный вопль, полный отчаяния и усталости. Он чувствовал, как телом завладевала эта зловещая слабость, которую Птица всегда умел вызывать. — Что значит "не хочу"! — Птица усмехнулся, его руки уверенно скользнули вниз по рубашке Тряпки, расстёгивая пуговицы одну за другой с демонстративной медлительностью, словно играя в игру. Его тёплые пальцы касались кожи, оставляя мурашки. — Давай, я помогу тебе расслабиться и забыть про Олега. У тебя есть только я один. Я всегда буду рядом, котёнок. Не сопротивляйся. Птица прижал к себе дрожащее тело Тряпки, обхватив его руками с такой силой, что казалось, будто ребра вот-вот хрустнут. Тряпка сжал губы плотно, отказываясь отвечать на поцелуи. Птица не отступал, его губы скользили по шее, подбородку, щекам, стараясь пробиться сквозь эту баррикаду, но Тряпка стоял на своём, его зубы скрипели от напряжения. А в голове роились безрадостные мысли. А может, и правда сдаться... Птица отобрал у него всё: Олега, полную власть над общим телом и компанией, даже здесь от него не спрятаться. Но нет, в голове промелькнуло последнее, что он ещё может спасти... Он расслабился и сам подался вперёд, руки скользнули вокруг шеи Птицы, обняли, прижимая его ближе. Губы слегка приоткрылись, позволяя поцелую произойти. — Ну вот, — с придыханием заговорил Птица. Он отстранился чуть-чуть, его янтарные глаза, блестящие в полумраке комнаты, изучали каждую черту лица Тряпки — искусанные бледно-розовые губы, большие заплаканные голубые глаза, бледное веснушчатое лицо и милый румянец. — И зачем было так ломаться? Ложись на спину, хочу видеть твоё лицо! Хочу, чтобы ты смотрел на меня... Птица снова попытался поцеловать свою жертву, но Тряпка отвернулся в последний момент, его взгляд упал на мерцающий экран. — Ты отпустишь Юлю? — спросил он тихо, но твёрдо. Он видел воспоминания Сергея об этой девушке, Юлии Пчелкиной. Она была его первым, настоящим другом в университете, когда жизнь казалась бесконечной серией лекций и вечеринок. Она была той, кто поддерживала его во всём: помогала с конспектами по ночам, смеялась над его шутками, разделяла радости и горести, как сестра, которую у него никогда не было. Представлять её в плену, сидящей в клетке, в подземелье этой проклятой башни, было невыносимо. Птица замер, его улыбка перетекла в холодную ярость, глаза сузились, превратившись в узкие щели. Он отпустил Тряпку. — И как всегда, — прошипел он, его голос эхом разнёсся по тёмной комнате, — ты только всё портишь. Хочешь, чтобы я напомнил тебе, кто тут хозяин? — Ты не хозяин мне! — закричал он, но голос сорвался, а глаза вспыхнули гневом сквозь слёзы. Птица замер, его лицо исказилось в злобной ухмылке. Он приблизился вплотную, схватил Тряпку за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — О, котёнок, ты не понимаешь. Я хотел дать тебе возможность забыть про твоего дружка. Собирался быть нежным. — Его пальцы сжались сильнее, заставляя Тряпку поморщиться от боли. — Но ты всё равно мой. — Я не твой... — выдохнул он, но его сопротивление слабело. — О да, мой, — прошептал Птица, наклоняясь и целуя его. Его руки скользнули по телу Тряпки, снимая расстёгнутую рубашку, не оставляя шансов на отказ. Тряпка мотнул головой, пытаясь отвернуться, но Птица поймал его лицо руками, заставив смотреть в свои холодные янтарные глаза. В них не было любви, только обладание, как у охотника над добычей. — И насчёт Пчелкиной... Если будешь хорошим мальчиком, её положение может улучшиться. А если нет... Тряпка закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. Он знал, что борьба бесполезна, по крайней мере, сейчас. Птица был монстром, который знал все его слабости.Но рано или поздно он найдёт выход. Должен найти. — Пожалуйста... — прошептал Тряпка, его голос ломался. — Я сделаю всё, что ты хочешь... но Юля... Отпусти её, и я... я буду твоим. Полностью. Птица замер, его ухмылка стала шире, но в глазах мелькнула искра, что-то вроде интереса. Он отстранился чуть-чуть, давая Тряпке воздуха, но не отпуская. — Полностью? — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — А сейчас между нами что? Хотя, соглашусь, я уже устал трахать ревущее бревно. Хорошо, котёнок, я подумаю об этом. Но сначала... докажи. Покажи, что ты серьёзно. Тряпка почувствовал, как пальцы Птицы скользнули по телу, царапая кожу ногтями. Его руки требовали подчинения, двигаясь уверенно, расстёгивая ремень брюк, стягивая их вниз медленно. Тряпка содрогнулся, его дыхание участилось, сердце колотилось. Нет, он не сдался полностью, это была ложная капитуляция, маска, чтобы выиграть время. Губы Тряпки нашли шею Птицы — тёплую, солёную от пота кожу с выступающими жилами, где победно бился пульс. Он поцеловал её, сначала робко, потом сильнее, зубы слегка прикусили кожу, оставляя след, который мог бы стать синяком, будь их тела настоящими. Но здесь, в этой тьме, можно было испытывать реальные ощущения, чувствовать запахи и вкусы, даже пьянеть, без вреда для организма. А ещё можно было испытывать боль и даже умирать. Когда Тряпка первый раз увидел Птицу. Тот выглядел как он, только выше, черты лица острее, странное чёрное свечение вокруг тела, похожее на перья. Птица торжественно объявил, что они теперь свободны. Тогда он не знал, что Олег сумел выжить после «Кислотной вечеринки», поэтому сообщил, что их мучитель мёртв. У Тряпки началась настоящая истерика, он пытался задушить эту пернатую тварь, но Птица растворялся под его руками и возникал в других местах, пытался поговорить, а когда устал, просто взял нож и вспорол Тряпке живот — боль и запах были слишком реальными. Но вместо ужаса была только радость, что он скоро встретится с Олегом. Птица положил Тряпку на спину с хищной грацией. Его глаза, горящие жёлтые глаза, пронизывающие, скользили по голому телу Тряпки, оценивая каждый изгиб. Воздух в комнате стал тяжёлым и густым, а мягкий свет отбрасывал длинные тени вокруг дивана.Тряпка изогнулся в знакомой позе подчинения, которую он выучил за годы с Олегом — колени широко раздвинуты, бёдра выгнуты вперёд, будто он был сломанной куклой. Его руки бессильно легли по бокам, пальцы впились в обивку дивана, лишь бы удержать хоть какую-то иллюзию контроля. Тряпка повторял себе, как мантру в беспросветной тьме своего разума, что это не был акт любви. Это был акт выживания, диктуемый жестокой необходимостью. В данный момент — ради Юли.Тряпка сдался на милость этого хищника, Птицы, чьи крылья уже накрывали его целиком. И с внутренним воплем он уступил, позволяя телу обмякнуть на диване, став вместилищем для чужой похоти. Бескрайняя тьма казалась теперь теснее, когда Птица навис над ним, его силуэт стал похож на тёмную, бесформенную массу. Птица удовлетворённо застонал низкий, его огромное тело налегло сильнее, придавливая Тряпку к дивану так, что пружины заскрипели в протесте, а воздух вышел из лёгких с придушенным хрипом. Дыхание Птицы было горячим и тяжёлым, отдающее запахом алкоголя, смешанного с каким-то древесным ароматом его одеколона. Тряпка почувствовал, как кожа трётся о кожу, липнет, скользит, как каждое движение, каждый толчок отдавался эхом в этой пустоте. Комната наполнилась звуками их близости: тяжёлое дыхание Птицы, переходящее в рычание, влажные шлепки, как мокрые удары ладони по воде, скрип дивана, и вымученные стоны Тряпки, которые иногда переходили в приглушённые крики. Его тело старательно отзывалось, извиваясь, бёдра подмахивали, стараясь поймать нужный ритм, но разум кричал о капитуляции в этой войне, где он всегда оставался побеждённым. Птица шептал нежности — яд и мёд в одном потоке, его голос был хриплым от возбуждения, слова сливались с вздохами. — Хороший котёнок... вот так, Малыш. Такой ласковый, послушный... Ты мой, только мой. Чувствуешь, как хорошо быть дрессированным? Я сделаю тебя таким, Тряпочка. И ты полюбишь это. Его руки скользили по телу Тряпки, одна крепко держала бедро, когти впивались в кожу, другая блуждала по груди, шее, сжимала волосы на затылке, заставляя голову откинуться назад и открыть рот для поцелуя, который был скорее укусом, нежели лаской. Зубы сжимались на губах, язык вторгался внутрь, пока Тряпка не захлебнулся собственным стоном. — Продолжай стонать, это заводит ещё больше, — шептал он, его дыхание обжигало ухо, а бёдра двигались быстрее, ритм становился безжалостным, а толчки глубже, причиняя боль. Тряпка закрывал глаза, представляя, что это сон, из которого он вот-вот проснётся в другом теле, в другом времени, где не было Птицы. Он обращался мыслями к Олегу, к его весёлым глазам, представляя себе, как его сильные и нежные руки касаются его. Но иллюзия таяла, стоило Птице ускорить темп. — Ты думаешь о нём? О той кукле? — его хохот прорывался сквозь стоны. — Ты ж мой маленький мятежник, но смотри — ты здесь, со мной. Ты принадлежишь мне. Глаза Тряпки оставались закрытыми, ресницы слиплись от влаги слёз и пота, но он чувствовал, как Птица наклоняется ближе, как его дыхание обжигает кожу. Пальцы сжимают шею, заставляя черные точки плясать перед глазами. — Смотри на меня, Тряпочка, — прорычал Птица командным голосом, смешанным со стоном наслаждения. — Открой глазки и признай, кто здесь хозяин. Ты мой. Мой от начала и до конца. Тряпка с трудом разлепил веки, его взгляд был полон боли. Он попытался отвернуться, но Птица сжал шею сильнее, прижимая его голову к дивану. — Не сопротивляйся, — прошипел Птица, его лицо исказилось в гримасе удовольствия, глаза горели безумием. — Тебе нравится это, правда? Нравится, когда я трахаю тебя. Скажи мне. Скажи, что ты любишь это! Тряпка захрипел, его голос сорвался в шепот, полный унижения: — Пожалуйста... хватит... я не могу... Но Птица хрипло рассмеялся, его свободная рука скользнула вниз, по животу Тряпки, царапая кожу ногтями, оставляя алые полосы, горящие огнём, а потом обернулась вокруг основания его члена, сжимая с болезненной силой, вызывая резкий спазм — смесь боли и удовольствия, которая заставила Тряпку дёрнуться вперёд. Из него вырвался громкий стон, переходящий в крик. — Слышишь, как ты стонешь? — усмехнулся Птица, наклоняясь ближе, его губы касались уха Тряпки. — Это твоё признание. Ты не хочешь останавливаться. Признайся, котёнок. Скажи "да". Скажи, что ты мой, мой котёнок, мой... Тряпка затряс головой, слёзы текли сильнее, его тело предательски отзывалось на прикосновения, но слова вырвались сквозь зубы: — Нет... Птица замер на миг, затем расхохотался, толкаясь глубже, его глаза потемнели от желания, а когти вонзились глубоко в плоть. — А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что ты любишь меня. Скажи, что ты мой. Или я заставлю тебя пожалеть. Тряпка дрогнул и уставился в эти безжалостные глаза, чувствуя, как воля тает. — Я... я твой, — прошептал он наконец. — Твой котёнок... — Громче! — рявкнул Птица, его хватка на шее ослабла лишь на секунду, позволяя вдохнуть, но тут же сомкнулась вновь. — Скажи это так, чтобы я поверил. Скажи, что любишь, когда я тебя трахаю. Скажи, что без меня ты пустышка! Тряпка закашлялся, но выдавил сквозь хрип: — Я люблю... люблю, когда ты... трахаешь меня... без тебя... я ничто... Улыбка Птицы стала триумфальной, он наклонился для очередного жестокого поцелуя, его язык вторгся в рот Тряпки, исследуя каждый уголок, пока слюна не стекала по подбородку, смешиваясь с кровью. Пальцы на шее ослабили хватку, позволяя вдохнуть воздуха полной грудью, но тут же сомкнулись вновь, заставляя Тряпку задыхаться, а Птица стонал в его рот, передавая вибрацию через тело. — Вот так, мой хороший, — прорычал он, отрываясь, его лицо блестело от пота, волосы прилипли ко лбу, придавая ему дикий, первобытный вид. — Ты научишься правильно просить об этом. Скажи ещё раз, кто ты для меня. Тряпка шептал, задыхаясь,: — ...твой котёнок... Прошло время — минуты? Часы? Тряпка не знал, потерявшись в этом водовороте ощущений. Мир сузился до этого дивана, этих рук на шее, этого тела над ним, до этого ритма. Он уже не чувствовал себя целым; его разум разлетелся на осколки, каждый из которых кричал о пощаде, но тело предательски сливалось с этим ритмом. Время растянулось, как резинка, а затем лопнуло в кульминации, когда Птица достиг пика, его мышцы напряглись, он в последний раз вдавил Тряпку в матрас, рыча что-то нечленораздельное. Когда всё кончилось, Птица наслаждался моментом, его дыхание ещё тяжёлое, лицо красное от усилий, но в глазах светился самодовольный блеск, который говорил о победе над ещё одной сломленной душой. Он отстранился медленно, его член вышел из Тряпки с влажным звуком, оставляя ощущение пустоты и жжения. Но мучитель не отпустил полностью. Его теплая рука скользнула вниз по телу жертвы, пальцы лениво собрали влагу с живота, размазывая её по коже медленно, рисуя узоры, как художник на холсте. Тряпка вздрогнул от этого прикосновения, его кожа покрылась мурашками, а разум закричал о жестокой иронии: вот он, этот "художник", творящий из его боли, своё искусство. Затем Птица поднёс пальцы к губам, облизывая их медленно, демонстративно, с горящими жёлтыми глазами, не отрывающимися от лица жертвы. — Вкус нашего секса... он как амброзия. Тебе понравилось? Тряпка слабо кивнул, не в силах говорить, и отвёл глаза в сторону. Он лежал без сил, тело дрожало, слёзы высохли на щеках, оставив солёные следы, а губы пересохли от жажды и хрипов. Птица рухнул рядом, одной рукой небрежно обхватив свою жертву за талию. Тёплые пальцы гладили кожу, вызывая новую волну мурашек, а губы оставили влажный поцелуй на плече Тряпки. — Хорошо, котёнок, — прошептал Птица, его голос стал нежнее. — Ты был хорошим мальчиком сегодня. Очень хорошим. Я чувствовал, как ты сжимался вокруг меня... как ты жаждал этого, даже если плакал. Это только начало. Теперь скажи «спасибо». — Спасибо... Тряпка лежал неподвижно, уставившись в тьму над собой. Его разум был пуст, как и тело: он чувствовал только онемение, пульсацию внизу живота и липкую влажность кожи, смешанную с потом и следами спермы. Слёзы текли по щекам бесшумно, но он не шевелился, не мог, лишь смотрел в пустоту, ожидая, когда тишина поглотит его снова. Но мысли о Юле не давали покоя: "Он подумает... Но подумает ли? Или это очередная ложь?" Птица уже дремал, его дыхание ровное, спокойное, как у ребёнка, удовлетворённого своей игрушкой. Тряпка медленно повернулся, глядя на этого монстра в человеческом облике, но с птичьими чертами, спящего с лёгкой улыбкой на губах, будто ничего не произошло. Рано или поздно... рано или поздно это закончится. Он найдёт способ, выберется из этой клетки, спасёт Юлю, Олега и самого себя. Должен. Потому что если нет, то что останется? Тряпка закрыл глаза, но ярость не угасла, она горела внутри, обещая месть, которую он ещё не знал, как воплотить, но обязательно воплотит. __________________________________ Примечание: в моей версии разница в возрасте между Олегом и Сергей около 8 лет, они оба из детского дома, но не росли вместе. Я вдохновлялась фанфиком «Птичка в клетке» https://ficbook.net/readfic/13045937, в котором описывается как Волков похищает Разумовского и долго, с наслаждением ломает. Я продолжила развивать сюжет в Башне, где Сергей придумал себе защитника Тряпку, который слушался во всём своего мучителя Олега, ради выживания. Но любил его искренне, ведь для этого его и создали. Пока в эту «идиллию» не вмешался Птица и не установил свои порядки.