Экстрасексы

      Чонин вышел на «поле битвы». Ветер тут же рванул ему навстречу, пытаясь сорвать капюшон и пробраться под одежду ледяными пальцами. В небе, окрашенном в багровые и лиловые тона заката, уже проступали первые робкие звезды. В воздухе витал запах влажной земли, прелой листвы и далекого дыма костра.              Перед ним стоял мужчина лет сорока, с руками, исчерченными глубокими морщинами, словно картой всей его тяжелой жизни. Его звали господин Ким. Он потерял обручальное кольцо, подарок покойной жены, несколько дней назад, собирая хворост в этой самой роще.              Чонин подошел ближе, стараясь не смотреть в объективы камер, а сосредоточиться на человеке.              — Расскажите о ней, — тихо попросил он, и ветер едва не унес его слова. — О вашей жене.              Господин Ким, сперва скептичный, под впечатлением тихого, но настойчивого внимания Чонина, начал говорить. Он рассказывал о том, как они познакомились, о ее любимой песне, о том, как она смеялась. Чонин слушал, впитывая не столько слова, сколько эмоции — теплую грусть, бесконечную нежность, острое сожаление. Он наблюдал за руками мужчины, как те сжимались в беспомощные кулаки, когда он говорил о потере.              — Она… она очень любила смотреть на закат, — прошептал Чонин, внезапно поймав взгляд господина Кима, устремленный на багровеющий горизонт. — И не любила грозу. Боялась грома.              Мужчина лишь кивнул, и в его глазах блеснула влага.              И тут Чонина осенило. Это была не логика, не наблюдение, а что-то иное — смутный, но настойчивый образ, всплывший из потока чувств этого человека. Образ одинокого дуба на пригорке, под которым они, наверное, часто сидели вместе.              — Я… я, кажется, понял, — сказал он и, не объясняя, рванул с места.              Темнота в лесу была почти осязаемой. Ветви хлестали его по лицу, корни норовили споткнуться. Он бежал, не оглядываясь на крики съемочной группы, прислушиваясь лишь к внутреннему компасу, который вел его все дальше от тропинки. Земля под ногами стала влажной, потом превратилась в вязкую грязь, в которой он утопал почти по щиколотку. Он не видел водоема, но чувствовал его близость — запах тины становился все гуще.              Внезапно земля ушла из-под его ног. Оступившись на скользком склоне, он не успел даже вскрикнуть. Мир перевернулся, и ледяная вода сомкнулась над его головой. Глоток илистой, горькой влаги ворвался в рот и нос. На секунду его охватила паника — темнота, холод, нехватка воздуха. Он беспомощно барахтался, пытаясь найти дно, но его ноги лишь бессмысленно скользили в вязкой пустоте.              С трудом ему удалось вынырнуть, откашляться и сделать спасительный глоток воздуха. Он был по пояс в ледяной воде, дрожащий и полностью промокший. Камеры, наконец догнавшие его, выхватили его из темноты в своих лучах — жалкого, промокшего, с листьями в волосах.              Где-то позади послышались встревоженные крики, но Чонин, отдышавшись, не стал возвращаться. Внутренний компас, казалось, горел теперь ярче. Образ дуба не исчез, а лишь стал отчетливее. Выбравшись на противоположный берег, весь в тине и с дрожью, пробивающей все тело, он снова побежал, оставляя за собой мокрый след.              И вот он, могучий старый дуб, одинокий страж на краю поляны. Чонин, задыхаясь и стуча зубами от холода, упал на колени у его корней, запустил онемевшие пальцы в ковер из прошлогодних листьев и влажного мха. Пальцы, почти не чувствуя ничего от холода, наткнулись на что-то маленькое, холодное и круглое. Он сжал это в ладони.              Когда обеспокоенная съемочная группа, ведомая криками оператора, ворвалась на поляну, они увидели его — всего в грязи и тине, с мокрыми, слипшимися волосами, дрожащего мелкой дрожью. Он сидел на корточках, тяжело дыша, но с сияющими глазами, и медленно разжимал кулак. На его грязной, засиненной от холода ладони лежало простое золотое кольцо.              Господин Ким, добравшийся следом, издал сдавленный звук, похожий на стон, и рухнул перед ним на колени, протянув дрожащие руки.              — Сонён… — прошептал он, и слезы, наконец, хлынули у него из глаз.              — Хватит, хватит снимать! Немедленно сворачиваемся! — голос Хенджина прозвучал резко и властно, перекрывая шум ветра и суету операторов. Он уже стоял рядом с промокшим и дрожащим Чонином, его лицо, обычно невозмутимое, было искажено неподдельным раздражением и чем-то еще, похожим на тревогу. — Вы что, не видите? Он сейчас заболеет!              Едва прозвучало «снято», как на плечи Чонина упал тяжелый, шерстяной плед, пахнущий дорогим кондиционером и чем-то неуловимо знакомым — запахом Хенджина. Тепло обволокло его ледяную кожу, заставив содрогнуться уже от контраста.              — В машину. Сейчас же, — Хван схватил его за локоть, его пальцы сжались почти болезненно, и поволок к автомобилю, не оставляя пространства для возражений. — Если ты уже не заболел, то точно заболеешь, стоя здесь на ветру.              Чонин, оглушенный пережитым, холодом и усталостью, не сопротивлялся. Он упал на пассажирское сиденье, укутался в плед с головой, ища спасения в его тепле, и почти мгновенно провалился в тяжелый, беспамятный сон.              Машина тронулась. Хван вел ее молча, но его взгляд то и дело возвращался к скомканной фигуре в кресле. Спустя минут двадцать он заметил, как та начинает мелко и часто вздрагивать. Он протянул руку и на секунду прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке Чонина. Кожа была обжигающе горячей и влажной.              Хенджин резко вырулил на обочину у ближайшего круглосуточного аптечного пункта. Вернувшись с пакетом, полным лекарств, он больше не стал раздумывать. Вместо пути к общежитию Чонина, он решительно направился к своему дому. Доехав до своего просторного, но безлюдного пентхауса, он с некоторым усилием (не с той спортивной легкостью, как это делал Чан) взвалил бесчувственного Чонина себе на спину, как мешок с крупой, и, кряхтя, понес через порог.              В спальне, приглушенно бормоча извинения в пустоту — «Прости, тут деваться некуда», «Надо же тебя как-то согреть» — он с непривычной осторожностью, почти неловко, раздел Чонина до белья. Мокрую, грязную одежду он скомкал и отшвырнул в угол. Затем взял большое махровое полотенце и принялся обтирать его холодную, покрытую мурашками кожу, движениями резкими, но на удивление тщательными. Он переодел его в свои собственные, мягкие хлопковые штаны и футболку, которые на Чонине висели мешком.              Всю оставшуюся ночь Хван дежурил у кровати. Он менял холодные компрессы на лоб, заставлял делать глотки воды, проверял температуру термометром, ворча себе под нос: «Глупый лис… Бегать по болотам…» Его обычно безупречная прическа была растрепана, на лице застыла усталая сосредоточенность. Лишь под утро, когда жар наконец отступил и дыхание Чонина стало ровным и глубоким, Хван откинулся в кресле рядом, закрыл глаза и позволил себе расслабиться, оставив дверь своей спальни открытой, впервые за долгие годы.              Тишину в спальне разрезал настойчивый, вибрирующий звонок. Хван, дремавший в кресле, вздрогнул и медленно открыл глаза. Звонок доносился из кармана мокрых джинс Чонина, скомканных на полу. Любопытство, острое и едкое, заставило его подняться. Он достал телефон. На экране горело имя: «Чан».              Тонкая, хищная улыбка тронула губы Хван Хенджина. Он принял вызов и поднес аппарат к уху, не говоря ни слова.              Сразу же, без приветствия, посыпались взволнованные, почти панические вопросы: «Чонин? Где ты? Почему не берешь трубку? Что случилось?»              Хван позволил паузе затянуться, наслаждаясь напряжением, витавшим в эфире.              — Чонин? — наконец произнес он, и его голос был нарочито спокоен, бархатист и томно-ленив, будто он только что проснулся. Он намеренно сделал еще паузу, давая Чану проникнуться этой картинкой. — А… Нет, он со мной. Не волнуйся так. Он очень… очень устал. Уснул практически мгновенно, едва голова коснулась подушки. — Он вложил в эти слова такую сладкую, двусмысленную интонацию, что фраза «очень устал» звучала как откровенный намек на бурно проведенную ночь. Он чуть ли не прямо сказал, что Чонин выбился из сил от секса.              Он прислушался. И услышал именно то, на что надеялся: на том конце провода дыхание Чана стало тяжелым, прерывистым, словно он бежал спринт. Слышно было, как сжимаются его кулаки, как скрипит от напряжения челюсть. Гнев Чана был почти осязаем, и Хван смаковал его, как дорогой коньяк.              — Слушай меня, Хван, — голос Чана прозвучал хрипло, низко, обретая опасную, металлическую твердость, совсем не похожую на его обычное спокойствие. — Если ты… если ты только посмеешь тронуть его против воли… если сделаешь ему хоть каплю больно… — он сделал паузу, и в тишине повисло обещание насилия. — …Мне будет абсолютно плевать, кто ты там и что ты из себя представляешь. Когда я буду бить тебя по лицу, ты вспомнишь этот разговор. Ты меня понял?              Раздались короткие, резкие гудки. Чан бросил трубку.              Хван Хенджин медленно опустил телефон. Он не спеша стер историю вызова и положил аппарат обратно в карман джинс. Затем откинулся в кресле, закрыл глаза, и на его лице застыла глубокая, беззвучная, но безмерно довольная улыбка. Игра достигла нового накала. И ему это нравилось.              

***

             Рассвет заглядывал в окна, размывая очертания дорогой мебели, когда Чонин наконец по-настоящему пришел в себя. Первым, что он ощутил, была неестественная мягкость подушки и непривычный запах — дорогого парфюма, свежего белья и чего-то еще, острого и неуловимого, что он с удивлением опознал как запах Хенджина. Память медленно возвращалась к нему: холод, темнота, падение в воду… и затем — тепло пледа, голос Хвана.              Он осторожно приподнялся на локте. В кресле у кровати, склонив голову набок и явно спящий, сидел сам Хван Хенджин. Его обычно безупречная внешность была нарушена — волосы растрепаны, на лбу остался след от руки, а на столике рядом виднелись упаковки от жаропонижающего, термометр и чашка с недопитым чаем. Картина была настолько неправдоподобной, что Чонин на секунду подумал, что все еще спит.              Он попытался бесшумно выбраться из кровати, но простыня зашуршала, и Хван мгновенно открыл глаза. Его взгляд был ясным и острым, без тени сна.              — Не шевелись, — его голос был хриплым от усталости, но привычно властным. Он потянулся и приложил ладонь ко лбу Чонина. Прохладная кожа приятно обожгла. — Температура, кажется, спала. Как ты себя чувствуешь?              — Я… я в порядке, — пробормотал Чонин, все еще не в силах осознать происходящее. — Спасибо. За все.              Хван фыркнул, откидываясь назад.              — Не благодари. Ты мой участник. Больной участник — это головная боль для продюсеров и, следовательно, для меня. — Но в его словах не было привычной язвительности. Скорее… усталое принятие факта.              Внезапно Чонин вспомнил. Телефон. Чан. Он потянулся к своим штанам на полу и с тревогой проверил экран. Истории вызовов были пусты. Он посмотрел на Хвана с немым вопросом в глазах.              — Звонил твой телохранитель, — равнодушно сообщил Хван, следя за его реакцией. — Я сказал ему, что ты в безопасности и отдыхаешь. Он, кажется, немного… переволновался.              В его голосе снова зазвучала та самая, едва уловимая насмешка. Чонин понял, что разговор явно прошел не так мирно, как это пытался представить Хван. Он сглотнул, чувствуя, как в груди завязывается новый узел из стыда, вины и странной благодарности.              — Мне… мне нужно идти, — сказал он, снова пытаясь подняться. — Занятия…              — Занятия отменяются, — парировал Хван, все еще не двигаясь с места. Его взгляд стал тяжелым и изучающим. — Ты будешь отдыхать здесь, пока я не решу, что ты достаточно окреп, чтобы не рухнуть на первой же паре. Ты теперь моя ответственность, щенок. И я не собираюсь тебя отпускать, пока не буду уверен, что ты не развалишься на куски при первом же порыве ветра.              Он произнес это не как угрозу, а как неизбежную данность. Как приговор. И впервые за все это время Чонин почувствовал не страх, а странное, щемящее облегчение. Потому что в этой властной опеке, в этой тотальной контролирующей заботе была своя, извращенная безопасность. Он был в клетке, но клетка эта была надежной, и хищник, охранявший ее, по какой-то невероятной причине, решил, что этот конкретный пленник стоит того, чтобы о нем заботиться.              Хван Хенджин наблюдал, как на лице Чонина сменяются эмоции — замешательство, сопротивление, и наконец, та самая покорность, которую он так жаждал видеть. Удовлетворенно вздохнув, он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Буря на время утихла, оставив после себя хрупкое, опасное и совершенно новое.              Чонин замер на мгновение, глядя на спящего Хенджина. В полумраке рассвета, без привычной маски превосходства, тот выглядел почти уязвимым. Чонин осторожно, боясь разбудить, снял с себя тот самый теплый плед и накрыл им Хвана. Тот лишь глубже уткнулся в спинку кресла, но не проснулся. На цыпочках Чонин выбрался из спальни и начал бродить по огромной, почти пустой квартире, пока не нашел кухню — стерильно чистую, с блестящей техникой, больше похожую на выставочный образец, чем на место, где готовят еду.              Он принялся за работу в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Готовя простой завтрак — рис, яичницу, консервированный суп, — он не мог отогнать навязчивые мысли. Как долго это продлится? И самый странный вопрос: Рад ли я, что оказался здесь, в его доме, в его одежде? Ткань его футболки была мягкой и пахла чужим парфюмом, и это ощущение было одновременно тревожным и успокаивающим.              Когда еда зашипела на плите, он достал телефон и открыл переписку с Чаном. «Я в порядке. Прости, что заставил волноваться», — кратко написал Ян.              Сообщение тут же помечается как «прочитано», и через секунду зазвонил телефон. Чонин принял вызов, приглушив звук.              — Чонин? Ты где? Что случилось? Как ты? — голос Чана был сдавленным от беспокойства.              Чонин, отвернувшись к окну, тихо, почти шепотом, рассказал все: о падении в воду, о лихорадке, о том, что Хван забрал его к себе и ухаживал за ним всю ночь.              — Он… он сейчас не выпускает меня отсюда, — добавил Чонин, и в его голосе прозвучала неловкая смесь смущения и какой-то странной растерянности.              — Дай мне адрес. Я тебя заберу. Сейчас же, — немедленно предложил Чан, его голос стал твердым и решительным.              — Я… я не знаю адреса, — растерянно признался Чонин. — Геолокация почему-то не работает.              На том конце провода повисла тяжелая пауза. Чан тяжело вздохнул.       — Ладно. Тогда… просто будь осторожен с ним, понял? Он… он не тот, за кого себя выдает. — В его голосе слышалась борьба. Чонин уловил невысказанный вопрос, витавший в воздухе: «А вчера у вас был…?» Но Чан, к его облегчению, так и не спросил этого. — Позвони, если что. В любое время.              — Хорошо, — тихо ответил Чонин. — Спасибо.              Как только он положил телефон на столешницу, в дверном проеме кухни появилась тень. Чонин резко обернулся.              Хван Хенджин стоял, прислонившись к косяку, закутанный в тот самый плед. Его взгляд был затуманенным от сна, но уже острым и всевидящим. Он медленно провел глазами по Чонину, по плите, по телефону на столе.              — Уже на ногах, щенок? — его голос был хриплым от сна. — И даже успел доложить о своем благополучии своему… телохранителю?              Чонин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он опустил взгляд, сжимая край столешницы.              — Он не мой телохранитель, — пробормотал он, скорее в пол, чем Хвану.              Тот не ответил. Вместо этого он медленно подошел ближе, сокращая дистанцию в тишине кухни. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по лицу Чонина, затем опустился ниже, к его телу, облаченному в мягкую, явно не его размером, футболку и спортивные штаны.              — Знаешь, — тихо произнес Хван, и в его голосе внезапно прозвучала не насмешка, а что-то более глубокое, задумчивое, — мне нравится, как на тебе сидит моя одежда. Выглядишь по-домашнему.              Слова обожгли Чонина сильнее, чем любое издевательство. Он резко отшатнулся, отодвигаясь от Хвана, и уткнулся взглядом в кафель на полу.              — Где здесь душ? — выдавил он, меняя тему. — И я приготовил поесть. В знак благодарности. — Он мотнул головой в сторону плиты, где томился скромный завтрак.              Хенджин засмеялся. Звук был негромким, но откровенным.              — Приготовил из моих же продуктов? Как рачительно, — он покачал головой, но в его глазах не было злости. Скорее странное одобрение. — Но спасибо. Искренне.              Он выдержал паузу, давая словам просочиться, а затем указал рукой в сторону коридора.              — Душ там, вторая дверь слева. Полотенца чистые. — Он сделал шаг назад, давая Чонину пространство, но его взгляд все еще был прикован к нему. — И, Чонин? — он дождался, пока тот встретится с ним глазами. — Не закрывай дверь на замок.              Чонин удивленно поднял бровь.              — На случай, — голос Хвана снова стал ровным, но в его глубине таилась тень той ночной тревоги, — если тебе снова станет плохо. Чтобы мне не пришлось выбивать ее. Это была бы лишняя работа, а я не люблю лишнюю работу.              Он развернулся и ушел обратно в гостиную, оставив Чонина одного на кухне с шипящей на плите едой и целым вихрем противоречивых чувств внутри. Эта забота, обернутая в прагматизм, была одновременно пугающей и невероятно сбивающей с толку.              

***

             Чонин стоял под почти обжигающими струями душа, пытаясь смыть с себя остатки вчерашней грязи, тины и этого навязчивого, смешанного чувства стыда и признательности. Вода барабанила по его коже, но не могла смыть образ Хенджина — спящего в кресле, накрытого тем самым пледом. Он мысленно возвращался к его словам: «мне нравится, как на тебе сидит моя одежда». От одной этой мысли по спине бежали мурашки, и он прибавил напор холодной воды.              Выйдя из душа и снова облачившись в те же мягкие, пахнущие Хваном вещи, он почувствовал себя одновременно уязвимым и странно защищенным. На кухне его ждала тишина и тарелка с едой, которую он оставил на столе. Второй тарелки он не заметил.              Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Чонин медленно подошел к дверному проему. Хван сидел на диване, уткнувшись в планшет, но его собственная тарелка стояла на журнальном столике нетронутой.              — Ты не ешь? — тихо спросил Чонин.              Хван поднял на него взгляд, отложив планшет.              — Ждал тебя. Не каждый день кто-то готовит для меня завтрак, — он кивнул на свою тарелку. — Садись.              Они ели в молчании. Еда была простой, даже грубоватой, но Хван ел без привычной брезгливости, и Чонин поймал себя на мысли, что наблюдает за этим с каким-то глупым внутренним удовлетворением.              — Спасибо, — снова произнес Чонин, когда закончил. — За все. За то, что не оставил там.              Хван отпил глоток воды и поставил стакан с тихим стуком.              — Я уже сказал, не благодари. Ты — моя ответственность, — он откинулся на спинку дивана, его взгляд стал отстраненным. — По крайней мере, до конца этого проклятого шоу. Так что постарайся не развалиться. Это создаст мне ненужные проблемы.              Он говорил это своим обычным, холодным тоном, но Чонин уже научился слышать за ним нечто иное. Не заботу, нет. Скорее, своеобразное чувство собственности. И пока он сидел здесь, в одежде Хван Хенджина, в его доме, под его пристальным, анализирующим взглядом, он понимал, что границы между пленником и подопечным, между врагом и кем-то еще, окончательно стерлись. И он больше не знал, бояться ему этого или принимать как данность. Молчание в гостиной стало тягучим, почти осязаемым. Хван Хенджин отложил планшет и уставился на Чонина с необычайной серьезностью.              — Знаешь, — начал он, нарушая тишину, — все это время я наблюдаю за тобой. Ты — как книга, написанная на незнакомом языке. Интригуешь. Но я устал просто листать страницы. Я хочу понять содержание. — Его взгляд был пристальным, почти физически ощутимым. — Расскажи мне. Почему ты здесь? Настоящая причина. Не та ложь, что ты выдаешь камерам.              Чонин почувствовал, как под этим взглядом его защитные толстые стены начинают трещать. Он сглотнул, опустив глаза в свою пустую тарелку. Что-то в тоне Хвана, в этой неожиданной, лишенной насмешки прямоте, заставило его захотеть рассказать. Выложить все. Возможно, от усталости, возможно, от накопившегося груза лжи.              — Я… — его голос дрогнул. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал свой рассказ с самого начала. О том, как он, обычный студент-архитектор, годами фанател от «Битвы экстрасенсов». Особенно от него, Хвана Хенджина. Как он пересмотрел все выпуски, знал наизусть его методы, его позы, интонации. — Я отправлял заявки на участие в шоу как зритель, — продолжал он, сжимая пальцы. — Десятки раз. Мне никогда не отвечали. И тогда… тогда я решил, что, если гора не идет к Магомету… — он с горькой усмешкой посмотрел на Хвана. — Я придумал безумный план: пробраться на студию. Просто… просто увидеть тебя. Вживую. Постоять рядом. Взять автограф.              Он подробно описал тот день: как он прятался у служебного входа, как его по ошибке приняли за опаздывающего участника, как ассистент втолкнул его в гримерку, назвав «господином Бергом».              — Я мог все объяснить, — прошептал Чонин. — Но я… я струсил. Или наоборот, набрался наглости. Я подумал: «А что, если?» Что, если я попробую? Я же все твои методы знал, я думал, смогу сымитировать, просто чтобы задержаться там, где ты есть.              Он рассказал о первом испытании с «черным ящиком», о том, как он не «чувствовал» кролика, а высмотрел шерстинки и заметил вибрацию от вентиляции. О том, как его поразила собственная наглость и то, что это сработало.              — А потом… потом все покатилось по наклонной, — его голос стал тише. — Меня взяли в шоу. По-настоящему. И я понял, что не могу остановиться. Я боялся, что меня разоблачат, вышвырнут с позором… а еще… — он замолчал, подбирая слова. — А еще мне начало это нравиться. Быть в центре внимания. Чувствовать, что у меня получается. Пусть и обманом.              Он закончил, опустив голову. Признание вытянуло из него все силы. Он сидел, ожидая реакции — гнева, презрения, насмешки.              Но Хван Хенджин молчал. Долго. Слишком долго. Затем он медленно поднялся с дивана, подошел к барной стойке, налил два стакана воды и вернулся. Один поставил перед Чонином.              — Так, — произнес он наконец, и в его голосе не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь холодная, кристальная ясность. — Значит, все это время ты был просто моим фанатом. Одержимым фанатом, который зашел так далеко, что вписал себя в мою историю. — Он отпил глоток воды, его взгляд был задумчивым. — Это… даже лестно, в каком-то извращенном смысле. — Он поставил стакан. — Но теперь ты здесь. Не как фанат. И не как случайный самозванец. Ты — мой коллега. И, как ты сам сказал, моя ответственность. — Хван наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнул знакомый хищный огонек. — И знаешь что? Мне начинает нравиться эта история. История о том, как наивный фанат вырос в того, кто способен бросить мне вызов. Пусть даже неумело. Пусть даже обманом. В этом есть… своеобразный шарм.              Чонин смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Его самая большая тайна была выложена к ногам этого человека, а тот, кажется, не собирался его уничтожать. Наоборот, он выглядел заинтригованным. И от этого становилось еще страшнее. Потому что теперь правила игры снова изменились, и Чонин не знал, что ждет его дальше. Чонин замолчал, но напряжение в его позе не спадало. Он сжал кулаки на коленях, его плечи были напряжены под мягкой тканью чужой футболки.              — Я… я не договорил, — выдохнул он, поднимая на Хвана полный отчаяния взгляд. — Раньше… да, мне нравилось внимание. Нравилась слава. Быть «милым лисом», получать восторженные комментарии. Это было как сладкий наркотик. Но сейчас… — он сглотнул ком в горле, — сейчас все это превратилось в кошмар.              Он начал говорить быстрее, слова вырывались наружу, как из прорвавшейся плотины:              — Мне пишут. Постоянно. Твои… твои самые безбашенные фанаты. Они требуют, чтобы я «не дышал в твою сторону». Чтобы я «знал свое место». Угрозы, оскорбления… А слухи? Они повсюду! В университете, в интернете! Я либо твой любовник, либо жалкая подстилка, либо хитрый манипулятор! И эти… эти злые языки, они всегда громче, чем те несколько человек, которые пишут «держись». Гораздо громче. — Он провел дрожащей рукой по лицу. — И да, у меня были фанаты. Мои «лисы». Но сейчас даже их поддержка не спасает. Потому что я не могу выйти на улицу, не оглядываясь через плечо. Не могу зайти в твиттер, не увидеть новый виток ненависти. Я… — его голос сорвался, — я просто хочу, чтобы это был сон. Страшный, долгий сон, от которого я вот-вот проснусь в своей старой комнате, где единственная моя проблема — это дедлайн по чертежам. Я хочу свою спокойную жизнь назад. Ту, где я был никем. Просто Ян Чонин.              Он закончил, и в комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чонина. Он выложил все свое отчаяние, всю свою усталость от этого маскарада, к которому когда-то так наивно стремился. Хван Хенджин слушал его, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз, казалось, что-то вычислялось, перемалывалось. Он медленно поднялся и подошел к окну, глядя на просыпающийся город.              — Спокойная жизнь, — повторил он за ним, и слово «спокойная» прозвучало на его языке как нечто чуждое, почти мифическое. — Ее больше нет, Чонин. Ты сжег за собой этот мост, когда решил примерить на себя мою шкуру. — Он обернулся, и его взгляд был безжалостно честным. — Ты хотел славы? Ты получил ее. Ты хотел внимания? Оно теперь твое, в самой уродливой форме. Обратного пути нет. — Он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду. — Но ты можешь выбрать, что делать дальше. Остаться «жалкой подстилкой» в глазах толпы, сбежать и всю жизнь прятаться… — Хван сделал шаг вперед, его голос стал тише, но от этого только весомее, — …или перестать быть жертвой. Использовать это. Превратить их ненависть в топливо. И заставить их смотреть на тебя не как на тень у моих ног, а как на силу, с которой приходится считаться. Даже мне.              В его глазах горел вызов. Он не предлагал утешения. Он предлагал оружие. И Чонин, глядя на него, понимал, что это, возможно, единственный выход, который у него остался. Бежать было некуда. Оставалось только идти вперед. Сквозь ненависть, сквозь слухи, сквозь страх. И единственный, кто мог провести его через этот ад, был тот, кто сам давно в нем поселился.              Чонин смотрел на Хенджина, и в его глазах плескалась буря — страх, отчаяние, но и крошечная, едва уловимая искра надежды. Слова Хвана о том, что обратного пути нет, прозвучали как приговор, но в них же был и ключ.              — И что… что мне делать? — прошептал он, и в его голосе слышалась мольба, обращенная не к насмешливому тирану, а к единственному человеку, который понимал правила этой игры. — Как… «превратить это в топливо»? Я не знаю, как.              Хван изучал его несколько секунд, его взгляд был подобен отточенному лезвию, вскрывающему все слабые места.              — Во-первых, — начал он, и его голос стал низким и методичным, как у инструктора, — ты перестаешь так реагировать. Твои слезы, твои оправдания, твои попытки доказать, что ты «не такой» — это еда для них. Ты даешь им то, что они хотят — твою боль. Ты должен стать стеной. Безразличной и холодной. Во-вторых, ты используешь то, что у тебя уже есть. Ты говоришь, у тебя есть фанаты, пусть и меньшинство? Прекрасно. Ты обращаешься к ним. Не с покаянием, а с силой. Ты благодаришь их за поддержку, игнорируя хейтеров. Ты создаешь иллюзию, что их мнение — ничто, а мнение твоих «лисиц» — все. — Хван остановился прямо перед ним, его взгляд был невыносимо тяжелым. — И в-третьих, самое главное… ты становишься лучше. Сильнее. Не как экстрасенс, — он усмехнулся, — в этом ты всегда будешь жалкой пародией на меня. А как личность. Ты перестаешь быть тем испуганным щенком, который ищет спасения у Чана или в слезах. Ты принимаешь правила этой войны. И ты идешь в атаку. — Он наклонился так близко, что Чонин почувствовал его дыхание на своей коже. — Они называют тебя моей подстилкой? Хорошо. Заставь их сомневаться. Заставь гадать, кто здесь на самом деле держит поводок. Они говорят, что ты ничего не стоишь? Докажи обратное. Не на шоу, — он презрительно махнул рукой, — а здесь, в реальном мире. Заверши свой чертов университет. Сделай что-то, что заставит их заткнуться. Потому что сила — это не только дар. Это воля. А твою волю они уже почти сломали.              Чонин слушал, завороженный и напуганный одновременно. Это был не план спасения. Это был план тотальной перезагрузки. Хван не предлагал спрятаться. Он предлагал ему сжечь того старого, наивного Чонина дотла и построить на пепелище нового — жесткого, безразличного, сильного.              — Я… я не знаю, смогу ли я, — честно выдохнул Чонин.              — А у тебя есть выбор? — холодно парировал Хван. — Беги, и они будут преследовать тебя до конца твоих дней, как стая гончих. Останься жертвой — они растерзают тебя. Или… — его губы тронула та самая, хищная улыбка, — …ты примешь бой. И возможно, однажды, ты станешь тем, кому они будут бояться писать эти сообщения. Решай, щенок. Прятаться за моей спиной или стоять рядом.              Чонин замер, переваривая слова Хвана. В них была своя жестокая логика, своя пугающая правда. Но в его голове тут же всплыло одно огромное, непреодолимое «но». Он поднял на Хвана взгляд, полный нового отчаяния — более осознанного и оттого более горького.              — Сценарий, — выдохнул он. — Ты забываешь про сценарий. — Его голос дрогнул от бессилия. — Я могу пытаться стать хоть каменной стеной, но продюсеры… они всегда будут ставить меня в положение «подстилки». В их глазах я так и останусь тем, кто должен за тобой бегать, на тебя смотреть, перед тобой пресмыкаться. Неважно, что я сделаю на самом деле, в эфире они вырежут все, что не вписывается в этот образ. Я всегда буду тем, кого ты поставил на место. Тем, кого ты защитил. Твоим… твоим щенком. И неважно, стану ли я сильнее, они не дадут этого показать.              Он говорил все быстрее, снова чувствуя, как его затягивает в трясину безнадежности.              — Я играю по их правилам, хен. Всегда. И их правила гласят, что я — тень. Украшение для твоего образа. Как я могу «стоять рядом», если они в каждом выпуске заставляют меня ползать у твоих ног?              Он умолк, тяжело дыша, и в его глазах читался немой вопрос: «И что ты скажешь на это?» Это был главный капкан, из которого, казалось, не было выхода. Можно сколько угодно меняться внутри, но, если внешняя рамка остается неизменной, любые попытки вырваться обречены.              Хван Хенджин слушал, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым. Когда Чонин закончил, в воздухе повисла тягучая тяжелая пауза. Затем Хван тихо, почти про себя, рассмеялся. Это был не насмешливый смех, а скорее звук, полный холодного презрения.              — Сценарий, — повторил он, и слово это на его языке звучало как ругательство. Он медленно подошел к Чонину, остановившись так близко, что тот почувствовал исходящий от него холод. — Ты все еще думаешь, что это шоу — реальность? Что эти бумажки, которые они нам вручают, — это закон?              Он наклонился, и его взгляд стал пронзительным, гипнотизирующим.              — Позволь мне открыть тебе маленький секрет, щенок, — прошептал он. — Настоящая сила не в том, чтобы следовать сценарию. И даже не в том, чтобы его нарушать. Настоящая сила… в том, чтобы переписать его. Прямо во время съемок.              Хван выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт охотника.              — Они хотят, чтобы ты смотрел на меня с обожанием? Смотри. Но сделай так, чтобы в твоем взгляде читалось не преклонение, а вызов. Скрытый, едва уловимый. Они заставляют тебя отступать передо мной? Отступай. Но сделай это с такой яростью и болью в глазах, чтобы зритель увидел не трусость, а вынужденную покорность, за которой скрывается буря. Они дают тебе реплики подстилки? Произноси их таким тоном, словно это не ты у меня в ногах, а я у твоих.              Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого.              — Ты думаешь, они контролируют все? Они контролируют монтаж. Но они не могут контролировать твои глаза. Твои микро-выражения. Ту энергию, которую ты излучаешь в кадре. Преврати их дурацкий сценарий в свою игру. Заставь их играть по твоим правилам, даже не подозревая об этом. — Хван сделал шаг назад, его голос снова стал громким и властным. — Они видят в тебе марионетку? Прекрасно. Но стань марионеткой, которая дергает за свои собственные ниточки. Покажи им, что даже в роли «подстилки» ты можешь быть опаснее, чем они предполагали. Сомнение, Чонин, — вот твое оружие. Посей его в умах зрителей. Заставь их гадать: «А кто здесь на самом деле главный?» — Он посмотрел на Чонина с ледяным ожиданием. — Так что скажешь? Будешь и дальше ныть о несправедливости сценария? Или начнешь, наконец, вести свою собственную игру прямо под носом у тех, кто считает тебя всего лишь пешкой? Выбор, как всегда, за тобой.              Слова Хвана повисли в воздухе, и странное спокойствие начало разливаться по измученной душе Чонина. Это был не пустой монолог. В этом был холодный, безжалостный расчет, и он видел в нем логику. Внезапно туман отчаяния начал рассеиваться, уступая место острому, почти лихорадочному возбуждению. В голове сами собой начали складываться обрывки будущих сцен, взглядов, интонаций. Он смотрел на Хвана не как на тюремщика, а как на союзника в самой безумной войне, которую только можно было представить. Хван, тем временем, словно выключившись из напряженного момента, спокойно вернулся к своему креслу и снова принялся за еду, демонстративно игнорируя Чонина, будто их разговор и не происходил.              И вот тут Чонина осенило. Он осторожно, чтобы не привлечь внимания, достал свой телефон. Камера была почти бесшумной. Он поймал в объектив ту самую картину, которую никто и никогда не должен был увидеть: Хван Хенджин, неприступный король экстрасенсов, закутанный в мягкий плед, с невозмутимым видом уплетающий простую яичницу и рис, который приготовил для него Чонин. Кадр получился до абсурда уютным, домашним, разбивающим в пух и прах весь его публичный образ.              Без лишних раздумий, движимый новым, дерзким импульсом, Чонин открыл свой твиттер. Он загрузил фотографию и написал всего одну подпись, которая говорила сама за себя:       «Пока на площадке он строит из себя злодея, дома он послушно ест мою еду. Приятного аппетита, хен.»              Он нажал «отправить», сердце его бешено колотилось. Это была первая пуля. Первый выстрел в той самой тайной войне, о которой говорил Хван. Он не нарушал сценарий. Он просто показывал его изнанку. И самое главное — он делал это с улыбкой. Публика отреагировала мгновенно и взрывом. Пост Чонина собрал десятки тысяч лайков и репостов за считанные минуты.               «ЭТО САМАЯ МИЛАЯ ВЕЩЬ, КОТОРУЮ Я ВИДЕЛА ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ! ХВАН В ПЛЕДЕ! ОН ЕСТ ЕГО ЕДУ!»              «Вы видели этот взгляд?! Хван смотрит в тарелку с таким сосредоточенным видом, будто это самый важный ритуал в его жизни!»              «Подождите, а где это «дома»? Они что, живут вместе?!»              «Хван, вы нам не рассказывали, что вы такой домашний котик!»              Даже самые ярые хейтеры были на время обезоружены. Сложно было писать гневные комментарии под фото, где объект их ненависти выглядел как уставший кот, укутанный в плед.              Хенджин узнал о посте не из твиттера, а из звонка взбешенного продюсера. Тот кричал в трубку что-то о «несанкционированной публикации» и «нарушении имиджа». Выслушав тираду, Хван безразлично бросил: «Разберемся», — и положил трубку. Затем он медленно открыл твиттер и нашел тот самый пост. Он смотрел на фотографию несколько долгих секунд, его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Затем он поднял взгляд на Чонина, который пытался делать вид, что моет посуду, но по его напряженной спине было видно, что он ждет реакции.              — Интересный ход, — произнес Хван наконец, его голос был ровным, без тени гнева. — «Послушно», говоришь? — Он поднял одну бровь. — Довольно дерзко.              Он отложил телефон и подошел к Чонину.              — Продюсеры в ярости. Они требуют твою голову, — сообщил он, наблюдая, как тот напрягается еще сильнее. — Но… — Хван сделал паузу, и в его глазах мелькнула та самая хищная искорка, — …это сработало. Ты посеял сомнение. Разрушил образ. И, что самое главное, — он слегка наклонил голову, — ты сделал это сам. Без моего одобрения. Без сценария.              Он развернулся и пошел к выходу из кухни, но на пороге остановился.              — В следующий раз, прежде чем выкладывать мои фото, предупреди. Чтобы я мог принять более… презентабельный вид. А то этот пледик уже вышел из моды.              И он удалился, оставив Чонина в полном недоумении. Не было ни гнева, ни наказания. Было… почти что одобрение. И это было страшнее любой ругани. Потому что это значило, что игра началась по-настоящему. И Чонин только что сделал свой первый, вполне уверенный ход.              Ян сидел на кухне Хвана, листая ленту и наблюдая, как его «семейный» пост набирает безумные просмотры, когда ему пришло сообщение от куратора из университета. Он открыл его и несколько секунд не мог поверить своим глазам. Официальное уведомление: ему был одобрен академический отпуск по состоянию здоровья на целую неделю. Основание: личное обращение господина Хвана к ректору. Чонин поднял взгляд на самого «господина Хвана», который вальяжно развалился на диване с планшетом.              — Это ты? — спросил он, показывая телефон.              Хван лениво поднял глаза.              — Естественно. Больной участник должен выздоравливать. А для этого нужен покой, а не чертежи, — он сказал это так, будто речь шла о самой очевидной вещи в мире. — Не благодари.              И тут в голове у Чонина что-то щелкнуло. Неделя. Целая неделя без учебы, без съемок, но с бешеным вниманием в соцсетях. План сформировался мгновенно, ясно и дерзко.              — А давай… давай сделаем из этого шоу, — предложил он, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а азарт. — Неделя. Будем постить… ну, как ведем семейный блог. Только еще больше. Пусть они с ума сходят от вопросов, что здесь происходит.              Он ожидал насмешки, холодного отказа. Но Хван отложил планшет, и на его лице появилась та самая, опасная и довольная улыбка, которая обычно предвещала чей-то разгром на шоу.              — Мне нравится, — тихо произнес Хван. — Мне нравится, как ты думаешь, щенок. Превратить вынужденный простой в пиар-кампанию. Да, — он кивнул, и в его глазах вспыхнул огонь. — Давай устроим им ад. Будем подогревать интерес. Пусть гадают, строят теории. Пусть шипперы сойдут с ума окончательно.              Они провели весь вечер, строя планы, как будто готовили военную операцию. Хван, к удивлению Чонина, был полон идей — от невинных фото с завтраком до откровенно провокационных дуэтов в сторис. Перед тем как приступить к планам, Чонин набрал сообщение Чану. Он чувствовал, что должен его предупредить. Не извиняясь, а просто ставя в известность.              «Хван выбил мне неделю отдыха. Мы решили немного поиграть с публикой. Будем постить всякое вместе. Не волнуйся, я в порядке.»              Ответ пришел почти мгновенно. Коротко и без эмоций:              «Понял. Будь осторожен.»