Mamihlapinatapai

Вечер опускался на больницу медленно, окрашивая коридоры в тёплые оранжевые тона. Где-то вдали проехала каталка. Колёса скрипели по линолеуму, оставляя за собой эхо, которое растворялось в тишине. Кто-то засмеялся за стеной – короткий, облегчённый смех медсестры, закончившей смену. Хлопнула дверь. Жизнь шла дальше, продолжала своё течение, не обращая внимания на то, что внутри Сакуры всё застыло, как будто время остановилось в тот момент, когда Саске задал свой вопрос о печенье. Она медленно выдохнула и провела ладонями по лицу, чувствуя, как кожа всё ещё тёплая после осмотра. — Соберись, — прошептала она себе, и голос прозвучал хрипло. Она вела себя так, будто ей снова двенадцать и она всё та же девчонка, которая краснела от одного взгляда Саске и не могла связать двух слов в его присутствии. Это злило её больше, чем сам факт того, что чувства никуда не делись. Сакура резко поднялась и начала убирать инструменты слишком резкими движениями, которые выдавали её нервозность. Склянки звякали, сталкиваясь друг с другом, металл стучал по подносу так громко, что она поморщилась от звука. Руки двигались сами, механически, пока голова была где-то далеко. Скоро это всё перестанет иметь значение – её переживания, её чувства, та глупая надежда, которая всё ещё теплилась где-то глубоко, несмотря на все попытки её задушить. Вряд ли  новая команда Саске узнают что-то новое о приспешниках Орочимару. А если и узнают, то это только оттянет неизбежное. Мысль о Хикару, который, наверное, уже ждал её у больницы, вызвала новую волну раздражения. Какая разница? Через месяц, когда её имя объявят в розыск, он поймёт, что ужинал с предательницей. Он отвернётся, как и все. И это будет правильно. Сакура перестала верить в чудеса во время войны – в тот момент, когда один за другим шиноби умирали у неё на руках, и она ничего не могла с этим поделать, сколько бы чакры ни вливала, сколько бы техник ни применяла. Друзья, незнакомцы, враги, союзники – всё смешалось в одну кровавую массу. Только кровь. Кровь была везде — на её руках, на одежде, на земле, которая превратилась в месиво из грязи и плоти. Мадара убивал быстро, жестоко, не оставляя шансов, и она собирала то, что от них оставалось, пытаясь хоть кого-то спасти, хоть чью-то жизнь вернуть. Из неприятных воспоминаний её вырвал смех детей на улице – звонкий, беззаботный, такой живой, что Сакура на секунду замерла, вслушиваясь в него, позволяя ему вернуть её в настоящее. Она пришла в себя, скинула рабочий халат, взяла документы, чтобы продолжить работу позже и вышла из кабинета. Ей нужно было движение. Цель. Она вышла из больницы, но повернула не в сторону дома, а к кварталу клана Нара. Нужно было убедиться, что Ино не пошла к Шикамару и не узнала ничего, чего знать не должна. Коноха встретила её вечерним теплом –солнце уже садилось, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового, и воздух был наполнен ароматами ужина, доносящимися из домов. Сакура быстро дошла до территории клана Нара, где дома стояли в окружении густого леса, а между деревьями мелькали силуэты оленей, которых клан выращивал для медицинских целей. Дом Шикамару представлял собой традиционное японское жилище с низкой черепичной крышей и широкой верандой, окружённое соснами и кедрами, которые создавали атмосферу покоя и уединения. Это место отражало спокойный характер клана, их любовь к природе и тишине, к тому ритму жизни, который так контрастировал с суетой центра деревни. Сакура надеялась, что Шикамару был дома. Подойдя ближе, она увидела его лежащим на траве у дома – неподвижно, руки за головой, взгляд устремлён в небо. На секунду её сердце сжалось от тревоги, и она уже собиралась побежать к нему, проверить, не случилось ли чего, но Шикамару почувствовал её присутствие и приподнялся на локтях. — Смотрел на небо, знаешь, это полезно, — небрежно сказал он, и в голосе его звучала та самая ленивая интонация, которую она помнила с академии. — Что-то случилось? Шикамару уже собирался вставать, как Сакура приземлилась рядом с ним на траву и легла, тоже решив посмотреть на небо. Трава была мягкой и ещё тёплой от дневного солнца, пахла свежестью и землёй. Шикамару хмыкнул и тоже лёг обратно, и они оба молча смотрели вверх. — Ничего серьёзного, — сказала Сакура с неожиданным для себя восторгом, всматриваясь в небо, которое начинало усеиваться звёздами. Она и вправду редко позволяла себе просто лежать и смотреть вверх, просто быть, не думая о работе, о миссиях, о том, что ждёт впереди. Солнце уже почти село за горизонт, и первые звёзды становились всё ярче в сгущающихся сумерках. Она читала пару свитков по астрономии когда-то давно, но не могла точно сказать, где какое созвездие — знания стёрлись, заменённые анатомией и медицинскими техниками. — Ино хотела зайти к тебе, — продолжила Сакура, не отрывая взгляда от неба. — У неё куча вопросов. Она продолжала вглядываться в небо, пытаясь вспомнить, что было в тех свитках — названия созвездий, их расположение, истории, которые рассказывали о них старые астрономы. — Какая морока, — устало произнёс Шикамару, и Сакура услышала в его голосе ту самую усталость, которая накопилась за годы войны и не ушла с её окончанием. Ей было жаль Шикамару – они с Ино слишком рано стали главами своих кланов, взяли на себя ответственность, к которой не были готовы. Она легла на их плечи тяжёлым грузом. А Шикамару так вообще стал главным стратегом Конохи, хотя в целом никогда не собирался заниматься чем-то напряжным. Сакура помнила, как в академии он спал почти на всех уроках, подперев голову рукой, а когда его всё-таки заставляли показывать, чему он научился за неделю, он громко и устало вздыхал и проговаривал своё коронное «какая морока», вызывая смех одноклассников. — Сакэ? — предложила Сакура, доставая бутылку из сумки, которую захватила из кабинета почти не думая. Шикамару удивлённо посмотрел на неё, приподняв бровь, а потом улыбнулся редкой, искренней улыбкой, которую она видела у него нечасто. — Каков учитель, таков и ученик— сказал он, поднимаясь с земли и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. Они сели на террасу, которая выходила в сад, где олени паслись между деревьями в сгущающихся сумерках. Вечер был тёплым, воздух пах хвоей и особенной свежестью, которая приходит после захода солнца. Шикамару исчез в доме и вернулся с небольшими керамическими чашками о-тёко и принёс их на террасу. Они разлили сакэ и выпили, позволяя тишине обволакивать их, не заполняя её пустыми словами. Пока они пили и общались о незначительных вещах, Сакура пристальнее взглянула на Шикамару. Он словно постарел за последние пару лет – не физически, а внутренне, и это читалось в его глазах, в том, как он держал плечи, в той усталости, которая проступала в каждом жесте. Груз ответственности за клан и деревню давил на него даже сильнее, чем на Какаши. А ещё Шикамару заботился о Наруто. Он этого никогда не скажет вслух, но Сакура знала и была благодарна ему за это. Как забавно получилось, что двое самых худших учеников академии – Наруто, который проваливал экзамены, и Шикамару, который их просто игнорировал – стали важнейшими лицами Конохи. — Слышала, Какаши хочет предложить открыть торговые пути между деревнями на следующем собрании Пяти Каге, — сказала Сакура слегка пьяным голосом, чувствуя, как сакэ согревает изнутри и делает мир чуть мягче, чуть менее острым. — Да, это будет очень важный шаг для Конохи, — медленно произнёс Шикамару, глядя в свою чашку. — Если все согласятся, — добавил он, и в голосе его прозвучало сомнение. — А могут не согласиться? — Сакура удивилась, потому что это казалось очевидным – торговые пути были бы выгодны всем. Они были бы не просто удобством, а важным шагом к стабильности и миру. Исторически деревни шиноби существовали как военные силы, зарабатывающие на миссиях, охране и конфликтах, поэтому их экономика напрямую зависела от войны. Это делало саму систему нестабильной – чем больше опасности, тем выше доход. Регулярная торговля могла бы изменить этот баланс, создав постоянный источник ресурсов и денег без необходимости сражений. Экономическое сотрудничество усилило бы и политические связи. Когда деревни зависят друг от друга в поставках лекарств, оружия, продовольствия или редких материалов, война становится невыгодной – она разрушает дороги, прерывает поставки и приносит убытки обеим сторонам. В таких условиях союз и переговоры оказываются рациональнее конфликта. Это повысило бы общий уровень жизни и создало новые мирные профессии, снижая необходимость превращать каждого ребёнка в солдата с раннего возраста. — А чёрт его знает, что в головах этих каге, — устало сказал Шикамару, и Сакура увидела, как он потёр переносицу, будто пытаясь прогнать головную боль. — Райкаге не готов идти на компромиссы из-за Саске, Цучикаге готов согласиться, но спорю, у него есть свои тузы в рукаве – тот ещё старик. Мизукаге считает торговые пути опасными для их деревни. Казекаге, — Шикамару замялся, но потом продолжил, — он согласен. Гаара поддержит Какаши. — Какаши справится, — спокойно ответила Сакура, и в этом была уверенность, которую она чувствовала всегда, когда речь заходила об их сенсее. Шикамару испытующе посмотрел на неё, словно взвешивая что-то, обдумывая, стоит ли говорить то, что вертится у него на языке. А потом, словно решив «к чёрту всё» – то ли алкоголь развязал ему язык, то ли одиночество и необходимость с кем-то поделиться. Он начал: — Как только тебя объявят нукенином, инициативу по торговым путям отложат. Если всё пройдёт гладко с твоей миссией, то Какаши поднимет вопрос снова, но... — Шикамару замолчал, и Сакура увидела, как он сжал челюсть. — Но? — Сакуру до ужаса бесило, что он не договаривает. — Ничего, забудь, — Шикамару закрыл глаза и откинул голову назад, будто отгораживаясь от разговора. Сакуре это не нравилось, но она сдалась – чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Она решила не задумываться об этом, не копать глубже в то, что Шикамару не хотел говорить вслух. — Что Ино хочет от меня? — спросил Шикамару после паузы, и голос его стал чуть тверже, будто он вернулся в рабочий режим. — Она думает, что на это задание отправят её, — пристально взглянув на Шикамару, сказала Сакура. Он едва заметно дёрнулся – короткое напряжение мышц, которое можно было бы пропустить, если бы она не смотрела так пристально. — Она права, — мягко сказала Сакура, давая словам осесть. — Ты всего лишь мужчина, Шикамару. Шикамару посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на деревянные доски террасы, и Сакура увидела, как его щёки слегка покраснели в сумерках. — Ино знает? — тихо спросил он, и в голосе прозвучало что-то уязвимое. — Нет, — Сакура посмотрела на деревья, на лес вокруг, где между стволами мелькали тени оленей. — Вопрос в другом – знает ли Темари, что ты любишь другую? Тишина растянулась между ними, тяжёлая и неловкая. — Нет, — наконец произнёс Шикамару. — Мы женимся в следующем году. — Зачем, если ты не любишь её? — Сакура не понимала, как можно жить в таком обмане, как можно связывать свою жизнь с человеком, зная, что сердце принадлежит другому. — Тебе ли не знать, Сакура, — сказал Шикамару, и в голосе его не было упрёка, только усталое понимание. — Мы не всегда можем быть с теми, кого любим. — Он помолчал, потом добавил тише: — Но я люблю Темари. По-своему. Она хороший человек, сильная, умная. И она... — он замялся, подбирая слова, — она старшая сестра Гаары. А значит, Гаара всегда будет на стороне Конохи. Брови Сакуры от удивления взметнулись вверх. — Гаара обязан Конохе жизнью, — возразила она, чувствуя возмущение от такого прагматичного подхода. — Он и так всегда будет на стороне Конохи, необязательно ради этого жениться на его сестре. — Возможно, — мрачно сказал Шикамару, и Сакура увидела, как он сжал чашку чуть крепче. — Но в политике не бывает «достаточно». Нужны гарантии. Связи, которые нельзя разорвать простым решением. Семья – это именно такая связь. Он замолчал, и они оба сидели в тишине, слушая, как ветер шуршит листьями, как где-то вдали кричит сова, как олени тихо переговариваются между собой на своём языке. Сакура поняла, что они оба пойманы в одну ловушку. Делают выбор не сердцем, а долгом, жертвуют своим счастьем ради чего-то большего, чем они сами. И это понимание не делало легче ни ей, ни ему. Они помолчали, допивая сакэ, и тишина эта была не тяжёлой, а просто… грустной. — Мне пора, — наконец сказала Сакура, поднимаясь. — Спасибо за компанию. — Всегда пожалуйста, — Шикамару кивнул, и на лице его появилась слабая улыбка. — Береги себя, Сакура. — И ты тоже, — ответила она и пошла прочь, оставляя Шикамару одного на террасе, где он снова лёг на спину и уставился в небо, полное звёзд. Сакура шла по вечерней Конохе, и мысли крутились в голове, не давая покоя. Хикару, наверное, уже ждал у больницы и волновался. Наверное, думал, что она передумала. Но она не могла сейчас видеть его. Сакура добралась до дома, едва держась на ногах. Усталость навалилась свинцовым грузом – она не спала больше суток, и мир начал расплываться перед глазами. Каждый шаг требовал усилия, словно она брела по колено в воде. Она наспех нацарапала записку Хикару, и слова выходили дежурными, пустыми: «Прости, экстренный вызов в больницу. Поговорим завтра». Ложь скользнула с кончика пера так легко, что стало не по себе. Когда она научилась лгать, даже не моргнув? Отправив записку, Сакура рухнула на кровать, не раздеваясь. Сон накрыл ее мгновенно, как темная волна, утягивая в глубину. Стерильная лаборатория Орочимару. Холодные металлические столы отражают тусклый свет ламп, и на каждом – маленькое тело. Дети. Их кожа бледная, почти прозрачная, и сквозь нее проступают черные трубки, вросшие под плоть как корни проклятого дерева, пульсирующие в такт чужому сердцебиению. Одна из девочек открывает глаза. Ино. Маленькая Ино, не старше пяти лет, и губы ее шевелятся беззвучно: «Сакура… почему больно?» Саске стоит в углу, скрестив руки на груди. Его лицо мертвая маска, пустая, безучастная. — Ты опоздала, Сакура. Один из детей поворачивает голову – медленно, слишком медленно, словно шея сломана. Улыбается беззубой улыбкой. Реальность дергается, словно пленка в старом проекторе. Рвется. Операционная ослепляет белизной. На столе – Ино, взрослая теперь, живот вскрыт хирургическим разрезом. Внутренности выпадают, блестящие, мокрые, пульсирующие. Руки Сакуры погружены в эту теплоту по локоть, кровь липнет к коже, и чем отчаяннее она пытается остановить кровотечение, тем быстрее жизнь утекает сквозь пальцы. Ино смотрит на нее. Губы бледные, почти синие: — Сакура… почему ты не можешь меня спасти? — голос тонкий, детский, полный обиды. — Я думала… мы подруги… Рядом материализуется Цунаде-сама. Но это ребенок, девочка лет семи, в огромном зеленом хаори. Голова ее разбита – череп треснул, и из трещин медленно сочится серая масса мозга. — Ты недостаточно сильна, — шепчет она. — Никогда не была. Печать на лбу трескается, как старая керамика. Осыпается пеплом. Пол под ногами становится мягким. Сакура смотрит вниз , но это не пол. Это тела. Маленькие тела в оранжевых и черных куртках, наваленные друг на друга, и она стоит на них, утопая в мертвой плоти. Какаши сидит среди этой груды, маска сорвана, лицо изрезано, как будто кто-то методично полосовал бритвой. Глазницы пустые, черные провалы, из которых медленно стекает кровь. Руки его копошатся в телах, выковыривают органы – складывая в аккуратную кучу. — Может быть, если я соберу все части… — бормочет он себе под нос. — Может быть тогда… Одно из тел дергается. Поднимается. Наруто, но в груди его зияет дыра – ребра торчат, как сломанные прутья клетки, внутри пусто. — Сакура-чан, — голос удивленный, почти любопытный. — Где мое сердце? Лицо его плывет. Черты расплываются, как воск на огне, складываются заново. Саске. Двенадцатилетний Саске смотрит на нее с холодным разочарованием. — Ты бесполезна, Сакура. Всегда была. Рука сжимается на горле. Сакура хватает ртом воздух, но его нет, только удушающая пустота. Белая палата. Слишком белая, стерильная, режущая глаза чистотой. Наруто лежит на койке под простыней. Лицо спокойное, умиротворенное. Саске стоит у окна, силуэт вырезан на фоне света. Плечи напряжены. — Это твоя вина. Простыня сползает. Грудь вскрыта, ребра разведены хирургическими расширителями. Пустая полость, где должно было биться сердце. Саске оборачивается. В руке окровавленный орган, еще слабо сжимающийся, пульсирующий. — Ты вырезала его сама. Разве не помнишь? Сакура смотрит на свои руки. Кровь по локоть, темная, почти черная. В правой ладони чакра-скальпель, светящийся тусклым зеленым. И память обрушивается лавиной: как лезвие входит в плоть, как ткани расступаются послушно. Она резала. Слой за слоем. Кожу, мышцы, фасции, грудину. Пока не добралась до сердца. Теплое. Пульсирующее. В ее ладонях. Саске протягивает руку: — Отдай мне. Лицо его течет. Кожа змеится, плывет, складывается в новую маску. Орочимару. Язык высовывается – длинный, раздвоенный, облизывает бледные губы. — Какой прекрасный образец. Хватает сердце из ее рук. Кусает. Зубы впиваются в мышечную ткань, кровь брызжет фонтаном, заливает белое лицо, капает на пол. Он жует, жует с наслаждением. Смеется детским, радостным смехом Наруто. Они все здесь. Ино с внутренностями, вываливающимися из живота. Цунаде с разбитым черепом, из которого медленно вытекает мозг. Какаши со слепыми кровоточащими глазницами. Наруто с пустой грудной клеткой. Окружают ее кольцом, тянут руки, все ближе, ближе. — Помоги, Сакура… ты медик… помоги нам… Голоса сплетаются в единый вой, нечеловеческий, животный. Она открывает рот, чтобы закоивать, но захлебывается. Кровь. Теплая, густая, заполняет рот, горло, льется откуда-то изнутри. Руки хватают ее. Тянут вниз. Пол больше не пол – это озеро крови, и она тонет в нем, погружается все глубже. Кровь затягивает по пояс, по грудь, по шею. Саске стоит на берегу этого кровавого моря. Смотрит спокойно, отстраненно. — Ты недостаточно сильна. Кровь заполняет легкие. Рот. Нос. Заливает глаза. Сакура проснулась с криком, застрявшим в горле, вырвавшимся хриплым всхлипом. Все тело было залито холодным потом, простынь прилипла к коже, сердце билось так яростно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку изнутри. Она судорожно схватилась за одеяло, пытаясь понять, где она. Взгляд упал на часы – пять утра.Она села на краю кровати, обхватив голову руками. Пальцы зарылись в волосы, сжались до боли. Дрожь пробежала по телу – то ли от холодного пота, то ли от остаточного ужаса, все еще державшего в плену. Тишина дома давила сильнее кошмара. Она не могла оставаться здесь. Не могла ждать, когда стены сомкнутся. Она сорвалась с кровати, нащупала в темноте тренировочный костюм. Движения были резкими, автоматическими. Чёрные брюки, чёрный топ, бинты на запястья и ладони. Каждый предмет – щит от беспомощности. На улице висел холодный, прозрачный туман. Он стлался по спящим улицам Конохи, делая мир нереальным, как продолжение сна. Сакура побежала, срываясь с места, чувствуя, как мышцы, ещё мягкие от сна, протестуют. Но боль была желанной. Она была якорем. Она доказывала, что тело ещё слушается и оно ещё её. Ноги сами понесли ее к старому тренировочному полю. Тому самому, где когда-то Какаши-сенсей устроил им испытание с колокольчиками. Команда 7. Саске, Наруто и она – три генина, думавших, что знают, что такое быть шиноби. Как же они ошибались. Поле встретило ее утренней прохладой и тишиной, нарушаемой только пением ранних птиц. Туман здесь был гуще, окутывал три тренировочных столба, все еще стоявших на своих местах – потемневшие, изрезанные следами старых ударов. Свидетели бесчисленных тренировок, свидетели их роста. Сакура остановилась в центре поля, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух был свежим, с привкусом росы и травы. Она позволила себе секунду покоя, затем выдохнула – вместе с напряжением, страхом, усталостью. Начала с разминки. Плавные движения – вращения головой, руками, разработка плечевых суставов. Ее тело откликалось послушно, мышцы тянулись, но она чувствовала скованность. Как давно она забыла об этом ощущении, как тело просыпается, готовится к работе. Выпады вперед, вбок, растяжка задней поверхности бедра. Она опустилась в шпагат и острая боль пронзила мышцы, но Сакура продолжала, углубляя растяжку, пока боль не превратилась в терпимое жжение. Затем базовые ката. Серия ударов, отработанная до автоматизма: прямой, хук, апперкот, круговой. Блок, уклон, контратака. Движения текли одно в другое, как вода, но не хватало резкости. Удары рассекали воздух, но недостаточно быстро. Раньше противник не успел бы среагировать. Теперь успел бы. Недостаточно. Сакура ускорилась. Представила врага перед собой – высокого, быстрого. Он атакует сверху, она уклоняется, проскальзывает под его рукой, наносит удар в солнечное сплетение, выходит из зоны поражения. Он разворачивается и она уже наносит удар в колено, сбивая с ног. Добивает в висок. Свист рассекаемого воздуха. Капли пота полетели с волос. Дыхание начало учащаться. Еще. Другой противник – двое. Один справа, один слева. Координированная атака. Уклон, блок левой, удар правой в ближайшего, разворот, подсечка второму, прыжок. Пот катился по вискам, спине, пропитывал топ между лопаток. Переход к работе с чакрой. Сакура подошла к ближайшему столбу, тому самому, к которому когда-то привязали Наруто за неудачу с колокольчиками. Она уперлась в него ладонью, закрыла глаза, концентрируясь. Чакра откликнулась мгновенно – теплая волна прокатилась от живота к руке, наполняя каждую клетку энергией. Контроль был безупречным – годы работы медиком не прошли даром. Но сила… достаточно ли силы? Сакура отступила на шаг, сжала кулак. Чакра сгустилась в ударной точке – яркая, плотная, готовая взорваться. Удар. Столб содрогнулся, дерево треснуло с протяжным скрипом, но не разлетелось. Просто трещина – глубокая, но недостаточная. Сакура нахмурилась. Раньше такой удар расщепил бы столб пополам. Что случилось? Потеря формы? Или она слишком привыкла сдерживаться в больнице, где каждое движение должно быть филигранно точным, но мягким? Не важно. Надо исправлять. Снова. Концентрация чакры, но теперь она не просто наполняла кулак – она сжимала энергию до предела, как пружину, готовую распрямиться. Момент контакта –высвобождение. Взрыв. Удар. Столб раскололся с оглушительным треском. Верхняя часть рухнула на землю, подняв облако пыли. Щепки полетели во все стороны. Лучше. Намного лучше. Сакура перешла к мобильности. Серия сальто – вперед, назад, боковое. Ее тело помнило движения, мышечная память не подводила, но приземление вышло не таким четким. Пятка ушла чуть вбок, пришлось компенсировать, теряя долю секунды. В бою эта доля могла стоить жизни. Еще раз. Разбег, сальто через плечо, приземление в стойку, мгновенный прыжок на дерево, отталкивание, переворот в воздухе, удар ногой в воображаемого противника, приземление. На этот раз четко. Она начала отрабатывать технику Цунаде-сама накопление и высвобождение чакры через печать на лбу. Сакура коснулась пальцами ромба, и сразу почувствовала огромный резервуар энергии, копившейся годами. Она осторожно вытянула тонкую нить чакры, направила в кулак. Энергия пульсировала, требовала выхода. Контроль должен быть идеальным ведь один неверный момент, и можно разорвать себе руку изнутри. Сакура ударила в землю. Земля взорвалась. Трещины расползлись во все стороны, как паутина, земля вздыбилась, несколько камней подбросило в воздух. Когда пыль осела, перед ней зиял кратер метра два в диаметре. Мощь была там. Нужно было только вспомнить, как ею пользоваться. Переход к медицинским техникам в боевом применении. Чакра-скальпели – лезвия чистой энергии, способные разрезать плоть, не повреждая кожу. Сакура сформировала их на обеих руках зеленоватое свечение окутало пальцы и ладони. Она двигалась, нанося удары в воздух, представляя анатомию противника. Сонная артерия и смерть в секунды. Плечевое сплетение – парализация руки. Седалищный нерв – нога отказывает. Солнечное сплетение – отключение дыхания. Движения были хирургически точными. Эту технику нельзя было использовать размашисто: только точечные, выверенные удары. Она была не воином грубой силы. Она была хирургом. И это делало ее смертельно опасной. Затем проверка выносливости и регенерации. Сакура достала кунай и провела им по предплечью неглубокий порез, но болезненный. Кровь проступила красной линией. Она коснулась раны пальцами, и зеленое свечение чакры окутало порез. Через секунду кожа затянулась, не оставив даже шрама. Еще порез. Еще один. Каждый раз мгновенное исцеление. Но с каждым разом она чувствовала, как истощается резерв чакры. Это было упражнение на работу с минимальными ресурсами. Смогла бы она лечить себя в бою, когда чакры почти не осталось? Руки начали дрожать. Восьмой порез затянулся медленнее. Девятый еще медленнее. Она остановилась. Предел достигнут. Нужно знать свои границы. Последнее упражнение чистая выносливость. Сакура начала спринты от одного конца поля до другого, используя чакру для усиления скорости. Земля взрывалась под ногами при каждом отталкивании. Она была размытым пятном, мелькающим между деревьями. Прыжки между ветвями – вверх, вбок, отталкивание, переворот, новое дерево. Скорость росла, мир превращался в калейдоскоп зеленого и коричневого. Затем серии ударов без остановки. Пятьдесят прямых. Пятьдесят хуков. Пятьдесят апперкотов. Пятьдесят ударов ногами. Легкие горели. Каждый вдох был как глоток огня. Ноги наливались свинцом, требуя остановиться. Руки тряслись от молочной кислоты, скопившейся в мышцах. Но Сакура продолжала. В ее голове крутились образы из кошмаров. Дети в лаборатории. Саске, Наруто, Ино, Какаши, Цуанде- сама… «Это твоя вина». Нет. Этого не будет. Она не позволит. Еще удар. Еще один. Еще. Ее кулак встретился с землей – чакра взорвалась, земля вздыбилась, трещина пробежала на несколько метров, разверзнувшись пропастью. Сакура упала на колени посреди кратера, тяжело дыша. Грудь вздымалась, сердце билось как бешеное, пот капал на растрескавшуюся землю. Но она чувствовала… облегчение. И вдруг как укол в затылок. Чужая чакра. Сакура замерла. Эта чакра была знакома до боли, врезана в память каждой клеткой. Холодная, темная, с оттенком чего-то опасного и непредсказуемого. Она медленно подняла голову, и сердце пропустило удар. На краю поля, прислонившись плечом к дереву, стоял Саске. Туман клубился вокруг него, делая силуэт призрачным, но глаза смотрели прямо на нее. Сколько времени он там стоял? Сколько видел? «Саске», — хотела сказать она, но голос предательски сел. Он молча выпрямился, и шаг за шагом начал приближаться.​​​​​​​​​​​​​​​​