Mamihlapinatapai

Саске подходил всё ближе, и Сакура могла думать лишь об одном: как это несправедливо. Рассветное солнце скользило по его фигуре мягко и без спроса, выхватывало из полумрака чёткие линии лица, тёмные пряди, резкий изгиб скул — всё то, что она за годы выучила наизусть и так и не смогла разучить. Открытый глаз казался почти чёрным, как небо над полем боя в ту ночь над Конохой, когда она стояла в крови по щиколотку и считала живых, а тот, что скрывался за длинной чёлкой, таил в себе страшную силу. Сакура стиснула зубы. Она бы отдала что угодно, лишь бы перестать чувствовать это — это совершенно конкретное, физическое узнавание, которое происходило раньше, чем разум успевал выставить защиту.  Как вчера в кабинете, когда она вела ладонями вдоль его позвоночника, держа на лице профессиональное выражение, которое стоило ей огромных усилий, и всё равно ощущала жар его кожи сквозь перчатки, слышала редкий, слишком знакомый ритм его дыхания и думала о вещах, о которых не должна была думать — и злилась на себя за это тихой, бессильной злостью, которой некуда было деться. — Что ты здесь делаешь? — спросил Саске. Голос его, как всегда, был ровным, без интонации. Ни удивления, ни тепла, ни раздражения, ни чего-либо, за что можно было бы зацепиться и оттолкнуться. Просто вопрос, брошенный в утренний воздух, и от этой пустоты Сакуре стало только хуже. — Тренируюсь. Разве не видно? — отрезала она. Голос прозвучал резче, чем она хотела. Дыхание всё ещё было тяжёлым, грудь вздымалась неровно, пот остывал на коже и превращался в неприятный, липкий холод. Она развернулась и пошла к столбу, у основания которого оставила флягу. Она открутила крышку и сделала несколько жадных глотков, глядя в сторону от Саске. — Я уже закончила, — сказала она. — Если пришёл тренироваться, поле свободно. Пауза. Такая долгая, что Сакура почти физически ощутила, как она натягивается между ними — тонкая, дрожащая нить, которую достаточно задеть плечом, чтобы она лопнула. — Ты не в порядке— спокойно произнёс Саске. Пальцы сжались на фляге. — Что? Сакура всё-таки обернулась. Он сделал шаг ближе — достаточно, чтобы его чакра снова стала ощутимой: холодная, плотная, знакомая до физической боли в солнечном сплетении, до противного узнавания, от которого некуда спрятаться. Его запах — едва уловимый, сухой, как древесная кора после дождя, как что-то, что она по какой-то несправедливой причине до сих пор помнила. Сердце ударилось о рёбра без предупреждения. — У тебя дрожат руки, — сказал он. Сакура опустила взгляд. Пальцы и вправду подрагивали — едва заметно, но достаточно, чтобы это нельзя было списать на ветер. От перегрузки, недосыпа, кошмаров, сакэ у Шикамару вчера вечером или от всего сразу. Сакура снова делала то же самое, что всегда: выгоняла одно через другое, вколачивала всё, что скреблось внутри, в землю кулаками до тех пор, пока тело не переставало слышать голову. Она сжала кулаки. — Это не твоё дело. — Сейчас — моё. — С чего вдруг? — Сакура вскинула голову. И тогда Саске сказал то, чего она не ожидала: — Потому что, если ты сломаешься до начала миссии, я не смогу этого исправить. Слова повисли между ними. Сакура смотрела на него, пытаясь понять, что именно сейчас прозвучало. Это не было заботой — не той, о которой она когда-то мечтала в двенадцать лет, сидя в «Ичирако» и украдкой смотря на него сбоку, пока он ел, никого не замечая. Но и равнодушием это тоже не было. В его голосе звучало нечто третье — сухая, почти болезненная честность человека, который не умеет говорить мягко, но всё же пришёл сюда, в пять утра, на это поле с призраками и смотрит на её дрожащие руки. — Не нужно меня чинить, — выговорила она. — Я и не собираюсь, — ответил Саске. — Но ты не в том состоянии, чтобы делать вид, будто всё под контролем. Сакура резко выдохнула и отвела взгляд. Край сломанного столба, пыль на траве, глубокие трещины в земле — следы сегодняшней работы, разложенные перед ней как улики на столе допросной. Ей хотелось огрызнуться снова, вытолкнуть его словами, закрыться, но усталость навалилась с новой силой — такая тяжёлая, что на секунду стало трудно просто стоять прямо. Она провела ладонью по лицу. — Мне приснился кошмар, — сказала она прежде, чем успела передумать. Слова сорвались слишком легко, и она сама не сразу поняла, почему. Может быть, потому что утро было слишком ранним и защита ещё не успела подняться. Может быть, потому что после таких снов что-то внутри ломается — та плотина, которую она строила годами из усталости и работы и привычки не говорить о том, что болит. Саске молчал. Она не смотрела на него, но чувствовала его присутствие рядом, устойчивое и тяжёлое, как камень, о который можно опереться или об который можно споткнуться — в зависимости от того, куда смотришь. Через некоторое время он тоже опустился на траву. Не рядом — с достаточным расстоянием, чтобы это нельзя было назвать близостью, и она поймала это боковым зрением, не поворачивая головы. Трава была холодной и влажной от росы, которая ещё не успела высохнуть на утреннем солнце. Рассвет дополз до линии деревьев, и лес впереди медленно выступал из темноты — сначала тёмные контуры, потом тени между стволами, потом отдельные листья, неподвижные в безветренном воздухе. Небо над головой ещё хранило промежуточную синеву, которая длится всего несколько минут между ночью и настоящим утром, и Сакура смотрела на неё, зная, что скоро она уйдёт и не вернётся до следующего рассвета. — Давно? — спросил Саске. Сакура смотрела прямо перед собой на трещину в земле — длинную, рваную, уходящую под корни ближайшего дерева, как след чего-то, что прошло насквозь и не остановилось. — Достаточно. Он не переспросил. Сакура была благодарна ему за это — молча, тщательно не позволяя этой благодарности выйти наружу, потому что хорошо знала, как это работает: начнёшь быть благодарной за маленькие вещи, и придётся помнить всё остальное. — Ты тоже не спал, — сказала она. Не вопрос. Пауза — небольшая, но плотная. — Нет. Больше он не объяснял, и она не стала спрашивать. У него была своя темнота, устроенная иначе, чем её, и она давно перестала делать вид, что понимает её устройство. Лёгкий ветер прошёл по траве — едва, скорее как чьё-то дыхание, чем как настоящее движение воздуха. Сакура повернула голову и посмотрела на него. Саске сидел чуть боком, одно колено подтянуто, взгляд направлен в сторону — туда, где лес уже стал лесом, отдельным от темноты, перестал быть просто чёрным массивом и превратился в деревья, в пространство между ними, в утро. Профиль его был резким и законченным — будто кто-то задался целью убрать всё лишнее и оставить только то, без чего нельзя. Никакой мягкости. Никакой избыточности. Он умел занимать ровно столько пространства, сколько ему было нужно, и ни сантиметра больше. Он повернул голову, и взгляды встретились. Она не отвела глаза — слишком устала для этого маленького привычного отступления. — Что? — спросил он. — Ничего, — сказала Сакура. Он снова смотрел в сторону. Она не знала, что это означало, — с ним никогда нельзя было знать наверняка, и в этом была вся проблема, в этом зазоре между тем, что он говорил, и тем, чего не говорил, умещалось слишком много, и она давно дала себе слово больше не пытаться это измерять. Слово она держала. По большей части. Появление произошло без предупреждения — два клуба дыма, резкий запах призыва, и на краю поля материализовались собаки Какаши, узнаваемые сразу по жилетам с эмблемой Конохи. Один размером с волка, второй поменьше. — Харуно Сакура, Учиха Саске, — пёс покрупнее заговорил низким, хрипловатым голосом. — Вас срочно вызывают в башню Хокаге. Сакура поднялась, отряхнув штаны от травы. Саске последовал за ней — одним плавным движением, без усилия, словно и не сидел вовсе. Путь до башни они прошли молча. Коноха просыпалась — дым из труб, первые прохожие, лавочники, открывающие ставни, запах горячего хлеба откуда-то справа. Обычное утро деревни, которая не знала, что у неё внутри всё сжималось в тугой узел, потому что срочный вызов не мог означать ничего хорошего. Башня Хокаге встретила их коридорной тишиной и анбу на постах, которые провожали взглядами, не выражая ничего. Кабинет Какаши был открыт. Шикамару стоял у окна спиной к ним, когда они вошли. Обычно убранные волосы были распущены, падали на плечи тёмной волной, жилета не было — только чёрная футболка, измятая так, словно он провёл в ней всю ночь, не раздеваясь. Он обернулся, когда дверь закрылась. Лицо осунувшееся, под глазами тени, взгляд острый и лихорадочный — как у человека, который слишком долго гонял по кругу одну и ту же мысль, пока она не протёрла дорожку в мозгу. Какаши сидел за столом, руки сложены перед собой, лицо закрытое. Сакура остановилась посреди кабинета. Саске встал чуть сзади и в стороне. Никто не предложил сесть. Шикамару посмотрел на неё — не на них обоих, а именно на неё, долго и с тем выражением, которое ей совсем не нравилось. — Ты права, Сакура, — сказал он, и голос был ровным, но без той небрежной интонации, с которой он обычно говорил о большинстве вещей. — Я никогда не пойму, каково это — быть женщиной на таком задании. Отправлять тебя туда одну — бесчеловечно. Я обсудил это с Какаши и с Саске. Теперь нужно твоё согласие. Сакура не успела понять, что именно сейчас происходит. — Согласие на что? — осторожно спросила она, и что-то в груди уже начало сжиматься. Она перевела взгляд на Какаши — тот стоял у стены неподвижно. Потом на Саске — он смотрел в окно, в сторону, куда угодно, но не на неё. — Согласие на что? — повторила Сакура медленнее. Шикамару смотрел ей прямо в глаза. — Вы с Саске поженитесь. Тишина. Настолько плотная, что Сакура сначала подумала, что неправильно расслышала — что слова были другими, а она просто заполнила промежутки не теми звуками, потому что мозг иногда делает такое с усталости. Но Шикамару смотрел на неё и не поправлял себя, а Какаши и Саске продолжали молчать. — Чего? — выдохнула она. Потом она услышала это по-настоящему — не звуки, а смысл — и всё внутри перевернулось с места на место, как переворачивается земля при взрыве. — Ты с ума сошёл, — сказала она. Это был не вопрос. Она посмотрела на Какаши, но тот отвёл взгляд и не сделал ничего, что могло бы означать, что Шикамару просто переработал и несёт ерунду. — Ты спятил? — Нет, — сказал Шикамару. — Послушай меня. Если мы отправим тебя одну, это будет выглядеть слишком странно: куноичи-медик, ученица Цунаде, лучшая подруга Наруто — предаёт деревню ради доступа к запрещённым техникам. У людей Орочимару возникнут вопросы. Они будут копать. Пытать, если понадобится. И если Иори хоть на секунду заподозрит ловушку… Он оставил фразу незаконченной и эта была красноречивее любого продолжения. — Но если вы придёте вдвоём, как муж и жена, — продолжил он, — всё встаёт на свои места. Никто не будет сомневаться в том, что жена последовала за мужем. А в том, что Саске снова готов покинуть деревню, — он усмехнулся горько и коротко, — в этом, к сожалению, никто не усомнится. — Это бред, — сказала Сакура, и пальцы её сжались на куртке. — Полный бред. — Это единственный способ, который даёт тебе хоть какую-то защиту, — отрезал Шикамару. — Страх перед Саске достаточно велик. Никто не посмеет тронуть его жену. Она резко обернулась к Саске. — И ты согласился? — голос сорвался. — Ты серьёзно думаешь, что это нормально? Саске молчал, челюсть напряжена, взгляд в окно. — Саске! — она шагнула к нему. — Скажи хоть что-нибудь! Он повернул голову. Посмотрел на неё — долго, тяжело, и в глазах его было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Я согласился, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что это единственный вариант, где ты не умрёшь в первую же неделю. Сакура отшатнулась и посмотрела на Какаши, который стоял всё так же неподвижно, и она знала своего сенсея достаточно хорошо, чтобы понимать: он одобряет. — Какаши-сенсей, — она почти умоляла. — Вы же понимаете, что это безумие? Какаши вздохнул. — Сакура, — начал он мягко. — Я понимаю, как это звучит. Но Шикамару прав. Если ты пойдёшь одна, Иори почувствует ловушку раньше, чем ты успеешь что-то сделать. А если ты рядом с Саске… — Я буду в безопасности? — она засмеялась, — Это ваш план — выдать меня замуж, чтобы я была в безопасности? — План в том, — Шикамару сделал шаг к ней, — чтобы ты вернулась живой. Это всё, что здесь имеет значение. Сакура закрыла лицо руками. Брак. С Саске. Фиктивный. Ради миссии. Она мечтала об этом когда-то — в двенадцать лет, в тринадцать, в четырнадцать, мечтала с той нелепой силой, с которой мечтают только в том возрасте, когда ещё не знаешь, что некоторые вещи причиняют боль именно потому, что были слишком желанными. А теперь это предлагали как тактический ход. Сакура стояла, не убирая рук от лица, и за закрытыми ладонями пыталась дышать ровно, пока внутри происходило что-то, чему она не знала точного названия. Утренний свет лежал на полу кабинета, с улицы доносились голоса — кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то незначительном, — и эта нормальность снаружи была почти невыносима рядом с тем, что только что прозвучало здесь. Она опустила руки и посмотрела на Шикамару. Он не отвёл взгляд. Не попытался смягчить сказанное и не добавил ничего, что дало бы ей возможность усомниться в том, что услышала. В его лице не было ни извинения, ни сомнения — только усталость. — Ты правда считаешь, что это разумно? — спросила она наконец, и голос прозвучал ровно, почти спокойно —хрупким спокойствием, которое держится не на уверенности, а на том, что внутри уже всё равно, потому что слишком много всего сразу. Шикамару чуть выпрямился. — Я считаю, что это единственный вариант, при котором у тебя есть шанс вернуться живой и не тронутой.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Есть и другие варианты, — сказала она, и голос не дрогнул, потому что она не позволила ему дрогнуть. — Я справлюсь одна. Это моя миссия, мой выбор, и я не собираюсь превращать её в нечто, чем она не является. Шикамару открыл рот, но она не дала ему говорить. — Нет. Я сказала — нет. Я слышала твои аргументы. Я понимаю логику. Но ответ всё равно нет. Она не объяснила почему. Не могла объяснить — не здесь, не этим людям, и меньше всего ему. Потому что объяснение было таким нелепым, таким болезненно личным, что даже формулировать его внутри себя было стыдно. Она не могла сказать вслух: я когда-то хотела стать Учихой по-настоящему. Что в двенадцать лет, когда всё казалось таким простым, когда мир умещался между Наруто, Саске и ней и их командой, она рисовала в голове совершенно другую картину. Дом, фамилию, утра, о которых не стоит думать, потому что от них становится невыносимо тесно в груди. Это было детским, глупым, наивным, и она давно выросла из этого, давно сожгла все эти образы и перепахала пепел, но что-то осталось — занозой, которую не вытащить, потому что она слишком глубоко вошла. И если она согласится на это, если подпишется под фиктивным браком как под тактическим решением, то эта заноза сдвинется так, что уже не будет пути назад. Можно пережить многое. Нельзя пережить то, что твоя детская мечта была использована как прикрытие. Лучше уж Иори. Лучше настоящая грязь, чем поддельная чистота. Она подхватила куртку со спинки стула и вышла, не прощаясь. Коноха к этому часу уже окончательно проснулась. Солнце поднялось достаточно, чтобы тени стали короткими, воздух — тёплым, а улицы — наполненными непрерывным гулом, который так привычен, что перестаёшь его замечать. Рыбная лавка напротив аптеки открыла ставни, и хозяин, пожилой мужчина с обветренными руками, кивнул ей. Сакура кивнула в ответ — механически, лицом, в то время как голова работала по-другому. Она шла слишком быстро для спокойного утра. Скорее домой. Душ, чистая одежда, какая-нибудь еда, которую она, скорее всего, не сможет нормально проглотить. Завтра больница, послезавтра опять, и пусть всё это идёт своим чередом, пусть Шикамару придумает что-нибудь другое, пусть Суйгецу и Карин найдут локацию сами, пусть, пусть, пусть. Дом показался за поворотом, и Сакура почти дошла до калитки, когда увидела его. Саске стоял у крыльца. Она остановилась так резко, что гравий хрустнул под ногами. Он не объяснял своего присутствия. Просто стоял — спокойный, прямой, с тем выражением на лице, которое она за годы научилась ненавидеть, потому что оно не давало никакой зацепки. Ни извинения, ни неловкости, ни хотя бы намёка на то, что он понимал, насколько это было чудовищно с его стороны — прийти сюда, после всего того, что только что произошло в кабинете Какаши, прийти сюда, к её дому, и просто стоять. — Уйди, — сказала Сакура. — Нет. Она прошла мимо него, толкнула дверь, вошла. Он последовал за ней — не спрашивая разрешения, потому что никогда не спрашивал, это было в природе Саске, занимать пространство так, словно оно всегда немного принадлежало ему. Сакура развернулась посреди прихожей. — Закрой дверь, — сказала она. Он закрыл. Стало тихо. — Я не передумаю, — произнесла она, и в голосе было что-то, от чего у неё самой что-то сжалось внутри — не злость, а что-то более жёсткое и холодное, похожее на то, что остаётся, когда злость выгорает. — Что бы ты ни собирался сказать, можешь не начинать. Я пойду туда одна. Мне не нужна нянька и мне не нужен муж. Фиктивный, настоящий, временный, постоянный — никакой. Это моё решение, Саске. Ты можешь с ним не соглашаться сколько угодно.. Я отлично справляюсь одна, я справлялась одна всё это время, пока ты ходил по своим дорогам искупления, а деревня отстраивалась. Я работала, лечила, держала больницу, и ни разу не попросила, чтобы кто-то пришёл и взял меня за руку. — Голос поднялся, и она не остановила его. — Я не мечтаю о муже-прикрытии. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то легализовал моё присутствие своей фамилией. Если этот Иори хочет красивую женщину — пусть получит красивую женщину, я справлюсь с этим сама, я взрослый человек, Саске, и я давно не та девочка, которую нужно защищать от любого мало-мальски неприятного опыта, поэтому можешь прямо сейчас развернуться и уйти, потому что ни мужа, ни напарника, ни вообще никого рядом мне не нужно! Последнее слово повисло под потолком, и стало так тихо, что Сакура слышала собственное дыхание — частое, неровное, выдающее то, что она сама отказывалась называть. Саске смотрел на неё. Он не шевелился во время всей этой тирады, не пытался перебить, не менялся в лице. Стоял, и только следил за ней взглядом — внимательным, тяжёлым, таким, который она всегда ненавидела и от которого никогда полностью не могла укрыться. Потом он сказал, тихо и без интонаций: — Если ты откажешься, Наруто пойдёт вместо меня. Сакура открыла рот. Закрыла. — Что? — Он уже сказал Какаши, что не отпустит тебя одну. Что если ты будешь настаивать, он пойдёт за тобой сам — в качестве прикрытия или просто следом, неважно как. Она уставилась на него. — Он не сделает этого. Наруто не дурак. — До допроса Кабуто — не сделал бы, — ответил Саске ровно. — Но теперь сделает. Ты слышала его в допросной. Ты видела его лицо, когда объявили план с нукенином. Он не отпустит тебя туда, и если единственный способ удержать тебя живой — пойти самому, он именно так и поступит. Сакура почувствовала, как что-то в груди сдвинулось с места — не в сторону согласия, нет, а в сторону нехорошего понимания, которое она хотела бы отвергнуть, но не могла, потому что знала Наруто. Знала его ровно так же хорошо, как свои собственные слабости. — Это шантаж, — выговорила она. — Это факт, — поправил Саске. — Наруто слишком заметная фигура, — заговорила она быстрее, цепляясь за аргументы, потому что не могла позволить себе остановиться и подумать. — Его узнают. Его знает весь мир шиноби, какое к чёрту прикрытие, это провал с первого же дня, это ещё хуже, чем если я пойду одна. — Да, — согласился Саске. — Значит, это невозможно, значит, он сам поймёт, что это невозможно, и откажется от этой идеи. — Наруто понимает невозможное несколько иначе, чем остальные, — сказал Саске. Это было сказано без насмешки. Просто констатация, такая точная и такая неопровержимая, что Сакура почувствовала, как что-то во всей её конструкции начинает давать трещину. Потому что да — именно поэтому Наруто дошёл туда, куда никто другой не дошёл бы. Потому что для него слово «невозможно» всегда означало несколько иное, чем для людей с нормальным инстинктом самосохранения. — Если он пойдёт туда, — продолжил Саске, и голос его стал чуть тише, — его не убьют. Ты права, но дети в той лаборатории умрут. Сакура не ответила. Она стояла посреди своей прихожей, в тренировочной одежде, пропитанной потом и утренней росой, и молчала, потому что у неё больше не было слов, которые перекрыли бы это. Слова кончились там, где начинался Наруто — живой, упрямый, готовый пойти за ней в любое пекло и не понимающий, почему это плохая идея. Она могла спорить с логикой Шикамару. Могла спорить с тактическим расчётом, с доводами о прикрытии и фамилиях. Но она не могла спорить с тем, что знала о Наруто лучше, чем о ком-либо другом. За окном кто-то проехал на телеге, колёса застучали по булыжнику, потом стихли. — Ты видел меня сегодня утром, — сказала она наконец, и это прозвучало не как вопрос. — Да, — ответил Саске. — И что ты видел? — Я видел медика, который отдал всё своё развитие одному направлению, — сказал он без осуждения. — Твой контроль чакры — за пределами того, что я видел у кого-либо. Но в ближнем бою, если они пустят против тебя кого-то вроде Хизэши, ты долго не продержишься. Сакура хотела возразить. Слова уже были на языке — она тренировалась, она сильная, она справится. Но утренние трещины в земле стояли у неё перед глазами, и ощущение изнеможения после, то, как дрожали руки, когда она только пыталась поднять флягу — это тоже было правдой. И правда эта жгла сильнее, чем она была готова признать. Она медленно выдохнула через нос. За окном Коноха продолжала жить своим утром. Запах дыма из чьей-то печи тянулся в приоткрытую форточку. — Мне нужно подумать, — сказала она. Голос вышел тихим. Без прежней остроты. Саске кивнул. Он не торжествовал — просто принял это так же ровно, как принимал всё остальное. Развернулся к двери, взялся за ручку. — Саске, — позвала она. Он остановился, но не обернулся. Сакура не знала, что хотела сказать. Может быть — почему именно ты согласился на это. Может быть — что ты на самом деле думаешь про всё это. Может быть — ничего, просто его имя, просто потому что она не была готова смотреть, как он снова уходит. — Ничего, — сказала она. Дверь закрылась тихо. Она осталась одна, и тишина в доме была теперь другой — не той пустой тишиной после кошмара, и не той привычной тишиной долгих ночей на дежурстве. Она была наполненной. Тяжёлой, как что-то, что ещё не случилось, но уже точно случится. Сакура прошла на кухню, поставила чайник и долго смотрела на синий огонь под ним.Она не знала, сколько простояла вот так — у плиты, с чашкой в руках, которую так и не наполнила, пока огонь под чайником не щёлкнул и не погас сам. Вода давно закипела и остыла, пока Сакура смотрела на синее пламя и думала не о плане, не о миссии, не о детях в лаборатории, а о совершенно конкретной, маленькой, постыдной вещи: о том, как в десять лет она однажды написала в дневнике «Сакура Учиха» и потом вырвала страницу и сожгла её над раковиной, потому что даже наедине с собой это казалось слишком обнажённым. Она поставила чашку на стол. Потом взяла снова. Потом поставила. Нужно было есть. Нужно было лечь спать хотя бы на пару часов, потому что тело работало уже на каком-то остаточном топливе, на упрямстве и на том, что она не позволяла себе остановиться. Нужно было позвонить в больницу, предупредить Шизуне, что сегодня утром задержится. Нужно было сделать много чего конкретного и правильного, а она стояла на кухне и думала о сожжённой странице дневника. Сакура резко выдохнула, поставила чайник заново и прошла в ванную. Горячая вода помогала всегда — не решала ничего, но давала телу хотя бы одну простую задачу, с которой оно справлялось без участия головы. Она стояла под струёй до тех пор, пока кожа не покраснела и пока пар не заполнил всё пространство так, что стены перестали быть видны. Потом вышла, вытерлась, натянула чистую одежду — тёмно-зелёный свитер, который был немного велик и который она никогда не выбрасывала именно по этой причине, потому что в нём было меньше ощущения собственных границ, — и вернулась на кухню. Чайник снова закипел. На этот раз она налила. Чай был крепким и горьким, как бывает, когда заварка стоит слишком долго, но Сакура пила его именно таким, обхватив чашку обеими руками, и смотрела в окно на узкую полоску улицы, которую отсюда было видно между домами. Прошёл мальчик с рюкзаком — генин, судя по форме, торопился куда-то, почти бежал. Прошла женщина с корзиной. Проехала тележка. Всё шло своим чередом. Она думала о Наруто. Не о том Наруто, который стоял в башне Хокаге с лицом, готовым взорваться от злости и беспокойства одновременно, а о том, который однажды в шестнадцать лет сказал ей — они тогда сидели на крыше больницы после нападения Пейна, оба измотанные, в крови, которая была уже не их, — сказал, глядя куда-то в сторону, не на неё: «Сакура-чан, я тебя никогда не брошу. Даже если ты скажешь, что хочешь, чтобы я тебя бросил». Она тогда ответила что-то резкое, потому что была слишком уставшей для сентиментальности, но запомнила. Наруто не умел делать угрозы. Он умел делать обещания — и те, и другие были одинаково несокрушимыми, просто направленными в разные стороны. Если он сказал Какаши, что пойдёт за ней, то он это сделает. Сакура поставила чашку. Она хотела злиться на кого-то конкретного за эту несправедливость — на Шикамару, который придумал этот план, на Какаши, который его одобрил, на Саске, который согласился, — но злость никак не хотела прикрепляться ни к кому из них прочно, потому что логика была железной, и она это знала, и именно это было невыносимее всего. Не то, что её загнали в угол, а то, что угол был настоящим. Фиктивный брак. Слова всё ещё не ложились нормально, всё ещё ощущались как что-то, что произошло с кем-то другим и что она наблюдает со стороны с нехорошим, неловким чувством. Фиктивный — значит, ненастоящий. Значит, на бумаге, для прикрытия, пока миссия не закончится, и потом всё обратно. Никаких последствий, никаких обязательств, просто инструмент — такой же, как нашивка нукенина, которую ей в любом случае предстояло носить. Она знала, что именно делает с собой прямо сейчас. Сакура пыталась превратить это в задачу. Разобрать на части, рассмотреть отдельно от всего, что было до, сложить обратно в том порядке, в котором это выглядело бы просто рабочим решением. Это не работало, потому что где-то глубоко, в том месте, до которого не дотягивался профессиональный медик и трезвый тактический ум, сидело что-то маленькое и упрямое, которое не хотело, чтобы это было задачей. Лучше Иори, сказала она себе снова. Но на этот раз звучало это не так убедительно. Сакура взяла со стола чашку, долила кипятка и прошла в комнату. Села на кровать, поставила чашку на тумбочку, посмотрела на потолок. Где-то за стеной кто-то включил что-то — голос, музыка, неразборчивое бормотание соседского радио, которое она слышала каждое утро и давно перестала замечать. Она думала о детях. Не абстрактно — о конкретных. О том, как выглядят дети, которых несут в больницу после того, что с ними сделали люди вроде приспешников Орочимару. Она видела таких. Не много, но достаточно, чтобы помнить. Сакура умела держать это отдельно. Научилась. Это было необходимым навыком, без которого нельзя было работать, — класть боль в отдельный ящик и закрывать его достаточно плотно, чтобы она не мешала думать и двигаться и принимать решения. Но ящик был там. Сакура потёрла лицо ладонями и посидела так, считая собственное дыхание. Раз. Два. Три. Она ненавидела себя за то, что всё ещё сидела здесь и думала, вместо того чтобы уже принять решение, которое она, если быть честной с собой, уже приняла — где-то между разговором с Саске и холодным стеклом окна. Просто не могла ещё произнести его вслух. Потому что произнести вслух означало сделать настоящим. Сакура встала, взяла чашку и вернулась на кухню. Поставила её в раковину, постояла секунду, потом взяла куртку с крючка у двери, надела, закрыла дом и вышла на улицу. Ей нужно было место, где можно было переждать бурю внутри себя. Сай жил в небольшой квартире на восточной стороне деревни — в том районе, который отстроили после нападения Пейна немного иначе, чем раньше, с более широкими улицами и домами, которые стояли чуть дальше друг от друга, так что между ними оставалось пространство для света. Сакура шла туда, засунув руки в карманы, и думала о том, что Сай, скорее всего, не поймёт, что с ней что-то не так. Она постучала. Дверь открылась почти сразу — Сай стоял на пороге в простой тёмной рубашке, с кистью в руке, на пальцах следы чёрной туши. За его спиной было видно, что он работал: на полу расстелен большой лист бумаги, рядом несколько открытых баночек с краской, и особенный запах туши и бумаги, который Сакура за годы научилась узнавать как его запах. — Уродина, — сказал он. — Ты выглядишь как человек с нарушением сна и повышенным уровнем кортизола. — Спасибо, Сай, — сказала Сакура. — Можно войти? Он посторонился без лишних слов. Сай никогда не спрашивал зачем и не требовал объяснений, просто открывал пространство и давал войти, а потом возвращался к тому, чем занимался, словно её присутствие было чем-то само собой разумеющимся. Она сняла куртку, повесила на крючок у двери, который Сай прибил не там, где нужно, потому что вычитал где-то, что крючки для верхней одежды должны быть на уровне плеча, и не учёл, что у него плечо находится не там, где у большинства людей, — и прошла в комнату. Села на диван, который был покрыт старым пледом в полоску, который Сакура ему подарила на день рождения два года назад, когда он сообщил ей совершенно серьёзным тоном, что в книге о домашнем уюте написано, что пледы создают ощущение безопасности. Сай вернулся к своему листу на полу и сел рядом с ним по-турецки, взял кисть, обмакнул в тушь. Некоторое время они молчали. Это было хорошим молчанием — без натяжения, без ожидания, без того ощущения, что тишину нужно срочно заполнить. Сай работал, кисть двигалась по бумаге с лёгким шуршанием, и Сакура смотрела в окно, за которым был виден кусок крыши соседнего дома и небо над ней, уже по-настоящему весеннее. — Я вчера дочитал книгу о брачных ритуалах различных народов, — сообщил Сай, не поднимая взгляда от работы. — Там написано, что в одном из племён на севере страны Волн жених должен был доказать своё намерение, принеся невесте голову самого опасного зверя в округе. Если зверь был недостаточно опасным, свадьба отменялась. Сакура посмотрела на него. — Зачем ты читаешь книги о брачных ритуалах? — Ино сказала, что мне нужно расширять кругозор в области человеческих отношений, — ответил Сай с той же невозмутимостью. — Я решил подойти к вопросу систематически. Сакура не знала, смеяться ей или нет, но она стала смеяться— просто почувствовала, как что-то чуть-чуть отпустило, самую малость. — И что ты вынес из этой книги? Сай на секунду задумался, кисть замерла. — Что люди в разных частях мира делают очень странные вещи ради того, чтобы быть рядом с другими людьми, — сказал он наконец. — Я пока не до конца понимаю зачем, но авторы, судя по всему, считают это важным. Сакура смотрела на него — на его склонённую голову, на аккуратные движения кисти, на то, как он сидел совершенно прямо, как всегда, с собранностью, которая у других людей обычно означала напряжение, а у него просто была частью того, как он существовал в пространстве. Она помнила, как он появился в их жизни. Помнила своё первое раздражение — от его прямолинейности, от слов, которые он произносил без интонации и без понимания того, что они причиняют боль, от этой его странной пустоты там, где у других людей было что-то само собой разумеющееся. Помнила, как долго привыкала. Как постепенно, очень медленно, научилась слышать за его словами не то, что он говорил, а то, что имел в виду, — потому что у Сая эти две вещи часто находились на значительном расстоянии друг от друга, и нужно было научиться измерять это расстояние, чтобы понимать его правильно. Теперь она понимала. Не всегда, не с первого раза, но достаточно хорошо, чтобы знать, например, что когда он называл её уродиной — это было его способом сказать, что он её заметил, что она для него существует, что она не просто фон. Что когда он рассказывал странные факты из книг, которые читал, — это было его способом делиться. Что книги о брачных ритуалах он читал не потому что Ино сказала, а потому что Ино была ему важна и он пытался понять то, что для неё имело значение, своим единственным доступным способом — через текст, через информацию, через систематизацию того, что у других людей просто жило внутри. Она гордилась им. — В другой книге, — продолжил Сай, снова начав работать, — я прочитал, что у осьминогов три сердца. Два из них останавливаются, когда осьминог плывёт. Поэтому они предпочитают ходить по дну, а не плавать. Сакура несколько секунд осмысляла это. — Сай, это совершенно не связанные книги. — Я читал их одновременно, — пояснил он с видом человека, который не понимает, в чём проблема. — Я обнаружил, что чередование тем помогает удерживать концентрацию. В одной книге написано, что это называется «переключение контекста». — И как тебе осьминоги? — Они кажутся мне разумно устроенными, — сказал Сай. — Если что-то причиняет дискомфорт, лучше его избегать. Хотя в книге о поведении животных написано, что такая стратегия в долгосрочной перспективе ограничивает возможности. Сакура посмотрела на него. Он не смотрел на неё — был полностью сосредоточен на своей работе, кисть двигалась ровными уверенными линиями. Он ничего не имел в виду. Просто рассказывал факты, которые считал интересными, потому что она пришла и сидела рядом, и для него это было достаточным поводом делиться. Она откинулась на спинку дивана, натянула плед на колени и снова посмотрела в окно. — У каракатиц, — сказал Сай через некоторое время, — девять мозгов. Восемь находятся в щупальцах. — Сай. — Да? — Просто продолжай. Он продолжил. Рассказывал о том, что прочитал про навигацию птиц и про то, что некоторые виды чувствуют магнитное поле земли напрямую, без каких-либо внешних ориентиров, и про то, что в книге о коммуникации написано, что молчание между людьми бывает семи видов и только два из них комфортны. Его голос был ровным и негромким, кисть двигалась по бумаге, запах туши смешивался с запахом весеннего воздуха из приоткрытого окна, и Сакура сидела, укрытая полосатым пледом, и слушала — не слова, а звук, просто звук его голоса рядом, который ничего от неё не требовал и ни о чём не спрашивал. Она думала о Саске. О плане, о миссии — просто о нём, о том, как он стоял у её крыльца и сказал «нет» так, как будто ему и в голову не приходило, что это могло быть по-другому. Она не знала, что с этим делать. Никогда не знала. — В одной из книг о человеческой психологии, — сказал Сай, — написано, что люди часто приходят к другим людям не за советом, а за присутствием. Что само по себе нахождение рядом с другим человеком снижает уровень тревоги. — Он помолчал. — Я не совсем понимаю механизм, но, судя по всему, это работает. Сакура посмотрела на него. Он всё так же не смотрел на неё. Кисть двигалась по бумаге. На лице не было ничего, что можно было бы назвать хитростью или намёком. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он заметил. Просто предпочёл сказать об этом вот так. — Ты умный, Сай, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил он с той же невозмутимостью. — В книге написано, что важно иметь реалистичную самооценку. Сакура закрыла глаза и прислонилась головой к спинке дивана. Снаружи кто-то прошёл под окном, голоса прокатились и стихли. Кисть шуршала по бумаге. Она не заметила, как начала проваливаться. Сначала это было просто расслабление — плечи опустились, дыхание стало глубже, веки потяжелели. Голос Сая продолжал тихо журчать где-то на границе слуха, рассказывая что-то про миграцию бабочек-монархов и про то, что они пролетают тысячи километров, ориентируясь на солнце и внутренний компас, который науке до сих пор не совсем понятен. Слова теряли чёткость, превращались в мягкий фон, в колыбельную без мелодии. Запах туши смешивался с запахом старого дерева, которым пахли все квартиры в этом районе, и с чем-то ещё — может, чаем, который Сай заваривал утром и не допил. Сакура чувствовала, как тело становится тяжёлым, как руки и ноги наливаются приятной свинцовой тяжестью, которая приходит только когда по-настоящему безопасно. Плед был тёплым. Диван — мягким. И никто ничего от неё не требовал. Звуки были размеренными, повторяющимися, успокаивающими — как тиканье часов или шум дождя. — …а в книге о сне написано, что человеку необходимо семь-девять часов для полноценного восстановления, — продолжал Сай своим ровным голосом. — Хотя в другой книге написано, что качество сна важнее количества. Я пока не решил, какой из источников более достоверный. Сакура хотела что-то ответить, но челюсть не слушалась. Слова застряли где-то между мыслью и языком и так и не добрались до губ. Она провалилась глубже. Теперь голос Сая был совсем далёким, почти неразличимым. Она уже не понимала слов — только интонацию и ритм. Это было похоже на то, как в детстве мама читала ей перед сном, и Сакура засыпала не от смысла сказки, а от звука её голоса и того, как он обволакивал, создавая кокон безопасности вокруг. Последнее о чем она успела подумать перед тем, как полностью уснуть: как странно, что именно здесь, на диване у Сая, который называл её уродиной и рассказывал про осьминогов, она наконец смогла спокойно уснуть.

***

Сай заметил, что она уснула, по изменению дыхания. Оно стало медленным, глубоким и ровным — книга о физиологии описывала это как переход в фазу медленного сна. Он аккуратно поставил кисть в стакан с водой, вытер руки о тряпку и поднялся. Подошёл к дивану и посмотрел на Сакуру. Она спала, слегка съехав вбок, голова неудобно упиралась в угол спинки. В книге о здоровом сне было написано, что положение головы во время отдыха влияет на качество восстановления и что неправильная поза может привести к боли в шее. Сай достал с полки небольшую подушку, которую Ино принесла месяц назад, сказав, что «каждому нормальному человеку нужны подушки на диване». Он тогда не понял зачем, но теперь это оказалось полезным. Он осторожно приподнял голову Сакуры и подложил подушку. Она что-то невнятно пробормотала во сне, но не проснулась, только чуть сильнее натянула на себя плед. Сай вернулся к своей работе, сел обратно на пол и взял кисть. Некоторое время смотрел на начатый рисунок — там были очертания дерева, ещё не законченные, и птица на ветке, которой он не успел дорисовать крылья. Он работал тише, чем обычно. Старался не шуршать бумагой слишком громко, ставил баночки с краской аккуратнее, чтобы они не стукались друг о друга. В книге о дружбе было написано, что один из способов проявления заботы — это создание условий для отдыха. Сай не был уверен, что правильно понимает все аспекты дружбы, но это конкретное действие казалось ему логичным. Сакура была хорошим человеком. Она лечила людей, спасала жизни, всегда приходила, когда её звали. В книге о социальных связях было написано, что таких людей называют «опорой сообщества» и что они часто забывают заботиться о себе, потому что слишком заняты заботой о других. Ему казалось правильным дать ей возможность просто спать. Он продолжал рисовать. Дорисовал крылья птице, добавил несколько веток, тени на коре дерева. Работа шла медленно, размеренно. За окном солнце поднималось выше, свет становился ярче, но в комнате оставалось тихо и спокойно. Сакура спала. Дышала ровно. И Сай рисовал, время от времени поглядывая на неё, чтобы убедиться, что всё в порядке, что она не упала с дивана и что плед не сполз. В книге было написано, что это называется «присутствием». Сай всё ещё не до конца понимал все нюансы, но, судя по всему, он делал всё правильно.​​​​​​​​​​​​​​​​