Mamihlapinatapai

Сакура лежала в темноте и смотрела в потолок, где тени от уличных фонарей ползли медленно, сдвигаясь сантиметр за сантиметром по мере того, как луна двигалась по небу. Она знала каждую трещину на этой штукатурке — длинную, идущую от угла к люстре, короткую у окна, паутинку мелких разветвлений над изголовьем кровати. Считала их снова и снова, пытаясь занять мозг чем-то бессмысленным, чтобы не думать о завтрашнем утре. Не работало. Она перевернулась на бок, взбила подушку,устроилась поудобнее. Закрыла глаза. Дышала глубоко и медленно — вдох на четыре счёта, выдох на четыре, техника, которой учила пациентов с бессонницей, и которая никогда не работала на ней самой. Минута. Две. Три. Глаза открывались сами собой. Сакура села, откинула одеяло, провела руками по лицу. На часах — без пятнадцати двенадцать. Меньше семи часов до тренировки, и она не сомкнула глаз ни разу с тех пор, как легла в постель в одиннадцать, после того как покрыла торт ганашем и убрала его в холодильник, приняла душ и переоделась в пижаму. Сакура встала, подошла к окну. Коноха спала — редкие огни в окнах, пустые улицы, патрули анбу на крышах, едва заметные тени, скользящие между зданиями. Луна висела над деревней почти полная, окрашивая всё в холодный серебристый свет. Сакура думала о том, насколько он сильнее её сейчас — годы скитаний и постоянные бои, а она провела эти годы в больнице, спасая жизни, оттачивая медицинские техники до совершенства, но не сражаясь, не по-настоящему, не так, как он. Понимала, что наверняка проиграет — конечно проиграет, он же Саске, он всегда был сильнее, всегда был на шаг впереди, — но хотела хотя бы продержаться достаточно долго, чтобы не опозориться, чтобы он не пожалел о своём предложении. Сакура вернулась к кровати, легла, натянув одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Время ползло так медленно, что казалось, часы сломались, отказываясь идти вперёд. Она повернулась на другой бок. Потом на спину. Потом снова на бок.  Ближе к рассвету она провалилась в какое-то подобие сна — поверхностное, беспокойное, полное обрывков. Будильник зазвонил в пять утра. Сакура открыла глаза, чувствуя себя разбитой, как будто не спала вообще. Голова была тяжёлой, глаза будто песком засыпаны, а тело ватное и непослушное. Она заставила себя встать, дойти до ванной и умыться холодной водой — так долго пока щёки не заледенели, а сознание не прояснилось хотя бы немного. Сакура механически оделась, собрала волосы в высокий хвост. Она выбежала из дома в половине шестого. Улицы были пустыми, воздух — холодным и свежим, пахнущим росой и весной. Она шла быстро, почти бежала, и с каждым шагом сердце билось чуть быстрее. Саске, стоял посреди поля, неподвижный, как статуя. Сакура остановилась у края поля, и на секунду — всего на секунду — позволила себе просто смотреть на него. Он был красив. Его лицо напоминало ночное небо, пронзённое молниями: острые пряди черных волос падали на лоб, кожа была бледной, словно его лепили из лунного света, а не из плоти. Под тонкой кожей на скулах угадывалась порода древнего дома — резкая линия челюсти, прямой нос, губы, сжатые в нить. Ни один мускул на его лице не двигался без крайней необходимости. — Ты опоздала, — голос Саске был ровным. Сакура взглянула на часы. Без двух минут шесть. — На две минуты, — ответила она, подходя ближе и бросая сумку у основания столба. — Это даже не опоздание по меркам Какаши-сенсея. Что-то мелькнуло в его глазах — ей кажется, тень усмешки, а может быть, ей показалось. Он стоял в той же тренировочной форме, в которой она видела его сотни раз — тёмные штаны, чёрная футболка и бинты на единственной руке. Волосы растрёпаны ветром, чёлка закрывает половину лица. — Разомнёшься? — спросил он. — Уже размялась дома, — соврала Сакура, хотя на самом деле забыла обо всём, кроме того, чтобы просто добраться сюда вовремя. Саске посмотрел на неё долгим взглядом, и Сакура поняла, что он не поверил, но спорить не стал. — Тогда начнём. Он отступил на несколько шагов назад, принял стойку — лёгкую, расслабленную, но Сакура видела, как напряглись мышцы на его руке и изменилось дыхание, став глубже. И вдруг её накрыло. Воспоминание пришло так резко, так ярко, что на секунду она забыла, где находится. То же выражение лица — спокойное и отстранённое. Только тогда на  мосту, когда он смотрел на неё вот так же, в его глазах не было ничего, кроме решимости убить и чистого безумия. Чидори в руке, нацеленная прямо в её сердце. Сакура заморгала, прогоняя видение, но оно цеплялось за края сознания, не желая уходить. Сердце колотилось от того древнего страха, который она думала давно похоронила где-то глубоко, но он оказался живым, готовым вырваться наружу при первой же возможности. Руки вспотели. Дыхание сбилось. Горло сжалось так, что стало трудно глотать. Это просто Саске, говорила она себе. Это просто тренировка. Он изменился. Всё изменилось. Но тело не слушало разум. Тело помнило. Она заняла свою позицию напротив, согнула колени, выставила руки перед собой, и пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно, но она чувствовала эту дрожь во всём теле, как будто холод просачивался изнутри, из того места, где страх жил все эти годы, терпеливо ожидая момента, когда сможет вырваться. — Правила? — спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала, хотя внутри всё сжималось, скручивалось в тугой узел. — Без техник ранга S. Без намерения убить, — он говорил спокойно, перечисляя условия как список покупок. Без намерения убить. Сакура сглотнула, пытаясь протолкнуть комок в горле. Кивнула, не доверяя своему голосу, потому что если она сейчас заговорит, то выдаст себя, выдаст эту панику, которая поднималась волной, накатывала, отступала и накатывала снова. Сакура не стала раздумывать. Рванула вперёд — быстро, используя чакру, чтобы усилить толчок, и земля под её ногами треснула от силы. Преодолела расстояние между ними за секунду, замахнулась — не в полную силу, контролируя удар, потому что если она вложит в него всю мощь печати Инь, то может серьёзно покалечить его. Саске уклонился — легко, почти лениво, просто отклонившись в сторону, и её кулак прошёл мимо, рассекая воздух. Она не остановилась, развернулась, нанесла удар ногой в корпус, и в этом движении было больше злости, чем нужно, больше силы, чем она планировала. Он заблокировал предплечьем, и Сакура почувствовала, как её нога встретилась с чем-то твёрдым, как сталь. — Слишком предсказуемо, — сказал Саске, и в голосе его не было насмешки, только наблюдение. — Ты телеграфируешь каждое движение плечами. Слова долетели до неё откуда-то издалека, сквозь звон в ушах и собственное сбившееся дыхание. Сакура смотрела на него — на его спокойное лицо, на руку, которая всё ещё была поднята в блоке, — и пыталась совместить два образа: Саске, который стоял перед ней сейчас и Саске, который хотел ее убить.  Сакура заставляла себя дышать. Но паника не слушала логику. Она росла, ползла вверх по позвоночнику холодными пальцами, сжимая лёгкие и мешая дышать. Сакура атаковала снова — серия быстрых ударов руками, ногами, пытаясь найти брешь в его защите, и в каждом ударе была та ярость, которую она не давала себе чувствовать все эти годы. Ярость на него за то, что он ушёл. Ярость на себя за то, что она до сих пор любит его.  Страх. Такой сильный страх, что хотелось развернуться и бежать. Он блокировал каждый удар, уклонялся от каждого, двигался так экономно, что казалось, будто он не прилагает вообще никаких усилий. А она уже дышала тяжелее, чувствовала, как в мышцах начинает копиться усталость, как пот катится по спине, смешиваясь с холодным потом страха, который выступил между лопаток. Саске внезапно сменил тактику — перешёл в атаку, и время замедлилось. Сакура видела его руку, летящую к ней — быстро, слишком быстро, — и реальность расщепилась. Она была здесь, на тренировочном поле, в безопасности, на спарринге.  И одновременно она была там, в своем худшем кошмаре.  Её тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать — она отшатнулась, резко, неуклюже, спотыкаясь о собственные ноги и упала на землю. В этом не было ничего от тренированного шиноби, только животный инстинкт выжить, уйти, не дать ему коснуться, потому что если он коснётся, она умрёт. Саске остановился мгновенно. Рука застыла в воздухе. — Сакура, — позвал он тихо. Сакура сидела на земле, тяжело дыша, и не могла отвести взгляд от его руки, зависшей там, где секунду назад была её голова. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Во рту пересохло. В глазах защипало от непрошеных слёз, которые она отказывалась проливать. — Всё нормально, — она заморгала, прогоняя влагу, и заставила себя посмотреть ему в лицо.— Просто… потеряла равновесие. — Я не собираюсь причинять тебе вред, — сказал он наконец, и голос прозвучал странно — осторожно, почти мягко, совсем не так, как обычно говорил Саске. Сакура отвела взгляд, глядя куда-то в сторону, на деревья по краю поля, на что угодно, только не на него. — Знаю, — выдавила она. — Прости, — Саске сделал шаг ближе. Слова повисли между ними, тяжёлые, неудобные. Сакура сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сакура наконец посмотрела на него и увидела на его лице вину, сожаление, ту тяжесть, которую человек несёт, когда понимает, что причинил боль и не может её исправить. В его глазах не было жалости — только признание того, что он сделал, того, что невозможно стереть или забыть, как бы сильно ни хотелось. Саске опустился на колени перед ней — медленно, осторожно, как приближаются к раненому животному, которое может сорваться и убежать в любую секунду. Теперь они были на одном уровне, и Сакура могла видеть его лицо вблизи, каждую линию, каждую тень под глазами, говорящую о собственных бессонных ночах. — Хорошо, — сказал он, и в голосе его звучала решимость, практичная и твёрдая. — Тогда мы будем работать над этим тоже. Сакура моргнула, не понимая. — Что? — Ты не можешь идти на миссию, боясь меня, — Саске говорил спокойно,— Мы с тобой команда. Он протянул руку — ту самую, которой когда-то пытался убить Сакуру. Тело хотело отодвинуться, убежать, спрятаться. Но она заставила себя остаться на месте. — Возьми мою руку, — сказал Саске тихо. — Просто возьми. Сакура смотрела на его протянутую ладонь. Просто рука человека, который когда-то был её товарищем по команде, потом стал врагом, а теперь… она не знала, кем он был сейчас. Медленно, борясь с каждым инстинктом, который кричал ей не делать этого, она протянула свою руку. Пальцы дрожали так сильно, что она видела эту дрожь, и знала, что он тоже видит. Стыд обжигал щёки, но она продолжала двигаться, сантиметр за сантиметром, пока их пальцы не соприкоснулись. Прикосновение было тёплым. Саске медленно сжал её руку — осторожно, без силы, просто держал. И Сакура чувствовала, как паника всё ещё бушует внутри, как сердце колотится, как горло сжато, но она не отдёрнула руку. — Я не причиню тебе вреда, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Никогда больше. Понимаешь? Сакура кивнула, не доверяя голосу. Слёзы всё ещё жгли глаза, но она не дала им пролиться. Саске не отпускал её руку. Они сидели в тишине — он на коленях перед ней, она на земле, всё ещё пытаясь выровнять дыхание. Пальцы его были тёплыми, и это тепло медленно просачивалось сквозь её ладонь, поднималось выше по запястью, по руке. Якорь. Что-то реальное, за что можно держаться, пока воспоминания пытались утащить её обратно. Сакура закрыла глаза. Считала вдохи.  Один.  Два.  Три.  Его рука сжала её чуть сильнее. Совсем немного. Просто напоминание, что он здесь. Странно, как одно прикосновение могло вызывать одновременно и панику, и покой. Сакура открыла глаза и посмотрела на их соединённые руки, почувствовав внезапное дежавю. Во время экзамена на чунина в лесу смерти они сидели вот так же — рука в руке. Проклятая печать Орочимару жгла Саске изнутри, он дрожал от боли и лихорадки, а она держала его руку и не знала, как помочь, кроме как просто быть рядом. Тогда он сжимал её пальцы так сильно, что после остались следы, но она не жаловалась. Теперь он держал её. И круг замкнулся каким-то болезненным образом. Сакура смотрела, как лучи рассветного солнца скользят по лицу Саске — золотят острые скулы, высвечивают тёмные пряди волос, превращают его профиль в нечто почти неземное, и ненавидела себя за эту слабость. За то, что даже сейчас, после всего, её сердце сжималось при виде него. Именно поэтому согласиться на эту миссию было всё равно что вогнать кунай в самое сердце той маленькой Сакуры, что кричала ему в спину, умоляя остаться. Той, что до сих пор жила где-то внутри и верила, что когда-нибудь всё будет по-другому. Но не будет. Сегодняшнее утро доказало это с болезненной ясностью. Она пойдёт к Какаши-сенсею сегодня же и откажется. Хватит. Хоть раз в жизни она поступит эгоистично и выберет себя — пригласит Хикару на второе свидание, откроет тот детский терапевтический центр, о котором мечтала последние полгода, и забудет, что когда-то любила Учиха Саске. Сакура резко вырвала руку из его ладони. — У меня смена начинается через двадцать минут, — выпалила она, не глядя на него. — Мне надо идти. И не дожидаясь ответа, не давая ему возможности что-то сказать или спросить, схватила сумку у основания столба и побежала, как бежала тогда, в детстве, когда он отвергал её признания — прочь, подальше, пока он не увидел слёз. Сакура мчалась по утренним улицам Конохи, и в голове билась одна мысль: трусиха. Трусиха, трусиха, трусиха.  Воздух обжигал лёгкие, ноги несли её механически, огибая редких прохожих, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после ночного дождя. Город просыпался вокруг неё — открывались лавки, хозяйки выносили товар на прилавки, дети бежали в академию с портфелями за спиной. Обычное утро. Мирное. А у неё внутри всё рушилось. В больнице она переоделась в рабочую форму на автомате, завязала волосы, натянула белый халат. Смена началась, и Сакура погрузилась в привычную рутину — обходы, консультации, процедуры. Руки двигались сами, накладывали швы, вправляли вывихи, направляли чакру в нужные точки для ускоренного заживления. Пациенты говорили что-то, она отвечала, улыбалась профессиональной успокаивающей улыбкой, давала рекомендации. Всё как обычно. Только внутри была пустота. Рэн принесла ей чай в обеденный перерыв, и Сакура не сразу заметила, что чашка остыла — сидела в ординаторской, глядя в окно на крыши Конохи, и думала о том, как скажет Какаши. «Прости, сенсей, но я не могу. Найди кого-нибудь другого». Он поймёт. Какаши всегда понимал. Вечером, когда смена закончилась и последний пациент ушёл, Сакура сняла халат, переоделась обратно в гражданское и направилась прямиком к башне Хокаге. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые полосы. Улицы заполнились людьми, возвращающимися с работы — шиноби в форме, торговцы, закрывающие лавки, семьи с детьми. Коноха жила своей обычной жизнью, не подозревая о буре в её голове. Башня встретила её хаосом. Обычно спокойные коридоры кипели активностью — шиноби носились туда-сюда с папками и свитками, анбу мелькали тенями, чьи-то голоса доносились из приоткрытых дверей кабинетов. Сакура поднималась по лестнице, сторонясь бегущих мимо людей, и чувствовала, как напряжение в воздухе густеет с каждым пролётом. У двери кабинета Хокаге стояли двое анбу в масках — барсук и заяц. Они преградили ей путь, когда она попыталась войти. — Хокаге-сама занят, — сказал барсук ровным голосом. — Совещание. Никого не пускать. — Я Харуно Сакура, — начала она. — Мне нужно поговорить с… — Знаем, кто вы, Сакура-сама, — перебил заяц, и в голосе его прозвучало уважение, но твёрдость никуда не делась. — Но приказ есть приказ. Сейчас не лучшее время. Сакура уже открыла рот, чтобы настоять, когда сквозь тяжёлую дверь донёсся голос — встревоженный, громкий, узнаваемый даже приглушённым деревом. Наруто. Что-то в его тоне заставило её сердце сжаться. Она не думала и толкнув дверь влетела в кабинет.​​​​​​​​​​​​​​​​ В кабинете стояли Наруто, Какаши и Шикамару. Все трое склонились над картой, разложенной на столе Хокаге, и атмосфера была настолько напряжённой, что Сакура почувствовала её кожей — тяжёлая, густая. За ней в кабинет влетел анбу в маске зайца, явно намереваясь выпроводить её обратно, но Какаши поднял руку, останавливая его жестом. — Всё хорошо. Пусть останется. Заяц замер на секунду, потом кивнул и бесшумно вышел, прикрыв дверь. Сакура осталась стоять на пороге, и все трое повернулись к ней. Наруто выпрямился первым, отрываясь от карты, и что-то в его лице заставило тревогу внутри неё сжаться холодным комом. — Наруто? — позвала она осторожно, делая шаг вперед. — Всё в порядке? Молчание. Слишком долгое. Шикамару отвёл взгляд, уставившись в окно. Какаши сложил руки на груди, и маска скрывала половину его лица, но Сакура видела напряжение в его плечах. Они переглянулись. Это был плохой знак. Наруто посмотрел на неё и улыбнулся — широко, привычно, но улыбка не коснулась глаз. — Сакура-чан, всё хорошо, даттебайо, — сказал он, и фальшь в голосе резала слух. — Сакура, — Какаши кивнул ей в приветствии, и в его тоне была та осторожность, которую Сакура сама использовала с пациентами перед плохими новостями. — Рад тебя видеть. Шикамару молча кивнул, не отрывая взгляда от окна, где закатное солнце окрашивало крыши Конохи в красноватый свет. Сакура остановилась в нескольких шагах от стола, оглядывая их всех по очереди. Карта на столе была помечена красными отметками — маршрут, остановки, какие-то записи на полях. Свитки лежали стопками по углам. Они явно сидели здесь уже несколько часов. Она не стала ходить вокруг да около. — Что происходит? — спросила она прямо, глядя на Какаши. — Вся башня стоит на ушах. Сакура знала, что технически не имела достаточного ранга, чтобы вот так задавать вопросы самому Хокаге, врываться в совещания и требовать объяснений. Но привилегии его бывшей ученицы давали о себе знать — её никогда не наказывали за такую дерзость. Раньше, правда, она себе этого не позволяла. Люди в комнате снова переглянулись, и тревога в её груди сжалась ещё сильнее. Сакура перевела взгляд на Наруто, потому что знала — Наруто никогда ей не соврёт. Она видела, как он борется с собой — челюсть сжалась, пальцы барабанили по краю стола, взгляд метался из стороны в сторону. Наруто выдохнул, и плечи его опустились — жест поражения. — Бабуля Цунаде перестала выходить на связь, — сказал он, и голос звучал натянуто, как струна перед разрывом. Мир качнулся. Сакура услышала слова, поняла их значение, но на секунду они не обрели смысла — просто набор звуков, висящих в воздухе. — Что? — выдохнула она, и голос прозвучал чужим. — Что значит «перестала выходить на связь»? Шикамару повернулся от окна, и на его лице была усталость. — Она должна была отмечаться каждые двенадцать часов, — объяснил он ровным, деловым тоном. — Последний сигнал пришёл тридцать шесть часов назад. С тех пор — тишина. Тридцать шесть часов. Три пропущенных отметки. — Какая у неё была миссия? — и только произнеся эти слова вслух, Сакура поняла, что не имеет права их задавать. У неё не было доступа к этой информации, ранг не позволял. Но она всё равно посмотрела на Какаши с надеждой. Хокаге помолчал, и Сакура видела, как он взвешивает все за и против, просчитывает последствия, оценивает риски, когда их взгляды встретились и он сдался. — Она должна была обойти все известные убежища и лаборатории Орочимару, — голос Какаши был ровным, почти отстранённым, как будто он зачитывал отчёт, а не говорил о пропавшем человеке. — Если там оставались люди, которых он использовал для экспериментов, исследовать техники, применённые на них. Задокументировать. По возможности — помочь. Он развернул карту на столе, и Сакура подошла ближе, вглядываясь в красные отметки, перечёркивающие названия мест, о которых она предпочла бы никогда не знать. — Мы потеряли связь здесь, — палец Какаши ткнул в точку на границе. — Кусагакуре. Она должна была проверить три локации в этом районе, но после первой вышла на связь и больше не отвечала. В этот момент дверь распахнулась без стука, и в кабинет вошёл Саске. Саске вошёл быстро, не церемонясь с приветствиями. В руке он держал свёрнутое письмо, и пальцы сжимали бумагу так, что костяшки побелели. — Суйгецу вышел на связь, — сказал Саске без предисловий, поднимая письмо. — Иори пытался его завербовать. Он пересёк комнату несколькими быстрыми шагами и протянул письмо Какаши. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, когда Хокаге брал свиток, и Сакура заметила, как Саске на секунду задержал взгляд на ней, прежде чем продолжить. — Он хочет, чтобы Суйгецу, как законный обладатель Кубикирибочо, работал с ним. Предложил место в организации, обещал власть, ресурсы. Суйгецу отказался, но сохранил контакт. Какаши развернул письмо, пробегая глазами по строчкам. Шикамару придвинулся ближе, читая через его плечо, губы его шевелились беззвучно, считывая информацию. — Разве это не хорошая новость? — Наруто оживился, и в голосе его прозвучала надежда, которую Сакура узнала бы среди тысячи — та упрямая вера в лучшее, которая не позволяла ему сдаваться, даже когда всё шло ко дну. — Значит, он может быть нашим информатором, даттебайо! Войти в доверие к Иори, узнать, где… Какаши оторвался от письма и посмотрел на Саске долгим, изучающим взглядом. — Что ты думаешь об этом? — он постучал пальцем по свитку, и звук получился глухим, почти зловещим в тишине кабинета. Саске молчал. Стоял неподвижно, лицо абсолютно нечитаемое. Но Сакура чувствовала — всё не так просто. Она видела лёгкое напряжение в его плечах, сжатую челюсть, то, как он держал руку вдоль тела, словно готовясь к удару. — Иори уверяет, что его кроты сейчас во всех великих деревнях, — голос Саске был ровным, лишённым интонации. — Он намерен разрушить их изнутри. Пауза. Его взгляд скользнул к Сакуре — быстро, но она поймала этот взгляд и что-то внутри сжалось. — Иори утверждает, что захватил Пятого Хокаге. Время остановилось. Нет — не остановилось. Замедлилось. Растянулось, как будто мир вдруг стал вязким, густым, и звуки доносились откуда-то издалека, приглушённые, искажённые. Сакура видела, как открывается рот Наруто, видела движение его губ, но слова долетали с задержкой, словно проходя сквозь толщу воды. В ушах зазвенело. Высокий, пронзительный звон, заглушающий всё остальное. Сакура моргнула, и мир качнулся. Пол под ногами вдруг стал неустойчивым, как палуба корабля в шторм. Она чувствовала, как сердце колотится — слишком быстро, слишком сильно, — как будто пытается вырваться из груди. Дыхание сбилось. Воздух не шёл в лёгкие, застревал где-то в горле, и каждый вдох давался с усилием. — Врёт он! — голос Наруто взорвался где-то справа, громкий и яростный, но звучал приглушённо, как будто доносился сквозь стену. — Просто хочет напугать! Бабуля Цунаде — легендарная саннин, она не… Звон в ушах усилился. Сакура видела, как движутся губы Шикамару, видела, как Какаши складывает руки, как хмурится Наруто, но всё это происходило будто за толстым стеклом, в другом мире. Руки онемели. Кончики пальцев покалывало. Сакура сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — боль, острая и реальная, что-то, за что можно ухватиться, чтобы не потерять связь с реальностью. Цунаде. Её учительница. Та, что верила в неё. Та, что научила её всему. Захвачена. Где-то там. Одна. Возможно ранена. Возможно… Нет. Слово эхом отозвалось в голове, но не помогло. Паника ползла вверх по позвоночнику холодными щупальцами, сжимая горло, мешая дышать. Комната вокруг размылась. Лица людей потеряли чёткость, превратились в цветные пятна. Только голос Наруто — всё ещё громкий, спорящий с кем-то — пробивался сквозь звон и якорил её. Сакура моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Увидела Саске — он стоял у окна, спиной к закатному свету, и смотрел прямо на неё. Их взгляды встретились, и она увидела в его глазах что-то… понимание? Сочувствие? Она не могла разобрать, не могла думать сквозь этот проклятый звон. — …не может просто взять и захватить саннина, — доносился голос Шикамару откуда-то слева.  Слова складывались в смысл медленно, с трудом. Сакура чувствовала, как её собственное сердцебиение отдаётся в висках, в запястьях, в горле.  Бум-бум-бум.  Слишком быстро. Просто дыши. Но дыхание не слушалось. Лёгкие сжались, отказываясь расширяться, и каждый вдох был борьбой, усилием воли. Утром она стояла на тренировочном поле и решила отказаться, выбрав себя. Но это было утром. А сейчас Цунаде-сама была где-то там. Звон в ушах всё ещё не стихал. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Руки всё ещё дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно. Но Сакура разжала кулаки, выпрямила плечи и посмотрела Какаши прямо в глаза. — Мы с Саске, — начала она, и голос прозвучал хрипло, пришлось прочистить горло и начать снова. — Мы с Саске должны пожениться. Как можно скорее. Звон в ушах постепенно стихал, уступая место чему-то другому — холодной, жёсткой решимости, которая заполняла пустоту, оставленную паникой.