Mamihlapinatapai

Неделя прошла в странной, вязкой тишине — той, что бывает перед грозой, когда воздух уже тяжёлый, а небо ещё светлое. Работа шла своим чередом. Больница поглощала дни целиком — операции, обходы, консультации, бесконечные документы. Сакура погружалась в это с тем усердием, которое граничило с одержимостью, потому что когда руки были заняты, а голова сосредоточена на диагнозах и техниках исцеления, не оставалось места для мыслей о том, что ждёт впереди. Она приходила раньше всех и уходила позже. Брала дополнительные смены. Задерживалась у постели пациентов дольше, чем требовалось, проверяя швы по третьему разу, перечитывая карты, которые уже знала наизусть. Шизуне смотрела на неё с тревогой, но ничего не говорила. Только однажды, поздно вечером, когда Сакура в который раз отказалась идти домой, остановила её у двери: — Сакура. Ты не обязана спасать всех. Сакура посмотрела на неё — на усталое лицо, на руки, которые всё ещё пахли антисептиком после долгой смены. — Знаю, — тихо ответила она. Но продолжала оставаться. Потому что больница была безопасной. Там были правила, протоколы, чёткие последовательности действий. Саура знала, что делать. Здесь её руки не дрожали, и решения приходили сами собой, отточенные годами практики. Она была нужна, и эта нужность была понятной и измеримой — в спасённых жизнях, в зашитых ранах и благодарных взглядах пациентов. Не то что в той другой жизни, которая ждала за стенами больницы, где каждое решение казалось неправильным, а каждый шаг вёл в неизвестность. Утренние тренировки стали ритуалом. Каждый день, ещё до рассвета, Сакура просыпалась — если это вообще можно было назвать пробуждением, когда толком не спала. Кошмары приходили каждую ночь теперь, с пугающей регулярностью. Иногда те же самые — дети в лаборатории, Ино с разорванным животом, Наруто с пустой грудной клеткой. Иногда новые. Она просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле, и не могла больше лежать. Не могла оставаться в темноте и  тишине, где кошмары ждали за углом. Поэтому она вставала, надевала тренировочную форму и выходила на улицу, где Коноха ещё спала, и шла на старое поле Команды 7. Там она могла дышать. Тренировки были жёсткими — жёстче, чем нужно, жёстче, чем было безопасно. Она работала до изнеможения, до тех пор, пока мышцы не начинали дрожать от усталости, а лёгкие не горели от нехватки воздуха и в голове не оставалось ничего, кроме счёта ударов и контроля чакры. Саске больше не приходил. Она не знала, облегчение это или разочарование. Может, он понял, что она не хочет его видеть. Может, ему просто было всё равно. В любом случае, поле оставалось её территорией, и она была благодарна за это, не позволяя себе думать о том, почему его отсутствие ощущалось как потеря. После тренировок она возвращалась домой, принимала душ, переодевалась в форму медика и шла в больницу. Иногда по пути заходила в маленькую лавку на углу, где пожилая женщина продавала онигири и горячий чай. Сакура покупала что-нибудь на завтрак, ела на ходу, не чувствуя вкуса, просто потому что тело требовало топлива. Улицы Конохи по утрам были тихими, полусонными. Был короткий промежуток времени, когда деревня принадлежала только ей и ещё нескольким ранним пташкам — торговцам, развозившим товар, пекарям, уже закончившим ночную смену и старикам, которые просто не могли спать долго и выходили гулять на рассвете. В больнице Сакура погружалась в привычный ритм — обходы, операции, консультации. Она двигалась по коридорам с уверенностью, которая приходит только с годами практики, когда тело само знает, куда идти, что делать, как держать руки при наложении швов, как точно рассчитать дозу лекарства, не глядя в справочник. Пациенты приходили и уходили, медсестры менялись по сменам, свет в окнах переходил от утреннего к дневному, потом к вечернему, и Сакура продолжала работать, находя в этом ритме что-то успокаивающее, почти медитативное. Ино заходила в больницу почти каждый день — то с обедом, то просто так, «проверить, как дела». Они сидели в кабинете, ели принесённую еду и говорили о мелочах: о новых сплетнях в деревне, о том, как Рок Ли завел себе подружку, о планах Шикамару и Темари на свадьбу в следующем году. Ино рассказывала, как помогала матери Шикамару выбирать оленя для церемонии, а Темари прислала список требований к банкету длиной в три страницы. — Он сказал мне: «Какая морока», — смеялась Ино, качая головой. — И это про собственную свадьбу! Сакура слушала, улыбалась в нужных местах, задавала вопросы, и на какое-то время ей становилось легче. Ино ни разу не спросила почему Сакура выглядит так, будто не спала неделю. Просто была рядом, заполняя пространство своим присутствием, энергией и лёгкостью, которой Сакуре так не хватало. Иногда, когда разговор затихал, Сакура ловила на себе взгляд Ино — внимательный, изучающий, полный невысказанных вопросов. Но Ино не спрашивала. Просто протягивала ещё кусочек еды и говорила: «Ты похудела. Ешь больше». На третий день той недели Сакура возвращалась домой поздно — смена затянулась, последняя операция оказалась сложнее, чем ожидалось, и когда она наконец вышла из больницы, солнце уже село. Улицы Конохи были почти пустыми, только редкие прохожие спешили по своим делам, и фонари один за другим зажигались вдоль дороги, отбрасывая мягкие оранжевые круги света на булыжник. Она шла, засунув руки в карманы, и думала о завтрашнем дне — ещё одна смена и ещё один день ожидания вестей от Суйгецу и Карин. Она дошла до моста, где когда-то Команда 7 собиралась перед миссиями. Сакура остановилась глядя на знакомые очертания и воду внизу, которая отражала огни фонарей. И тогда она услышала смех. Тихий, мелодичный — женский смех, который она узнала бы где угодно. Сакура обернулась и увидела их. Наруто и Хината стояли у парапета моста, совсем рядом друг с другом — так близко, что между ними почти не было расстояния. Наруто что-то говорил, размахивая руками, как всегда, когда рассказывал что-то взволнованно, а Хината смеялась, прикрывая рот ладонью, и смотрела на него с таким выражением, что Сакура почувствовала, как что-то сжалось в груди. Наруто наклонился, сказал что-то ещё — совсем тихо, только для Хинаты, — и та покраснела так сильно, что даже в полумраке было видно. Он засмеялся — не громко, как раньше, а мягко и взял её за руку. Сакура стояла в тени, у края моста, и смотрела на них. Не хотела подглядывать и не хотела нарушать этот момент, который явно принадлежал только им двоим. Но не могла заставить себя уйти. Хината что-то ответила — Сакура не слышала слов, только интонацию, тихую и застенчивую, — и Наруто сжал её руку крепче. Потом наклонился и поцеловал её — легко, нежно, как будто она была самым хрупким, самым драгоценным в его жизни. И Сакура отвернулась. Не потому что было неловко. А потому что смотреть на это было больно — тихой, ноющей болью, которая приходит, когда видишь то, чего у тебя никогда не будет. Она пошла дальше, обогнув мост стороной, выбрав другую дорогу домой — более длинную, через старый квартал, где дома стояли теснее и фонари горели тусклее. Шла быстро, почти бежала, как будто могла убежать от того чувства, которое поднималось волной внутри. Зависть. Не злая, не горькая — просто грустная, тихая зависть к тому, что Хината могла быть счастливой. Могла любить и быть любимой в ответ, строить будущее с человеком, который смотрел на неё так, будто она — самое важное в его жизни. У Сакуры такого будущего не было. И, возможно, никогда не будет. Она дошла до своего дома, открыла дверь, вошла внутрь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. На следующий день Наруто появился в больнице. Он ворвался так громко, что Рэн выбежала из соседнего кабинета с криком: «Наруто-сама, здесь больница!», но он только махнул рукой и прокричал в ответ: «Я знаю! Я тут всё время лечился!» Сакура сидела в своём кабинете, заполняла очередную карту пациента, когда дверь распахнулась. Она подняла голову и увидела его в дверном проёме. — Сакура-чан! — улыбка у него была широкой, как всегда, но что-то в глазах было не так. — Пошли поедим! Я умираю с голоду, даттебайо! Он говорил слишком громко и нарочито. Сакура знала Наруто слишком хорошо, чтобы не заметить. Знала, когда он притворялся, и прятал беспокойство за дурашливой улыбкой. Это был тот самый Наруто, который приходил к ней после особенно тяжёлых миссий и делал вид, что всё прекрасно, пока она не заставляла его сесть и рассказать правду. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты видел меня вчера, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение. Улыбка на лице Наруто дрогнула. Только на секунду, но Сакура заметила. — Не знаю, о чём ты, — он почесал затылок, отводя взгляд. — Я просто хочу рамен. С тобой. Как в старые добрые времена! Сакура заставила себя поверить в его слова. Они сидели за стойкой, ели рамен, и Наруто рассказывал о тренировках, о подготовке к встрече Каге, о том, как Какаши заставляет его учить протокол, и он ненавидит это всеми фибрами души. — Я же Наруто Узумаки, даттебайо! — возмущался он, размахивая палочками так энергично, что едва не выплеснул бульон из миски. — Мне не нужен протокол! Я просто скажу, что думаю, и всё! — Ты будущий Хокаге, — терпеливо напоминала Сакура, перехватывая его руку прежде, чем он окончательно устроил потоп. — Хокаге не может просто говорить, что думает. Особенно на встрече Каге. Наруто надулся, но возразить не смог, потому что знал, что она права. Он затолкал в рот огромную порцию лапши и жевал с таким выражением лица, будто это был последний рамен в его жизни. Теучи, стоявший за стойкой, смеялся и подливал ему бульон, не дожидаясь просьбы. Наруто ни разу не упомянул миссию или вчерашний инцидент. Просто был рядом — громкий, тёплый, живой, напоминая ей, что в мире всё ещё есть простые радости вроде хорошего рамена и дурацких разговоров с лучшим другом. Но иногда она ловила его взгляд — обеспокоенный, тревожный, полный невысказанных вопросов. И тогда он быстро отворачивался, заказывал ещё одну порцию и начинал рассказывать что-то смешное, лишь бы не давать этой тревоге выйти наружу. Рассказывал, как вчера пытался помочь Конохомару с тренировкой и случайно запустил расенган не в ту сторону, снеся половину тренировочного поля. Сакура слушала и смеялась, и на какое-то время забывала обо всём остальном. На какое-то время она была просто Сакурой, которая ест рамен со своим лучшим другом, а не куноичи, готовящейся стать предательницей. Саске она избегала. Не осознанно — или, может, как раз очень осознанно, но делая вид, что это случайность. Первый раз это случилось на четвертый день. Сакура шла по главной улице, возвращаясь с ночной смены, и увидела его — Саске стоял у лавки с оружием, разговаривал с владельцем о чём-то. Она замерла на секунду, сердце екнуло предательски, и прежде чем успела подумать, ноги уже несли её в сторону, в узкий переулок между домами. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как щёки горят от стыда за собственную трусость. Но остановиться не могла. Второй раз он пришёл в больницу. Рэн сообщила, что Учиха-сан записан на плановый осмотр, и Сакура, не моргнув глазом, передала его карту Кенте, молодому медику, который только недавно получил квалификацию. Кента удивился — обычно таких пациентов, как Саске, высокоранговых шиноби с особыми потребностями, осматривала только Сакура или Шизуне. Но Сакура сказала, что у неё операция, и Кента не посмел возразить. Она действительно ушла в операционную. Села там на стул, уставилась в стену и просидела двадцать минут, пока Рэн не постучала и не сообщила, что Учиха-сан ушёл. Третий раз она увидела его в «Ичирако». Зашла туда с Наруто, и Саске уже сидел за стойкой, ел молча, не глядя ни на кого. Сакура почувствовала, как всё внутри сжалось, а воздух стал тяжелее, и вдруг вспомнила: «Ой, у меня же пациент! Наруто, извини, мне нужно бежать!» Наруто посмотрел на неё с недоумением — они только что говорили, что у неё выходной, — но Сакура уже выскользнула за дверь, оставив его стоять с открытым ртом. И это было правильно. Это было то, что ей нужно. Она повторяла себе это каждый раз, сворачивая в очередной переулок, убегая в очередную операционную, выдумывая очередную причину уйти. Но почему-то от этого становилось ещё хуже. Потому что каждый раз, избегая его, она чувствовала, как что-то внутри скручивается туже, как натягивается невидимая нить между ними, и чем сильнее она пыталась от неё оторваться, тем больнее становилось. На пятый день той недели, когда вечернее солнце уже клонилось к закату, Сакура пошла на кладбище. Она давно собиралась, откладывала изо дня в день, находя причины не идти — работа, усталость, отсутствие времени. Но в тот вечер, когда смена закончилась раньше обычного, и впереди было несколько свободных часов, она поняла, что больше не может откладывать. Кладбище встретило её тишиной. Она пришла, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Могилы родителей находились в тихой части кладбища, под старой сакурой, которая каждую весну покрывалась нежно-розовыми цветами. Сейчас дерево уже отцвело, но лепестки всё ещё лежали на земле вокруг, создавая мягкий ковёр. Сакура опустилась на колени перед двумя простыми каменными плитами, на которых были выгравированы имена: Харуно Кизаши и Харуно Мебуки. Она принесла цветы — белые хризантемы, любимые цветы мамы. Аккуратно поставила их в вазу, налила воды из маленькой бутылки, которую носила с собой, поправила так, чтобы они стояли ровно. Потом просто сидела, глядя на могилы, и молчала. Не знала, с чего начать. — Привет, мама. Привет, папа, — наконец сказала она тихо. — Извините, что давно не приходила. Работы много было. Ветер тихо шелестел листвой, и Сакура слушала этот звук, позволяя ему заполнить паузу. Где-то вдали каркнула ворона, потом ещё одна. Небо медленно темнело, первые звёзды начинали проступать. — Не знаю, как вам рассказать, что происходит, — продолжила она, и голос дрогнул. — Всё так запутано. Я… мне предложили задание. И я не знаю, правильно ли будет согласиться. Она замолчала, сжав руки в кулаки на коленях. Трава под ней была влажной от вечерней росы, прохладной. Ветер стал сильнее, пробежал по её волосам, по щекам. — Вы бы гордились мной? — прошептала она. — Или… или сказали бы, что я поступаю глупо? Ответа не было. Только ветер, шелест листьев и далёкое пение птиц. — Мне нужно будет выйти замуж, — сказала Сакура, и слова прозвучали так странно, так нереально. — За Саске. Того самого мальчика, о котором я рассказывала вам в детстве, помните? Того, в кого я была влюблена так сильно, что не могла думать ни о чём другом. Она засмеялась — коротко и горько. Звук вышел хриплым, чужим. — Он не любит меня… — голос сел. Сакура опустила голову, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не давая им пролиться. Она не плакала с тех пор, как… не помнила, с каких пор. Может, с войны. Может, с того дня, когда поняла, что стала сиротой. Слёзы казались слабостью, признанием поражения, и она не могла себе этого позволить. — Я всё ещё люблю его, — прошептала она. — После всего, что было, после всех этих лет, я всё ещё люблю его. И это так глупо. Так невыносимо глупо. Она подняла взгляд на небо, где первые звёзды уже ярко горели в сгущающихся сумерках. Луна ещё не взошла, но небо на востоке светилось серебристым. — Есть другой человек. Хикару. Он хороший. Добрый. Он заботится обо мне. С ним я могла бы быть счастливой. Наверное. Пауза. Ветер стих, и в тишине слышно было только её собственное дыхание. — Но я не могу, — Сакура покачала головой. — Не сейчас. Не когда я не знаю, вернусь ли вообще. Не когда… — она сглотнула. — Не когда я не могу дать ему того, чего он заслуживает. Он достоин большего, чем быть подорожником для моего разбитого сердца. Она замолчала, и тишина обняла её, мягкая и грустная. Сакура сидела, глядя на имена на камнях, и пыталась вспомнить их лица. Мама, с её мягкой улыбкой и строгими правилами. Папа, который всегда носил её на плечах и рассказывал глупые шутки. Воспоминания стёрлись, стали размытыми, как старая фотография. Она помнила ощущения больше, чем образы — тепло маминых объятий, запах папиного одеколона, звук их голосов, зовущих её домой вечером. Она постояла ещё немного, глядя на могилы, потом наклонилась и коснулась ладонью холодного камня. Под пальцами шершавая поверхность, выбитые буквы имени. — Спасибо, что выслушали, — прошептала она. — Я постараюсь вернуться. Обещаю. И ушла, оставив белые хризантемы на могилах и часть своего сердца в этом тихом месте под старой сакурой. Шла обратно через кладбище, мимо других могил, мимо памятников героям войны, мимо свежих захоронений — шиноби, погибших уже после, в мирное время, на миссиях или от болезней. Мимо детских могилок с игрушками, оставленными родителями. Кладбище было полно смерти, но в этот вечер оно казалось ей не страшным, а скорее спокойным. Местом, где можно быть честной и не нужно притворяться сильной. Решение пришло само собой на следующий день. Сакура проснулась после очередного кошмара, посмотрела на часы — пять утра, — и вместо того, чтобы идти тренироваться, осталась лежать, глядя в потолок. И вдруг поняла, что так больше нельзя. Нельзя держать Хикару в подвешенном состоянии и делать вид, что между ними есть будущее, когда её собственное будущее так неопределённо. После утренней смены в больнице Сакура разыскала Хикару. Он работал в своей мастерской — небольшом помещении на окраине торгового квартала, где пахло металлом, маслом и углём. Дверь была приоткрыта, и когда Сакура заглянула внутрь, увидела его у наковальни. Он стоял спиной к ней, ковал что-то раскалённое, и искры летели во все стороны, оседая на пол яркими точками. Звук молота о металл был ритмичным, почти гипнотическим. Увидев её, он тут же отложил молот и улыбнулся — широко, радостно, так искренне, что у Сакуры сжалось сердце. — Сакура! Я не ожидал тебя сегодня. Как хорошо, что ты зашла! Она не улыбнулась в ответ. И он заметил. Улыбка сползла с его лица, уступив место беспокойству. — Что-то случилось? Сакура сделала вдох, пытаясь найти правильные слова, но правильных слов не существовало для того, что она собиралась сказать. — Мне нужно с тобой поговорить. Они вышли на улицу, подальше от шума мастерской и любопытных взглядов подмастерьев, и остановились у небольшого сквера, где на скамейках сидели старики, играя в сёги. Один из них поднял глаза, когда они проходили мимо, кивнул Хикару — видимо, знакомый. Хикару кивнул в ответ, но ничего не сказал, просто отвёл Сакуру дальше, к краю сквера, где росло старое дерево и под ним стояла пустая скамейка. Хикару ждал, не торопя её, и это делало всё ещё сложнее. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с тем терпением, которое она так ценила в нём. Не давил, не требовал немедленных ответов, просто давал ей время собраться с мыслями. — Я не могу продолжать, — сказала Сакура, и слова прозвучали жёстче, чем она хотела. — То, что между нами. Я не могу. Хикару молчал. Лицо его ничего не выражало — ни удивления, ни боли, просто… принятие, как будто он ждал этого. Как будто всегда знал, что так закончится. — Это из-за Учихи? — тихо спросил он. Сакура хотела соврать. Сказать, что нет, что это не из-за Саске, что просто не сложилось, что она не готова к отношениям. Но Хикару заслуживал правды. Он заслуживал большего, чем ложь, которой она кормила себя всю эту неделю. — Отчасти, — призналась она. — Но не только. Дело в том, что я… я не могу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. Ты хороший человек, Хикару. По-настоящему хороший. И ты достоин кого-то, кто будет любить тебя всем сердцем. А я… — голос дрогнул. — А у меня нет целого сердца, чтобы отдать. Хикару смотрел на неё долгим взглядом, и в глазах его было столько понимания, что Сакуре стало почти физически больно. Она увидела, как он сглотнул, как напряглись мышцы челюсти, как он отвёл взгляд на секунду, прежде чем снова посмотреть на неё. — Я знал, — сказал он наконец. — С самого начала знал, что ты любишь другого. Но я думал… надеялся, что, может быть, со временем… Он не закончил, и Сакура была благодарна за это. Потому что услышать конец этой фразы было бы невыносимо. Услышать, как он надеялся, что она полюбит его и верил, что у них есть шанс, когда она сама знала, что шанса нет и никогда не было. — Прости, — прошептала она. — Не извиняйся, — Хикару покачал головой, и на губах его появилась грустная улыбка. — Ты была честна настолько, насколько могла. И я… я рад, что у меня была возможность узнать тебя. Даже если это закончилось вот так. Он шагнул ближе и осторожно обнял её — коротко, по-дружески, и Сакура почувствовала, как он дрожит, сдерживая эмоции, которые грозят вырваться наружу. Она обняла его в ответ, крепко, благодарно, чувствуя, как что-то внутри неё ломается и одновременно освобождается. — Береги себя, Сакура, — сказал он тихо, прямо ей на ухо. — И если когда-нибудь твоё сердце станет целым… знай, что я буду рад снова увидеть тебя. Он отпустил её и ушёл, не оглядываясь, оставив Сакуру стоять одну посреди сквера, где старики продолжали играть в сёги, не обращая на неё никакого внимания. Один из них поставил фигуру на доску с громким стуком и произнёс: «Мат». Второй застонал и начал спорить, что это был нечестный ход. Она смотрела Хикару вслед, пока он не скрылся за углом, пока его фигура не растворилась в толпе вечерней Конохи. И чувствовала пустоту, где должно было быть что-то другое. Это было правильно. Она знала, что это правильно. Но почему тогда так больно? Почему слёзы жгут глаза, и комок стоит в горле, и дышать трудно? Она осталась стоять там ещё минут десять, может, больше, просто глядя в пустоту, пока один из стариков не окликнул её: — Девочка, ты в порядке? Сакура вздрогнула, вернулась в реальность. — Да, — сказала она. — Спасибо. Я в порядке. И ушла, не зная, куда идёт, просто шла по улицам Конохи, пока ноги несли её, пока вечер не сменился ночью, и фонари не зажглись один за другим, освещая путь домой.​​​​​​​​​​​​​​​​ Сакура шла и думала, что сейчас испечет самый шоколадный торт на всем белом свете. После разговора с Хикару ей нужно было что-то сделать руками, что-то простое и понятное, где есть чёткие инструкции и предсказуемый результат. Торт был именно таким — смешай ингредиенты в правильном порядке, выпекай при нужной температуре, и получишь то, что планировал. Не то что жизнь, где можешь делать всё правильно и всё равно проиграть. Но у дома стоял Саске. Сакура увидела его издалека — тёмный силуэт у её крыльца, прислонившийся к стене с характерной непринуждённостью, которая всегда была его. Настроение итак было не к чёрту, а тут ещё это. Бежать уже было некуда — он её заметил и ждал. Она взяла себя в руки. Вдохнула глубоко, выдохнула, расправила плечи. Решила, что будет вести себя с ним как с любым другим шиноби. Профессионально. Отстранённо. И ей неважно, что возможно уже совсем скоро она будет его «женой». Это просто работа. Просто миссия. Ничего личного. Она подошла ближе и встретилась с ним взглядом — коротко, ровно, как встречаются взглядами коллеги. Но не успела она ничего сказать, как первым голос подал Саске, что было совсем не похоже на него: — Ты избегаешь меня и ведёшь себя глупо. Сакуру это взбесило. Мгновенно, как удар в солнечное сплетение. Она подумала о том, что это он сбежал из деревни к Орочимару и вёл себя глупо. Он занимался этим почти пять лет, а она всего навсего неделю. Но она уже решила вести себя максимально профессионально, хотя её внутреннее «я» хотело врезать по его красивому лицу. — Не понимаю, о чём ты говоришь, — тон был ровным, холодным, как у медика, сообщающего диагноз. — У меня было куча работы. Она прошла к двери и начала её открывать, доставая ключи из сумки. Руки не дрожали — хорошо. Ключ вошёл в замок с первого раза — ещё лучше. — Мой осмотр проводил какой-то идиот, — сказал Саске, заходя в дом следом за ней и закрывая дверь. Сакура замерла на секунду, обрабатывая эту наглость. Он просто зашёл. В её дом. Без приглашения. Как будто имел на это право. — Ты пришёл пожаловаться на врача? — она обернулась, и на губах появилась холодная улыбка. — У стойки регистрации есть книга жалоб и предложений. Не обязательно приходить домой к заместителю главного врача. Она хихикнула от своей собственной шутки — коротко, без веселья, — но быстро вернулась к профессиональному тону: — Не пугай моих врачей. Сакура прошла на кухню, поставила чайник. Он последовал за ней, и ей вдруг стало до абсурдного неловко от того, как чужеродно он выглядел в её маленькой квартире. Слишком высокий для низких потолков, слишком тёмный на фоне светлых стен, слишком… много. Он занимал пространство не физически, а как-то иначе, своим присутствием, своей чакрой, которая всё ещё ощущалась на коже холодным покалыванием. И ей было грустно из-за Хикару, и голова болела, и всё, чего она хотела — это испечь свой чёртов торт в одиночестве, но Саске явно не собирался уходить, а она точно не изменит своих планов из-за него. Сакура помыла руки, вытерла их о полотенце и начала доставать ингредиенты. Тёмный шоколад из верхнего шкафа — хороший, дорогой, который она прятала для особых случаев. Сливочный сыр из холодильника. Яйца. Молоко. Масло. Мука. Какао. Сахар. Лимон. Она выстроила всё на столешнице ровной линией, как выстраивала инструменты перед операцией. Порядок успокаивал. Последовательность действий, которую нельзя нарушить, иначе результат будет не тот. — Что ты делаешь? — спросил Саске, и в голосе его было что-то странное. Сакура весь их нелепый разговор даже не смотрела на него, но его тон вопроса показался ей таким непохожим на Саске — любопытным, почти заинтересованным, — что она впервые за всю неделю посмотрела прямо на него. И увидела, что он действительно выглядит удивлённым. Брови чуть приподняты, взгляд сосредоточен на её руках, на ингредиентах, разложенных на столе. Сакура сразу же отвернулась, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — Я собираюсь испечь торт, — сказала она коротко. Наступила тишина, которая прерывалась только её действиями. Сакура включила духовку — 150 градусов, не больше, иначе бисквит сгорит сверху и не пропечётся внутри. Достала форму — разъёмную,— начала застилать дно и бортики пергаментом. Руки двигались сами, автоматически, повторяя движения, которые она делала сотни раз. Сакуре казалось странным, что Саске не уходит. Он просто сидел на стуле у стола, смотрел, как она готовит, и молчал. Это нервировало. Ей нужно было испечь торт — её «грустный торт», торт, чтобы отгрустить, — но его присутствие мешало. Как можно сосредоточиться, когда он просто сидит здесь, на её кухне, и наблюдает? И чем дольше они так сидели, тем больше она начинала злиться. А тесто не получится, если готовить его злой. Это её главное правило — выпечка требует спокойствия, размеренности. Иначе бисквит просто не поднимется, останется плоским, резиновым и несъедобным. Она поставила на водяную баню кастрюльку, положила туда шоколад, поломанный на кусочки, добавила сливочный сыр и масло. Стала помешивать, наблюдая, как всё медленно тает, превращается в однородную тёмную массу. Растопить до однородности, — повторяла она про себя. Снять с огня. Добавить молоко. Добавить желтки. Она отделила желтки от белков — аккуратно, чтобы ни капли белка не попало в желтки, иначе они не взобьются как надо. Белки поставила в холодильник — они должны быть холодными. Желтки вылила в шоколадную массу, которая уже остыла достаточно, чтобы не свернуть яйца. Перемешать венчиком. До гладкости. Никаких комков. Просеяла муку и какао — дважды, чтобы насытить кислородом, чтобы тесто было воздушным. Добавила в шоколадную смесь, вмешала лопаткой — осторожно, чтобы не перебить, иначе глютен разовьётся и бисквит станет плотным. Она пыталась думать только о рецепте, проговаривая его вновь и вновь про себя, и незаметно для себя уже бубнила его себе под нос вслух. Взбить белки. С лимонным соком. До мягкой пены. Постепенно добавлять сахар. До крепких пиков, но не сухих. И кажется, это помогало. Она могла сделать вид, что Саске здесь даже и нет. С учётом того, что он сидел словно статуя и вообще никаких признаков жизни не подавал, ей это удавалось. Она достала белки из холодильника, вылила в чашу. Добавила лимонный сок — половину чайной ложки, не больше. Белки начали пениться, увеличиваться в объёме. Постепенно, ложка за ложкой, она добавляла сахар, наблюдая, как масса становится белее, плотнее, начинает держать форму. Крепкие пики. Но не сухие. Иначе будет трудно вмешать в тесто. Как только Сакура успокоилась, почувствовала, что ритм дыхания выровнялся и руки перестали дрожать от злости, Саске произнёс неожиданную фразу: — Это из-за того парня из больницы? Сакура так удивилась этому вопросу, что снова взглянула на него, чтобы убедиться, что это правда он спросил. Его лицо было нечитаемым. Он просто смотрел, как смотрел всегда — спокойно, отстранённо, безо всяких эмоций. Возможно, ему было просто интересно. Сакура не хотела строить замки из песка и искать потайной смысл за его словами. Тем более теперь, когда он может стать её мужем, ей нужно научиться разграничивать и понимать, что это всего лишь работа. Даже сейчас тот факт, что он сидит здесь, вероятнее всего связан с миссией. Она не успела ответить, как Саске продолжил: — Если он достаточно силён, то можешь поговорить с Какаши, чтобы его отправили на миссию с тобой. Сакура снова начала злиться, но уже на себя. Потому что, хотела она это признавать или нет, она надеялась, что Саске будет ревновать. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Но ему, очевидно, было всё равно. Она попыталась повторять рецепт про себя, чтобы не психануть. Вмешать белки в шоколадную массу. Лопаткой. Движениями снизу вверх. Сохранить воздушность. Но у неё не получилось. Злость поднималась волной, застилая всё остальное. — Я уже сказала, что отправлюсь на миссию одна, и мне не нужен никакой муж, — она сказала жёстко, с нажимом на последнее слово. Она начала вмешивать белки в шоколадную массу — резче, чем нужно, и воздух выходил из теста, делая его плотнее. — И именно поэтому ты решила избегать меня, — не спрашивал, а утверждал Саске. — Я же уже сказала, что никого не избегаю. Я много работаю, — Сакура сжала лопатку крепче. — Для шиноби твоего уровня ты ужасно врёшь. Сакуру это возмутило. Она резко обернулась, всё ещё держа в руках лопатку с остатками теста. — Ты сомневаешься в моих способностях? — Если дело в твоём парне, — с насмешкой сказал Саске, — то откажись от миссии. Какаши найдёт другую куноичи. И тут Сакуру прорвало. — Он не мой парень! — выкрикнула Сакура, и голос сорвался так громко, что она сама вздрогнула от собственной громкости. Она поставила миску с тестом на стол резче, чем хотела, и обернулась к Саске. Руки дрожали — от злости, от усталости, от всего сразу. — Я закончила то, что ещё не успело начаться. Потому что не могу дать ему то, чего он заслуживает. Он хороший, правда хороший. Он сделал бы меня счастливой. Возможно, с ним я бы смогла спать по ночам спокойно, но мы никогда этого не узнаем. Голос Сакуры успокоился, выровнялся, стал тише. Она чертовски устала. — Я закончила это, потому что он достоин большего, — Сакура отвернулась, снова взяла лопатку, начала вмешивать остатки белков в шоколадную массу. Движения медленные, аккуратные, механические. — Если твоя бывшая команда ничего не найдёт через две недели, я стану нукенином. Мысленно она добавила: «И твоей женой». Но вслух не произнесла. Не могла. Слова застряли где-то в горле, тяжёлым комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Она перелила тесто в форму — осторожно, чтобы не выпустить весь оставшийся воздух. Поставила форму в глубокий противень, налила туда горячей воды из чайника.  Водяная баня — чтобы бисквит пропёкся равномерно, не треснул, остался влажным внутри. Открыла духовку. Жар ударил в лицо. Поставила противень внутрь, закрыла дверцу. Шестьдесят-семьдесят минут. Больше часа, пока торт будет печься, и всё это время Саске будет сидеть здесь, на её кухне, и она не знала, что с этим делать. Она вытерла руки о полотенце, всё ещё не глядя на него. — Чайник вскипел, — сказала она тихо. — Хочешь чаю? Саске молчал так долго, что Сакура уже решила, что он не ответит. Она стояла спиной к нему, глядя на духовку, где через стекло было видно, как тесто медленно начинает подниматься, и думала о том, что сейчас он встанет и уйдёт. — Да, — сказал он наконец. — Чаю. Сакура вздрогнула от неожиданности, обернулась. Он всё так же сидел за столом, смотрел на неё тем же невозмутимым взглядом, но что-то в нём изменилось — что-то едва уловимое, в том, как он держал плечи, в изгибе губ, в том, как его пальцы лежали на столешнице, расслабленные, а не сжатые в кулак. Она кивнула и достала две чашки из шкафа. Руки всё ещё слегка дрожали, и чашки звякнули друг о друга, когда она ставила их на стол. Сакура открыла жестяную банку с чаем — обычный зелёный, ничего особенного. Она покупала его каждую неделю в маленькой лавке на углу, — насыпала заварку в заварник и залила кипятком. Запах поднялся паром — травяной, чуть горьковатый, успокаивающий, такой простой и знакомый. Ей показалось, что на секунду стало легче дышать. Сакура села напротив Саске, положила руки на стол, сплела пальцы в замок и смотрела на свои руки, а не на него, потому что так было проще. Заварник настаивался между ними, выпуская тонкие струйки пара, и единственными звуками в этой тишине были тихое гудение духовки, шипение остатков воды в чайнике на плите и их собственное дыхание. За окном стемнело окончательно, и в стекле отражалась кухня — тёплый свет лампы, две фигуры за столом, духовка, из которой начинало тянуть густым, обволакивающим запахом шоколада, который заполнял всё пространство. Сакура разлила чай по чашкам — тёмно-зелёный, почти прозрачный, с лёгким паром, поднимающимся спиралями. Пододвинула одну чашку Саске, взяла свою, обхватила ладонями, чувствуя, как тепло проникает сквозь тонкий фарфор, согревает пальцы, которые всё никак не могли согреться после той недели, когда она спала по три часа в сутки и видела кошмары каждую ночь. Они пили молча, Сакура делала маленькие глотки, обжигаясь, но не убирая чашку от губ, позволяя теплу разливаться внутри, прогонять холод, который засел где-то в груди и не хотел уходить, несмотря ни на что. — Тебе нужно больше тренироваться, — сказал Саске неожиданно, нарушив тишину, его голос прозвучал слишком громко в этом маленьком пространстве, хотя говорил он негромко. Сакура подняла взгляд. — Что? — Твоё тело стало слабее, — он говорил спокойно, без осуждения, просто констатировал факт, как констатировал бы погоду или время суток. — Несмотря на контроль чакры и то, что ты всё ещё сильнейший медик в деревне. Одиночные тренировки ничего тебе не дадут в долгосрочной перспективе — тебе нужны спарринги, реальные противники и непредсказуемости боя. Сакура хотела возразить — автоматически, из чистого упрямства, из инстинкта защищаться, который у неё выработался за годы работы в мире, где женщин-шиноби постоянно недооценивали. Но осеклась, потому что он был прав, и она сама об этом думала каждое утро, когда после тренировок чувствовала, как руки дрожат сильнее, чем должны были, дыхание сбивается быстрее, чем раньше, а мышцы болят не правильной болью после хорошей нагрузки, а той, что говорит об усталости и перенапряжении. Работа в больнице держала её навыки медика острыми, отточенными до совершенства, но физическая форма, рефлексы, скорость реакции — всё это требовало спаррингов. Она кивнула, признавая его правоту молча. — Я собираюсь допросить Кабуто и Орочимару снова, — сказал он, и тон его не изменился, остался таким же ровным. — Зачем? — спросила Сакура, поднимаясь со стула. Ей нужно было чем-то занять руки, иначе она начнёт думать о том, что через две недели — или даже раньше, если Суйгецу и Карин ничего не найдут — ей придётся стоять рядом с ним перед Какаши и произносить клятвы, которые ничего не будут значить. Она подошла к холодильнику, достала сливки для крема, вылила их в кастрюльку, поставила на медленный огонь и достала ещё одну плитку шоколада для ганаша. — Возможно, узнаем больше о техниках Иори и его людей, — ответил Саске, наблюдая за её движениями с спокойным вниманием — не навязчивым, но всепоглощающим, как будто он видел каждую мелочь, каждый жест, каждое движение и складывал это в какую-то картину в своей голове. — Кабуто знает их всех, работал с ними годами, видел их в деле. Орочимару тоже может знать слабости в их техниках — если у них вообще есть слабости. — Понятно, — Сакура кивнула, помешивая сливки, наблюдая, как они начинают дымиться, приближаясь к точке кипения, но ещё не достигая её. Она наломала шоколад на кусочки и бросила в горячие сливки и стала размешивая медленными круговыми движениями венчиком. Шоколад таял неспешно, превращая сливки в тёмную глянцевую массу, и запах становился ещё интенсивнее — густым, обволакивающим, почти осязаемым, таким, что хотелось закрыть глаза и просто дышать. — Когда пойдёшь? — спросила она, не отрывая взгляда от кастрюли, следя за тем, как последние кусочки шоколада растворяются в жидкости. — Завтра утром. Сакура кивнула, продолжая размешивать, наблюдая, как крем становится совершенно однородным, гладким, без единого комочка. Сняла кастрюлю с огня, перелила содержимое в миску и поставила остывать на столешницу, где уже стоял заварник с чаем и их две чашки — его почти пустая, её ещё наполовину полная. В духовке торт уже почти готов — она видела через стекло, как он поднялся, стал высоким, пышным, с идеальной куполообразной поверхностью. Ещё минут двадцать, может быть, полчаса, и можно будет доставать. Она села обратно за стол, взяла свою чашку с остывшим чаем и сделала глоток, не чувствуя уже ни вкуса, ни температуры. Саске всё ещё сидел напротив, смотрел на неё невозмутимым взглядом, который она так и не научилась читать за все эти годы. — Суйгецу и Карин найдут что-то, — сказала Сакура тихо, больше себе, чем ему. — У них ещё есть время. Я… — она не закончила фразу, не смогла произнести вслух то, что ждало в конце этого пути. Саске ничего не ответил. Они оба знали, что шансы невелики. Две недели — это слишком мало времени для того объёма информации, который нужно было перелопатить в тех архивах Орочимару, которые копились годами и были организованы по принципу, понятному только их создателю. Что, скорее всего, план останется прежним — фиктивный брак, побег из деревни, проникновение к приспешникам под видом предателей. Но Сакура цеплялась за эту надежду — тонкую, как паутинка, готовую порваться от малейшего неосторожного касания, но всё ещё там, всё ещё натянутую между тем, что есть сейчас, и тем, что будет через две недели. Потому что если она отпустит её сейчас, если позволит этой ниточке оборваться, ей придётся признать, что всё изменится безвозвратно и она станет нукенином в глазах деревни, которой отдала всю свою жизнь.  И она не была готова к этому, не знала, будет ли готова когда-нибудь вообще. Они сидели в тишине, которая растягивалась между ними, как резиновая лента, и слушали, как тикают часы на стене размеренным, монотонным ритмом, гудит духовка, доводя торт до готовности, и где-то за окном прокричала ночная птица и затихла. Запах шоколада заполнил всю кухню — густой, тёплый, почти осязаемый, такой насыщенный, что казалось, можно зачерпнуть его ложкой. Сакура смотрела на свою чашку, на остатки чая на дне, где плавали несколько чаинок, и думала о том, что это странно — сидеть вот так, вдвоём, на её маленькой кухне, где едва хватает места для одного человека и просто молчать. Но это было не то неловкое молчание, которого она боялась, когда каждая секунда давит на плечи. Просто тишина, почти спокойная, комфортная, в которой можно было просто существовать, не притворяясь. Саске допил свой чай, поставил чашку на стол с тихим звуком фарфора о дерево и поднялся — одним плавным движением, без усилия, с грацией, которая всегда была в нём, даже когда он просто вставал со стула. — Мне нужно идти, — сказал он. Сакура кивнула, не поднимая головы, всё ещё глядя в свою чашку, как будто там можно было найти ответы на вопросы, которые она боялась задать. — Хорошо. Он постоял ещё секунду, и Сакура чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, проникающий сквозь все те барьеры, которые она выстроила за эту неделю. Хотела посмотреть на него, встретиться с ним взглядом, но не решалась, боялась, что если поднимет голову сейчас, если позволит себе увидеть его по-настоящему, что-то внутри окончательно сломается, и она не сможет собрать осколки обратно. — Сакура. Голос его прозвучал тихо, но она услышала в нём что-то, что заставило её всё-таки поднять голову и посмотреть на него. Саске стоял у стола, одна рука в кармане, и смотрел на неё  невозмутимым выражением, которое она знала наизусть, которое видела тысячу раз и так ни разу не смогла до конца расшифровать. — Приходи завтра на поле Команды 7 в шесть утра, — сказал он. — Будем спарринговать. Сакура моргнула, не сразу понимая, что услышала. — Ты… — она осеклась, пытаясь сформулировать вопрос. — Ты хочешь тренироваться со мной? — тебе нужны спарринги, — ответил Саске просто, как будто это было самым очевидным решением в мире. — Я свободен по утрам. Он развернулся и пошёл к выходу, и Сакура осталась сидеть, застыв с полуоткрытым ртом. — Саске, — позвала она, прежде чем успела остановить себя и разум успел вмешаться и сказать, что не надо, что лучше промолчать. Он остановился в дверном проёме, обернулся — не полностью, только голову, и чёлка упала на глаза, скрывая половину лица, оставляя видимым только один глаз, который смотрел на неё с тем же спокойствием, с той же невозмутимостью. Сакура хотела сказать что-то, спасибо, может быть, или спросить, зачем он это делает, действительно ли это просто из-за тактической необходимости подготовить её к миссии, или есть что-то ещё. Хотела сказать, что ей не нужна его жалость, что она справится сама, как справлялась все эти годы. Но слова застряли в горле, не желая превращаться в звуки, и она просто смотрела на него, не зная, что сказать, боясь сказать не то. — Спокойной ночи, — выдавила она наконец, и голос прозвучал хрипло. Что-то мелькнуло в его глазах — слишком быстро, чтобы она успела понять, что именно, может быть, удивление, может быть, разочарование, а может быть, ей просто показалось. — Спокойной ночи, — ответил он и ушёл. Сакура слышала, как он прошёл по коридору размеренными шагами, как открылась и закрылась входная дверь с тихим щелчком замка, и потом наступила тишина — только гудение духовки прерываемая стуком собственного сердца, который казался слишком громким в этой пустоте. Она сидела неподвижно ещё несколько минут, глядя на пустой дверной проём, в котором ещё секунду назад стоял он, потом встала и подошла к духовке. Заглянула через стекло — торт поднялся идеально, поверхность гладкая, без единой трещины, именно такая, какой должна быть. Ещё минут десять, и он будет готов. Сакура прислонилась спиной к столешнице, закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Шесть утра. Поле Команды 7. Спарринг с Саске. Слова повторялись в голове, складывались в какую-то новую реальность, в которой ей предстояло существовать уже завтра, через восемь часов. Она не знала, что её больше пугало — сама перспектива драться с ним, проверять свои силы против того, кто всегда был сильнее, быстрее, опаснее, или то, что внутри, вопреки всему здравому смыслу, вопреки усталости и страху, вспыхнуло что-то похожее на предвкушение, на жажду увидеть его снова, быть рядом, даже если это будет в бою. Духовка издала тихий щелчок, сообщая, что торт готов. Сакура надела прихватки, открыла дверцу, и волна жара ударила в лицо. Достала форму осторожно, стараясь не трясти, чтобы не повредить нежную структуру бисквита. Он был идеальным — высоким, тёмным, с ровной поверхностью, которая слегка пружинила под пальцем, когда она проверяла готовность. Поставила его на решётку остывать и посмотрела на часы, висящие над холодильником. Десять вечера. Восемь часов до тренировки. Ей нужно было поспать, хотя бы попытаться выспаться хоть немного, чтобы завтра не свалиться от усталости в первые же пять минут спарринга. Но Сакура знала, что не уснёт, знала это с той же уверенностью, с какой знала, что завтра утром солнце взойдёт на востоке. Знала, что будет лежать с открытыми глазами, глядя в потолок, считая трещины на штукатурке, которые она уже давно выучила наизусть, и думать о том, как Саске сидел на её кухне, пил чай из её чашки. Она вздохнула, взяла миску с ганашем и начала размешивать его венчиком, доводя до консистенции, когда крем достаточно густой, чтобы держать форму, но достаточно текучий, чтобы ложиться ровным слоем.  По крайней мере, у неё будет торт. Самый шоколадный торт на всём белом свете.