Твоё лицо в свете свечей...

      — Requiem aeternam dona eis, Domine…       Голос священника вязко течёт сквозь густой ладан и тяжёлую, душную тишину, прерываемый лишь одним приглушённым кашлем. В часовне жарко, липко от слишком многих людей и слишком большой скорби. Королева Эльза могла бы одним дуновением охладить воздух, но не делает этого. Зачарованная качающимся кадилом, она отводит взгляд и склоняет голову, чтобы увидеть, как держится сестра.       Всего два года назад Анна шла по этому же проходу в белой вуали — счастливая, румяная невеста. Теперь вуаль сменилась чёрной. Свет свечей бросает на её лицо мерцающие тени. Она качает малышку Итунн, но движение механическое, без души.       Эльза осторожно тянется через пропасть между ними к пальцам сестры. Анна отдёргивает руку.       Эльза мысленно шепчет: «Это не твоя вина».       С тех пор как два месяца назад узнали об исчезновении Кристоффа в горах, Анна не прикасается к ней.       — Пусть его душа найдёт покой, а Господь укажет ей путь.       Она стоит в двух шагах — недосягаема.       — Прошу всех встать для молитвы Господней, — говорит священник.       Эльза встаёт, уставившись на дубовый гроб, усыпанный цветами — пустой, потому что тела так и не нашли.       Она думает: «И не моя тоже. Не взваливай это на меня, Кристофф».       Эльза повторяет слова, выученные в детстве, но они ничего не значат — просто цепочка гласных и согласных, которые можно жевать, как мятную конфету, пока мысли блуждают.       Сколько прошло? «Два года и пять месяцев», — подсказывает ей разум. Два года и пять месяцев с тех пор, как они с сестрой затеяли эту опасную игру.       Всё началось просто. Кристофф часто уходил на долгие месяцы с командой ледорубов. Анна оставалась одна. Эльза утешала одиночество. Они не планировали, чтобы так вышло.       «Хотя оно всегда было, — тихо признаётся себе Эльза. — Что-то всегда теплилось. Просто спрятано, погребено под снегом».       — …и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение…       Присутствие сестры рядом — физическая сила, магнит, тянущий её из самой середины. Она задерживает взгляд на ненакрашенных губах Анны. Внутри разворачивается жар. Руки сжимаются; она невольно сдвигает бёдра.       Губы шепчут:       — …избавь нас от лукавого.       Как низко. Она давно смирилась с дьяволом, шепчущим на ухо, но это новый предел даже для неё. Фантазировать об Анне в часовне, на похоронах её мужа. Раздевать её взглядом. Как её собственные ловкие пальцы делали это бесчисленное количество раз: развязывали шёлковые ленты, сбрасывали атлас, скользили по влажной коже, заглушая резкие стоны торопливыми ладонями. «Тише, милая. Тише. Кай прямо за дверью».       Холод никогда её не беспокоил, но сейчас она дрожала.       Очнувшись, Эльза замечает: служба закончилась. Толпа расходится, как притихший отлив. Анны рядом нет — она стоит со священником, тихо переговариваясь. Эльза подходит и улавливает обрывок фразы.       — …и если можно, несколько минут наедине, перед тем как гроб вынесут? — просит Анна.       — Конечно, принцесса. Сколько потребуется.       Священник склоняет голову перед Эльзой.       — Ваше Величество.       — Очень трогательная служба. Спасибо, — говорит Эльза, надеясь, что слова звучат искреннее, чем в голове.       Священник выражает соболезнования вдове, но Эльза уже не слушает. Она смотрит на мерцание свечей на алтаре, ожидая, когда мужчина уйдёт.       Град барабанит по витражам. Тра-та-та-та-тат.       Кормилица берёт малышку Итунн — та плачет. Дверь скрипит, когда священник закрывает её. Она захлопывается с последним глухим стуком.       — Я думала, похороны принесут хоть какое-то облегчение, — говорит Анна. Слова падают в колодец, как камень.       Эльза молчит. Она кладёт утешающую руку на плечо сестры — та снова отдёргивается.       — Эльза, пожалуйста… — протестует Анна.       — Теперь даже прикоснуться нельзя? — тихо спрашивает Эльза.       — Ты же знаешь… знаешь, что не в этом дело, — отвечает Анна, не глядя на неё.       — Тогда в чём?       Анна обхватывает себя руками, словно пытаясь удержать скорбь внутри. Взгляд прикован к гробу; она делает длинный, дрожащий вдох. Глаза параноидально мечутся к двери — ощущение, знакомое Эльзе всю жизнь: кто-то смотрит?       Она произносит слова, о которых Эльза давно подозревала:       — Ты думаешь… это наше наказание? За то, что мы сделали?       Голос Эльзы твёрд:       — Если Бог справедлив, он не стал бы наказывать Кристоффа за наши грехи.       Анна прячет лицо в ладонях.       — Лучше бы умерла я, — давится она.       Это слишком. Эльза хватает Анну и прижимает к себе.       — Даже не смей так говорить, — шепчет Эльза, сжимая крепче. — Разве ты не знаешь: без тебя я…       На этот раз Анна не отстраняется. Колебание — и месяцы стойкости рушатся: она тает в объятиях Эльзы. Впивается так сильно, что Эльза чувствует ногти в спине — порыв скорби. Анна держит её крепко, но Эльза — ещё крепче.       Правда, которую королева Эльза никогда не произнесёт вслух: она не грустит, что Кристофф ушёл. «Мальчишка, — думает она, — всегда только мешал мне c Анной». Его власть над сестрой она никогда не понимала.       И ещё тихий голос внутри шепчет: «Теперь он ушёл — тебе не придется делить с ним сестру».       Даже с опухшими, розовыми от слёз глазами её лицо в свете свечей прекрасно. Под шалью свет касается рыжины в волосах и зажигает пламя. Эльза хочет сорвать эту унылую тряпку.       Она склоняет голову в благоговении, чтобы напиться из родника тонкой шеи, осыпая её церемониальными, преследующими поцелуями.       — Эльза, что ты… — остаток вопроса испаряется в резком вздохе.       «Значит, ты тоже скучала», — думает Эльза.       Шея Анны выгибается, обнажая над строгим воротником ещё кусочек прекрасной кожи. Эльза целует и его, быстрые пальцы уже расстёгивают булавку на шали. Та соскальзывает с волос и падает на пол, пока Эльза ведёт дорожку поцелуев к мочке уха и наконец пробует вкус слегка прокисшего молока и ладана с её губ.       В комнате становится холоднее.       Покрывшись мурашками, Анна торопится ответить: пальцы в волосах Эльзы, тела прижимаются ближе. Целует сильно — до синяка. Под корсетом сердце Эльзы колотится в рёбрах. Она понимает: это происходит. Возбуждение вспыхивает, дыхание становится резким и прерывистым, иней расцветает на витражах, потрескивая. Температура падает, но под мурашками кожа Анны пылает. Её щёки розовые; она излучает жар. Поцелуи отчаянные, лихорадочные — дрожащими пальцами Анна рвёт кружева платья Эльзы. Эльза отвечает тем же. Больше не королева и принцесса — просто существа, ведомые чистым инстинктом. Ноги Анны упираются во что-то и подгибаются. Эльза опускается на колени, царапая чулки о каменный пол, закидывая подъюбники и оборки на плечо, резинка подвязки Анны щёлкает.       Анна прерывисто выдыхает:       — Э-Эльза… Подожди.       Блуждающие руки Эльзы замирают на мурашках бёдер Анны — та вздрагивает.       Она понимает, почему её остановили. Не думая, Эльза прижимает Анну спиной к гробу Кристоффа, разметав цветы и сбив свечи на пол.       Скорбь возвращается на лицо Анны.       — Эльза… Это неправильно. Нельзя. Не… не здесь.       Но голод всё ещё тлеет в глазах, как мерцающий уголёк. Его так легко раздуть.       Гроб.       — Он пуст, — шепчет Эльза. Тело так и не нашли.       — Да, но…       — Ты не хочешь? — спрашивает Эльза.       Колебание — язык Анны скользит по сухим губам.       Эльза думает: «Она не откажет».       Ведь это Анна начала столь опасную игру. После того как Эренделл оттаял, — ночные царапанья в дверь, как котёнок, пытающийся выбраться из холода. Она забиралась под одеяло, прижималась к Эльзе так близко, как только осмеливалась. Затянувшиеся касания, взгляды, ласки — разбудили в ледяной королеве жар, о котором она не подозревала.       Они танцевали всё ближе — робко, замирая, чтобы перевести дух, отступая, когда Кристофф возвращался и глаза Анны загорались, будто он был солнцем. Эльза могла только смотреть, пока внутри всё сжималось от ревности. Танец закончился, когда Анна застала её переодевающейся. Всё должно было закончиться — как две звезды, притянутые гравитацией, обречены разрушить друг друга. Предложение помочь закончилось тем, что сестра сняла больше одежды, чем надела.       Эльза понимает: «Она не сможет отказать».       В часовне она сдаётся едва слышным вздохом:       — О, Эльза… — шепчет Анна, прижимая её к себе.       Этой ночью они танцуют с дьяволом, но лицо Анны в свете свечей — ангельское.