Bloodborne: Антология

      Кровь. Кап. Кап. Красная кровь. Красные когти. Красный крест. Все пропиталось ею, все пропахло. Кровь сочится из истерзанных тел, кровь льется из ран терзающих их тварей. Брызгает на стены, в лицо, на брусчатку мостовых. Резкий запах дурманит голову, заполняет ноздри, пробирается внурь, царапая металлическим привкусом рот и глотку, проникая в самые потаенные уголки сознания. Пока все не окрасится кровью, пока ты не утонешь в ней с головой, пока не станешь единым целым с этой угасающей жизнью, дымящейся на холодном воздухе… Ведь все мы тянемся к ней, все мы состоим из нее, все мы так боимся ее потерять… Кап. Кап…       Красные глаза внимательно смотрят. Кровавая пасть искажается в кривой улыбке, которую не отличить от гримасы. Рана давно затянулась, а кривой шрам все еще тянет рот в ухмылке. Только вот сейчас она искренняя. Ведь в воздухе витает запах. Запах охотника, что скоро станет добычей. растечется кровавой лужей под ногами и оставит свой запах боли и отчаяния вместе с запахом крови на коже.       Сильные конечности несут его вдоль по улице. Взгляд цепляется за узкие полоски света из-под дверей, нос улавливает отвратительный запах ладана, отгоняющего тварей, уши улавливают тихие рыдания и хриплый кашель. Слабые, слабые жертвы… Они сидят, заперевшись в домах, поставив решетки на окна, трясутся, в ожидании спасительного рассвета. В ожидании того, что в дверь постучит церковник и скажет «Все закончилось.» Глупцы… Не смеют взглянуть своим страхам в лицо. Своему кошмару.       Он задевает дверь. Та дребезжит, а из-за нее доносится вскрик. И хриплый, почти насмешливый рык вырывается из пасти, пробиваясь между кривых клыков. Разумеется, изнеженное мясо боится хищника, укутанного в черную шкуру, развевающуюся лохмотьями по ветру. Оно боится его алыз глаз, когтей, дикого воя, который он испускает, когда когти впиваются в добычу. Пускай боится. Надолго все равно не спрячется. Ни одна дверь не спасет от вездесущего Зверя, будь то хлипкая лачуга или монолитный собор. И тогда выживет лишь тот, кто примет свою природу. Без фальши. Без компромиссов. Без гордости.       Когда-то и он был таким. Прибыл в этот город дрожащим, голодным, в рванье и без гроша в кармане. Его тело разъедала зараза, сжигала огнем, заставляя кашлять кровью, раздирать грудь ногтями и извергать бессвязные слова вместе с желчью. Тогда он хотел лишь одного — умереть или же спасти свою человечность, не превратиться в жалкий кусок плоти. И медицина действительно помогла. О Ярнам! Воистину рай на земле, где таинственное кровослужение излечит тебя от любой болезни. Он встал с койки уже к вечеру, а через пару минут уже увлеченно забивал кулаками горожанина. Ведь этого вы хотели, дорогие врачи? Чтобы пациент убил парочку чудовищ… Люди в этом городе уже неотличимы от них, так зачем выбирать?       Они были рады. Высокий человек в плаще и охотничей шляпе принял его и провел в высокий собор, где было тепло и хорошо. Впервые в жизни ему — отбросу общества, было хорошо. И плата за еду и кров была незначительна: учись охоте и охоться. Впервые в жизни от него требовали так мало. И он принялся за дело со всем рвением, на которое был способен. С таким, что пугал их. Что первый облачился в кожу и взял в руки клинок и пистолет. Ох, это сладостное чувство, когда тяжелое лезвие топора врубалось в туши, а зубья вгрызались в ткани, выпуская фонтаны крови. Такая горячая и насыщенная, она оставалась на всем снаряжении и восхитительно пахла. И ничуть не стала хуже, когда тварь пустила кровь и ему. О нет, это чувство было даже лучше — понимать, что ты смертен, что ты сражаешься за свою жизнь, что ты готов… Нет, что ты хочешь убить. Это было то, что он понял, что влюбило его в охоту. Он рыскал по городу, забирался в такие закоулки, куда бы не пошли другие охотники. Зловонные канализации, нижние уровни Ярнама, темные переулки деревень, прогнивший лес, пустынные крипты под городом, куда забивались твари, ненавидящие даже лунный свет… Все что угодно, лишь бы поймать и удержать спадающий азарт и сложность выживания, уступающий место холодному профессионализму. Не хотелось переставать жить, не хотелось стать таким как другие — исполнителем долга. Это должна быть жизнь!       Но все же что-то ускользало от него. Что-то незримое, то, что было в первых вылазках в город. Чувство опасности, чувство собственной слабости перед порождениями чумы. Он так отчаянно рвался испытать это, что Церковь начала делать невообразимое — запрещать ему вылазки, мотивируя это «необходимостью восстановиться». И как этот тщедушный юноша из белого духовенства мог понять всю глубину его страданий?       Но время на размышления было. И вот, в очередной раз зашиваемый лекарем, сидя на койке, глядя на исколотое иглами пузырьков бедро, он понял. Понял, как можно избавиться от тоски по охоте. И исполнил это намерение. Как же исказилось в страхе лицо того охотника, что понял неминуемость собственной гибели. и вкус его крови был даже лучше звериной, ведь это было разумное существо, хоть и опьяненное собственной кровожадностью. Кроме того, в душе поднялось странное чувство возбуждения и гордости: ведь это даже более благочестивое деяние, чем истребление бездумных зараженных. Поэтому с тех пор путь лежал не в наиболее опасные районы. Нет, нюх и глаза выискивали более тонкий след — след безумных соратников по ремеслу. И им подобных.       Многие пали от его руки. Рекруты, не справившиеся с зовом крови, опытные охотники, увидевшие слишком много в небе над головой, священники Хора, впавшие в экстаз, Палачи, принявшие его за сумасшедшего, даже проклятый нечистый род Кейнхерста… У одного из них отнял странное оружие. Тонкий клинок с одной режущей кромкой, удивительно легкий и острый. И поющий, когда кровь смазывала его узоры… В такие моменты раны от лезвия превышали по тяжести даже пилу-топор. Что же, если ради победы нужно причинить себе вред — это небольшая цена. Чтобы продолжать свою новую охоту, нужно было мириться с любыми сложностями. Ведь добыча и ощущения того стоили.       Разумеется его соратники были против. Все было хорошо, пока один из Палачей не застал его на месте поединка. Такое упоительное чувство добивания было прервано спокойным вопросом о его деятельности. Профессионализм, сухой, гадкий даже на слух, вязкий, оставляющий след на языке даже при произношении его в разговоре. Все удовольствие словно испарилось и это привело его в бешенство. И в этот момент он словно сорвался. Впервые нечто звериное и жестокое окончательно оттеснило рассудок и он бросился на этого чистого, одетого в белые одежды, церковника. Все прошло как в тумане, но именно тогда он был полностью счастлив в своей злобе, в желании победить, убить, уничтожить полностью… И проиграл.       Дальше были разбирательства. Были вопросы, его снова допрашивали, как будто он все тот же юноша, только что набранный в ярнамское ополчение. Они не хотели понять всю его любовь к этому делу, его стремления и его действия. Палач настаивал на отлучении от Церкви Исцеления, но та была против. Сказывалось прошлое, сказывалось то, что на тот момент он был едва ли не самым ревностным охотником в их рядах, капитаном одного из отрядов, да и в целом весьма устрашающей силой, что против Нечистокровных, что против тварей на улицах Ярнама. И дело замяли. Да, пришлось снова восстанавливаться под присмотром Белой Церкви, снова проходить осмотр на психологическое и физическое состояние — он не больно-то и хотел слушать, что там писали в отчетах эти медики. Какая разница, если этот ученыш сидит в безопасных стенах и только пишет? Только Черная Церковь была достойна внимания, ведь ее врачи рисковали жизнью и могли постоять за себя, бок о бок вырезая из гниющего тела города эту болезнь. А тот Палач… Что же, он не спускал глаз с пациента, так что пришлось его сторониться. И скрипя зубами, пообещать себе совершенствоваться. Чтобы когда-нибудь полоснуть кровавым клинком по этому бледному горлу, увидеть, как священный клинок падает из рук, а жизнь, вместе с кровью, покидает эти глаза. Но до той поры… Лучше бы им двоим не пересекаться, а то шансы на выживание резко упадут.       Спокойных минут становилось все меньше. Истерзанное тело не знало отдыха, а если таковой наступал, то содрогалось в конвульсиях, а воспаленный от ночного бдения мозг то и дело поднимал посреди дня с кровати, заставлял дергаться на лишние звуки. Когда-то он думал, что это все ненадолго, что вот он отработает свой долг перед Церковью за лечение и исчезнет с улиц этого города, вернется на родину, и уж тогда точно возьмется за ум. Церковь научила оборванца читать и писать, поэтому теперь все могло бы наладиться. Но сейчас, созерцая новый закат, видя, как горожане панически закрывают окна, он думает, что ничего уже не будет как раньше. Ни один город не будет для него таким же родным как Ярнам, со всеми его готическими сооружениями, узкими улицами, заставленными гробами и заваленными трупами зараженных, со звоном колоколов, возвещающих начало охоты и текущей в канал кровью с мостовых. Нет, он — порождение этого места, плод любви науки и оккультизма, больное кровосмешение, выращенное под руководством алчных священников и равнодушных убийц, препарирующих каждую клетку твоего тела. Убийц, что зовутся врачами Церкви. Мерзкие и лицемерные ублюдки, ставящие себя выше него. Думающие, что он ничего не понимает, что он лишь одурманен кровью и только ею и живет. Отчасти… Отчасти правы, но разум — он еще тут, он еще может постигать то, что его волнует. А волнует его — закончится ли охота когда-нибудь? Ищет ли лекарство от чумы Церковь, а если ищет, то насколько близко к разгадке тайны? Ведь если будет убита последняя тварь, если будетт вылеченн последний больной, запертый и оставленный подыхать в своем доме, значит ли это, что Церковь Исцеления распустит всех, кроме ее верных Палачей? он сттанет не нужен, он лишится своего главного утешения и своей страсти… Нет, охота должна быть, охота нужна ему. И боги, если они существуют, не должны позволить этой чудной заразе исчезнуть под скальпелем хирурга. Это не столько чума, сколько дар. Дар тем, кто смог к нему приспособиться. Очищение сильных и уничтожение слабых — разве не так живет природа?       Все эти мысли проносятся в голове, пока сапоги стучат по брусчатке. Запах ведет его сквозь город, становясь все ближе. Именно там ждет очередная добыча. Не простой человек или зверь — что-то чужеродное, явно лучше, чем то, что приходилось кромсать до этого. И это заствляет собственную кровь бурлить от желания. Вот оно, то, ради чего стоит жить: новые схватки, новый кровавый азарт, новое безумие, в котором и зверь и человек наконец сливаются в едином порыве.       Путь преграждает толпа. Толпа, когда-то бывшая горожанами. Пустые глаза, непропорциональные конечности, шерсть животного. В руках подручные предметы, кто-то до сих пор цепляется за саблю. Некоторые вооружены самодельными щитами, некоторые держат факела. Меж ног виды собаки, визгливо рычащие на охотника. Вдалеке, на перевернутой карете, виден стоящий стрелок, заряжающий мушкет. Вся толпа бормочет на разные лады. Несчастные тупоголовые ярнамиты думали, что кто-то кроме Церкви их защитит… Как же, Церковь Исцеления и благо и проклятие этого города и этих жителей, запертых с ней в вечном круговороте страха и насилия. После того как исчез Людвиг, все поменялось. Наверное это плохо. Наверное он тоже должен так думать. Но страшная правда кроется в другом. Ему абсолютно наплевать на это все. На этих горожан, на больных, оставленных медленно угасать, на чудовищное заболевание, на собственную организацию, на то, что луна все больше наливается кровью и вызывает головную боль… Это все давно не вызывает у него тревоги. Только хота имеет значение, только в такие моменты его пульс учащается и охотник чувствует, что по-настоящему живет так, как он хочет. Нет законов, нет морали, нет боли кроме физической, нет сомнений и страхов. Есть только жажда крови.       С тихим лязгом извлекается Чикаге. Щелкает пистолет, взятый в другую руку. Красные глаза пристально смотрят на толпу, готовую растерзать его. вот только они ошибаются, думая, что жертва одна. Жертв много, а он — тот, кто вскроет им глотки, выпустит кишки и раздавит череп каблуком сапога.       Неважно, опьянен он кровью или нет. Неважно, человек он или же зверь, пока не сбросивший тесную шкуру. Звери всегда есть, просто кто-то прячет их под личиной воина в белых одеждах. А он… он принимает эту сущность самого себя. Он помнит свое имя, проговаривая его каждый раз, когда вспоминает прошлое. Имя, данное высоким охотником, подобравшим бродягу. То, что отсекло лишнее и оставило только охотника. Чистым в своей порочности. Идеальным в своем несовершенстве.       Он бросается вперед, врубаясь в толпу. Грохочет выстрел. Лезвие входит в плоть, окатив соседних тварей гнилой кровью. Псина отлетает от удара ногой. Один за другим падают тела, до тех пор, пока на улице не остается один охотник, смахивающий с клинка темные брызги. Только они груда тел, в которых еще минуту назад теплилась жизнь. Слабые прихлдят и уходят, а он будет, пока продолжится охота. Он тут самый алчный зверь, вершина пищевой цепи. Неважно, кем его хотят видеть люди. Это слишком ограниченное понятие, а он выше этих рамок, выстроенных при свете дня.       Клайд.