Bloodborne: Антология

      Меч тускло поблескивает в лучах зари. Тяжелый двуручник сразил ни один десяток чудовищ, его причудливая резьба уже немного поблекла, а на ножнах-клинке виднеются царапины от долгого использования. Но он все еще гордо красуется за спиной, вселяя в следующих за тобой уверенность. Твоя форма прочнее, твои перчатки снабжены заклепками, чтобы драться и без оружия, твоя кровь исцеляет почти все травмы. А руна охотника на твоей груди напоминает о клятве, которую ты соблюдаешь ревностнее остальных собратьев. Ты лидер, ты — опора своего культа и его разящая длань. Ты — Палач.       Гэбриэль устало поднимает знак капитана охоты. Тяжелые ворота раздвигаются, впуская всех, кто смог пережить ночь. Охота закончилась, в этот раз никто из отряда не погиб. Это хорошие люди. Может не совсем, но точно верные своему долгу перед Церковью.       На площади уже ждут врачи обоих Церквей. Белая церковь тут же бросается к тем, кто принес ценные вещи. Образцы, артефакты или же тексты, найденные и не забытые в пылу охоты. Черная церковь более сострадательна — многие из них сами бывали на поле боя, знают, каково это. Они проверяют всех на предмет травм, болезни или же прочих странных вещей, которые могли повлиять на людей. Даже охотники не сверхлюди, пр всей их выносливости и чудотворности склянок с кровью. Безумие подкардется тихо и незаметно.       Палач слегка закатывает глаза, видя, как уже пожилой мужчина шагает к нему, поправляя белые перчатки. — Ничего не поделаешь, юноша. Меньше всего я верю, что с вами что-то случилось, но таковы правила. — врач осматривает его глаза, руки, проверяет кровь, взяв пробу. Следуют еще несколько мелких процедур и вопросов, чтобы убедиться в том, что пациент здоров, после чего его отпускают.       Он проходит по длинной лестнице к собору, сворачивает в подсобные помещения. Там много залов — от лазаретов до коек отрядов. Палачи располагаются в месте получше, но без особой роскоши. У них у каждого своя небольшая комната, созданная перегородками, но тут можно побыть в одиночестве. Вот и Гэбриэль садится на стул около кровати и неспешно снимает обмундирование. Пока в Ярнаме царит день, можно и забыть о броне. — Гм… — длинный хвост аристократа распускается и в отражении предстает усталое лицо со спутанными пепельными волосами, поблекшими голубыми глазами, а также с синяками под ними таких размеров, что любой ученый позавидовал бы. Благородная кровь выражалась как в чертах внешности, так и в слегка острых клыках, да пристальном взгляде, леденящим кровь даже самых смелых охотников. Но теперь это все поникло под тяжестью работы и частыми кошмарами ночной жизни. Вместо элегантного плаща — тяжелые одеяния, а вместо рапиры и пистолета — Священный клинок и ножи. И все же, это лучше для Ярнама. Ведь кто-то должен его защищать от порождений чумы, верно?       Хрясь — и меч с треском разрубает мощные кости ликантропа, бросившегося на него. Палач отбрасывает искалеченную тушу в сторону и перехватывает меч в защитной стойке. Желтые глаза сверкают при свете луны, а их обладатели полукругом движутся к жертве. С пастей капает слюна, а под шкурой перекатываются звериные мышцы.       Хрясь — и еще одна тварь падает с рассеченной мордой. Второй не дожидается своей очереди и атакует вместе с третьим. Меч явно не успевает выдернуться из трупа, поэтому Гэбриэль совершает перекат в сторону, на ходу доставая нож. Фиолетовый яд причудливо переливается в полутьме. А затем летит в замешкавшееся чудовище, попадая тому прямо а загривок. Теперь надо бежать к мечу, и как можно быстрее.       Ликантроп бросается наперерез и вот-вот вцепится в лакомый кусок. Но тяжелая перчатка со стальными платинами бьет его в чувствительный нос, да с такой силой, что тот взвизгивает и на секунду останавливается, ослепленный болью. Все же отголоски поглощенной воли усиливают лучшие качества охотника, что уж говорить про члена отряда Логариуса. Меч выдирают и он, описав стремительную дугу, обезглавливает тварь, разбрызгивая пепельную кровь по брусчатке. Звуки крови отдаются в голове чудесной и древней музыкой…       Гэбриэль трет переносицу, смаргивая воспоминание. Его ночи одинаково опасны вот уже как лет десять. С момента становления охотником и после прринятия в Палачи. Изменилось только то, что он стал ответственен за других. Да, потери есть и будут. Но хотелось бы сохранить каждого… Апостольный викарий говорит, что они все знают, на что идут, но Гэб знает и другую сторону медали: некоторые просто хотели исцелиться от болезни. Они не знали, что после чудесного кровослужения мир откроет им свои самые темные тайны, а Церковь повелит «иди и убей чудовищ». Кто-то вливается легко, находит в этом свое призвание. Тот, у кого было тяжелое детство, жестокая судьба или кто и до охоты был профессионалом. А кто-то ломается, ибо робкий или всегда был ничтожеством… Палач знает примеры и тех и других. Среди рядов охотников бродит такой: с чикаге и опьяненный кровью, угроза для себя и других. Но Церкви виднее — она не хочет убивать его. Хор говорит, что таких осталось мало, поэтому они нужны в сохранности. Но Гэбриэль не видит разницы между чудовищем в шкуре и во плоти. И то и то одинаковы опасны, а последнее еще и скрытно — его не так просто заметить, когда оно носит ту же униформу, что и твои собратья по ремеслу.       Мужчина гасит свет. Задергивает шторы, погружая комнату во мрак, немного разгоняемый пробивающимся тусклым утренним светом. До вечера он отдохнет. А там уже и плохие мысли уйдут, заменяясь делами.       Но спит он плохо. Беспокойно. Ему снится алая луна, озаряющая занесенный снегом замок. По дороге к твердыне несется темная карета, запряженная парой лошадей. Кони ржут и тяжело дышат, а их красные глаза пылают на фоне темной развевающейся гривы. Кучера нет, внутри ничего не видно, но он знает, кто там. Он сам. Этот сон Палач видит уже в который раз. И не хочет, чтобы он сбылся. Н ехочет признавать, что его тянет в это мрачное место, что оно кажется ему намного более важным, чем цель всего отряда Логариуса. важным не как охотничьи угодья, нет. Как что-то более теплое… Ностальгическое… Родное?

***

      Звон колоколов в соборе пробуждает от сна. Бросая в кошмар наяву. Палач встает и привычными движениями надевает форму и экипировку. Проверяет запас метательных ножей, еще раз сверяется с тем, сколько у него бутылей с зажиигательной смесью, а потом берет меч. Тот легко выскакивает из ножен и задвигается обратно, переключаясь между легким и тяжелым клинками. Огнестрельное он не берет. Не любит. Никогда не был особенно хорошим стрелком — только тяготить будет. Ардео тоже не надевает — он кажется глупым и неуместным для скорбного одеяния элиты Церкви. Да и Гэбриэль скептик — он далек от того просветления, с помощью которого его товарищи могут видеть сквозь золото. Он гонит тихий шепот Идона из своей головы.       Они выходят ровном строем. Лишь он натягивает на голову глубокий капюшон, словно прячась от восхода луны. На площади уже кипит жизнь, механизмы организации работают превосходно. Кто-то из охотников проверяет оружие в последний раз, кто-то переговаривается друг с другом. Врачи снабжают медикаментами, те охотники, что принадлежат Хору, стоят отдельно, странно перешептываясь. Их красивые белые, в какой-то степени женственные наряды, контрастируют с темной кожей плащей основной группы. А вот экспедиция в Птумерианский лабиринт — они одеты в поношенные и грубые плащи, увешаны сумками с провизией и факелами. Расхитители проводят там не одни сутки, кто-то даже недели. Или могут сгинуть в толще земли…       А вот и его отряд. Новичков из ярнамского ополчения нет, уже радует. Все как минимум уже встречались с охотой. Кто-то скрестил руки, думая о своем, кто-то не может дождаться начала, поигрывая пилой-топором, а кто-то то и дело смотрит на огромную часовую башню Верхнего соборного округа, сверяя время с карманными часами. Пунктуальность — хорошее качество в ночи. — Буду краток. Убивайте расчетливо, лишние жертвы нам не нужны. Не геройствуйте, если одни. Взломанные дома проверяйте. Мирные жители — приоритет. Отводите их в лечебницу Йозефки на карантин. Здоровые или больные — разберутся врачи. Не бросайте соратников, о проявлении Рода сообщайте, по возможности. — члены отряда кивают. Полезно напоминать, что любой охотник в первую очередь хирург. А Ярнам — это зараженное тело.       Гэбриэль ведет их к воротам, показывая служителю знаком руки, что пора открыть их. И отряд выступил на улицы города, расходясь по переулкам и различным путям, ища себе добычу. Сам же Палач направился вдоль домов, проверяя, не доносется ли кашель из окна или из-за двери, а что еще хуже — звериный рык. — Мы благодарны Церкви! О да, благодарны! — Охотник! Делай свою работу, оставь нас! — Ночь будет долгой, помогите!       Он привык у угрозам, страху или ненависти в свой адрес. Для людей в этом городе охотники — это маргиналы, почти такие же тени за порогом, рыщущие по опустевшему Ярнаму. Незачем их винить. Он бы тоже так думал, если бы повстречал кого-то вроде Клайда. Охотники тоже все разные, но стороннему наблюдателю откуда об этом знать?       Внимание Палача привлекают тонкие детские визги из-за одной из дверей. Перед ней собрались мутанты, привлеченные не то запахом, не то плачем, а один — высокий, с факелом в лапе, методично бьет топором по дубовой двери, трещащей под ударами. Еще немного — и жителям этого дома можно будет не завидовать от слова совсем… Хрясь — меч привычно выскакивает из-за спины и вонзается в стоящего спиной зараженного жителя. Остальная толпа поворачивается, но в горло второго втыкается нож, а замахнувшемуся бывшему священнику бьют ногой по длинной руке с топором, ломая ее, после чего оружие снова вспарывает звероподобную плоть. Обычные чудовища, Палачу они так, на один зуб.       Гэбриэль подходит к двери, почти сломанной и осторожно постучав, спрашивает: — Вы в порядке? — ответом ему служит плач. Явно детский. ребенку лет шесть, не больше. — Мама… она… Она… — при этих словах охотник слышит вглубине дома ворчание и вой. И без раздумий пинает кованым сапогом дверб, снося ее. Ребенок вскрикивает, но сейчас не время для деликатности. — Мама… — мальчик забился в кресло поглубже, переводя взгляд то на закрытую комнату, то на гостя. Гэб понимает, что его вид не внушает доверия. особенно брызги крови на мече. Поэтому он убирает его и осторожно садится перед крохой: — Мама — она долго уже там? — С заката… — еле выдавливает собеседник, вытирая глаза, но безуспешно. Он бледный, его темные волосы разметались, а одежда была уж несвежей. Видимо мать болела дольше чем могло показаться… — Понимаю. Нам нужно переправить тебя в безопасное место, этих монстров там еще много, тебе опасно тут быть. — терпеливо пояснил Палач, осторожно сжимая чужую ручку перчаткой. — Но мама… Как же так… — ребенок перевел взгляд на лицо мужчины, дрожа от страха и ночного холода. — Она заперлась. Вдвоем мы ее не переправим. Я пошлю за ней врачей, чтобы они помогли ей, как только мы дойдем до больницы, понимаешь? — размеренно говорил Гэбриэль, молясь, чтобы тварь из спальни не выбила дверь. Убивать мать, пусть и чудовище, на глазах у ребенка, было бы слишком жестоко.       Мальчик все еще хотел протестовать, но вой и крики с улицы переубедили его. Поэтому оть и дрожа, но он все же прижался к Палачу, обхватив ручками его за шею, повиснув. Тельце почти ничего не весило для охотника, поэтому предерживая рукой ношу, Гэб вышел из разрушенной прихожей на улицу, накрыв спутника плащом. В другой руке он держал одноручный меч от Священного клинка. — Тут недалеко. Знаешь где клиника доктора Йозефки? — и когда малыш кивнул, охотник улыбнулся, ободрив его. В свете луны глаза ребенка показались ему особенно прекрасными, словно в них светились сами звезды. — Да благословит тебя Идон, юная душа. Ты вырастешь очень чувствительным к его силам, пускай же ты никогда не познаешь ужасов этой Вселенной… — Вы чего? — удивленный молчанием, спросил тот. — Да так, думаю приглядеть за тобой, пока ночь длится. — и увидев робку. улыбку на бледном лице, Палач зашагал прочь, избегая охотничьих угодий. Кто бы что ни говорил, а Церковь подобна врачу. И в первую очередь врач помогает людям.