Бог
9 декабря 2025 г., 09:59
Своды собора уходят ввысь. Тусклое сияние свечей не может разогнать полумрак окончательно, скрыть болезненно-синий оттенок стен. Ночь уже пробралась в каждую клетку тела Ярнама — теперь бледная луна милее солнца большинству из собравшихся. А древние постройки кровавого рода надежно укрывают их от чудовищ подлунного мира. Ведь страх перед ночью всего лишь страх перед тем, что не есть ночь…
Стук множества аккуратных сапожек сопровождает его, пока длится путь. Мимо проходят соратники — кто-то тащит записи с рунами, кто-то держит емкости со странными существами или их частями, а вот двое помогают третьему затащить ограмное тело ликантропа в лабараторию — все будет аккуратно препарировано и изучено. Все увлечены своими обязанностями, едины в своем порыве к знанию, слиты в безликую толпу легких одеяний и изящных колпаков, скрывающих глаза. Глаза — зеркало души, а она здесь явно не нужна. Дело, начатое в Брюнгверте, должно быть продолжено. «Нам надо открыть глаза» — так говорил проректор Виллем.
Ирвин не застал тех времен. Он бы очень хотел изучать науку в университете, но его миром был приют. Приют, а потом и сама Церковь Исцеления. Он не жаловался — местные учителя были прекрасными наставниками, а библиотеки весьма обширными. Но тем не менее его посещала странная ностальгия по временам, в которых он не участвовал.
Стезей юноши было изучение рун Великих. Они несли пользу как для верных слуг Церкви, так и для самого учреждения. Разумеется, охотники видели в них практическую пользу, отпечатывая в сознании знаки, чтобы получить их силу. Но Ирвин, как и весь Хор, видел в этом нечто большее. Кэрил открыл способ общения Великих, а значит, чем больше они изучали этот таинственный язык, тем ближе были к цели. Возможно с этими существами можно будет общаться не подвергая детей ужасной участи наживки — как бедного Мерго и деяток подобных ему…
Он проводит очень много времени за этой работой. Читает фолианты, делая выписки из них. Изучает рисунки предшественников, делает свои. Пиктография тоже не упускается из виду — ради нее Ирвин посылает охотников исследовать древние капища Великих или же на вылазки в забытый богами университет. Он — один из тех, кто считает, что разрыв между учеными и охотниками не должен быть сильным. Юноша часто присутствует на проводах и встречах отрядов, проявляет интерес к словам лазутчиков, подробно расспрашивая не только про артефакты, но и обстоятельства миссий. Что уж греха таить, несмотря на кажущуюся стройность и некую женственность, ученый неплохо обращается охотничей тростью-хлыстом. Он и сам часто убегает на охоту вместе с отрядом, несмотря на явное неодобрение старших коллег по отделу. Оно и понятно — кто-то тоже должен заниматься расшифровкой, такие знания не валяются на дороге. Но разве может пиьмо за столом в соборе заменить азарт столкновения с чудовищем? Нет, Ирвин не опьянен кровью, он регулярно проверяется у врачей, не утаивая ничего. Последнее, что ему надо — это потерять рассудок и лишиться возможности открыть новое. Его руки быстры, а разум холоден — он понимает, что дарует зараженным избавление а не истребляет их максимально мучительно.
Охотники его любят. За неунывающую натуру, активную работу в их рядах, кое-какие приятные бонусы от него, как члена Хора. Поэтому Ирвин всегда может рассчитывать на помощь хотя бы нескольких людей в своих изысканиях, не встречая особого сопротивления, даже если задание опасно.
А вот Палачей он просто обожает. Иконы воинов Церкви, вырезающие ересь и заразу лучше любого нижестоящего бойца — юноша просто готов пищать от восторга, когда видит, как тяжелый меч или молот легко вращается в руках этиъ охотников, поражая цель. Им посвящена его любимая работа «Происхождение руны Палачей: Как Слово может очистить кровь». Ирвин тактично не вспоминает, как он доставал со своими исследованиями этот ковен — до сих пор некоторые из его членов посматривают на черезмерно увлеченного ученого как на фанатика. Но это малая цена ради того, чтобы его сочинение напечатала Церковь. В коце концов, мечта любого человека науки — это оставить свой след в истории дисциплины, в которой он работает, верно?
Иногда Ирвин жалеет, что он недостаточно просветлен, что его не коснулась бледная кровь или не отметил Великий своим прикосновением. Идон — незримый бог, живущий среди их мира, почти не шепчет ему свои слова. Лишь раз Ирвин услышал нечто подобное — когда исследовал ЯаарГул, ему раскрылся смутный гимн. И вот уже второй год клирик работает над тем, чтобы хоть частично перевести это бормотание Незримого. Он прибегает к трудам мастера Кэрила, к множеству составленных его соратниками документов, лишь бы найти и сопоставить различные варианты произгошений и написаний. Каждое слово может занимать месяц поисков, поэтому ученый негодует, в бессильной злости на собственную глухоту к мудрости Великих. Но не намерен сдаваться.
Он слушает гимны, которые поют члены Хора, пытаясь достучаться до небес. И это наполняет юношу смутным чувством благоговения. Каждый раз он смотрит в темное небо, на светлый глаз луны — в тщетной надежде увидеть хоть знак, хоть малейший намек на ответ. Но небо молчаливо, оно все так же хранит свои секреты, все так же глухо к мольбам Церкви. Ирвин, если честно, иногда допускает мысль о том, что они зря уделяют столько времени религиозной стороне вопроса. А потом вспоминает, что в этом городе скептицизм и атеизм — это заблуждение. Боги есть — это факт. Даже если их эпоха давно угасает.
Ирвин часто думал об этом, коогда описывал очередную находку. Охотник тяжело оперся на пилу, переводя дух, а сам иследователь склонился над студенистым телом иной формы жизни, зарисовывая ее фантасмагоричную внешность. Даже такие низшие проявления Великих могут дать подсказку.
— Вы там долго? — охотник не очень довольно оглянулся по сторонам. Ему-то нужно обеспечивать безопасность заучек и следить, чтобы никто не вцепился в глотку во время их работы. Ирвин понимал это, но на то они и охотники — это их обязанность.
— Одну минуту. — из сумки был извлечен набор инструментов и член Хора приступил к вырезанию части Великого, погружая глазные отростки в раствор. Плотно запечатал и несколько секунд полюбовался на препарат.
— Не правда ли они красивые? — весело спросил он у соратника. Тот равнодушно пожал плечами, очищая орудие убийства от беловатой слизи, заменяющей им кровь. Убийцам чудовищ малоинтересны их части, если за них не расплачивается Хор, поэтому восторг Ирви принят весьма прохладно. Но ничего, он не в обиде. Для кого-то это просто работа, для кого-то это вся жизнь. Хорошо ли это? Вряд ли. Но не ученому разбираться в вопросах морали. Мораль в их исследованиях не только не нужна, но и опасна. Она будет тормозом всех тех чудных открытий… Так успокаивает себя юноша, когда смотрит усталым взглядом в свои записи, не добившись ощутимого прогресса в переводе рун.
***
Он проснулся глубокой ночью, лихорадочно шаря руками в поисках карманных часов. Те показывали почти четыре утра. Какой кошмар, столько времени упущено зря, ему наверняка светит выговор за нарушение дисциплины! Таковы были первые мысли Ирвина, когда он вскочил на ноги, готовый чуть ли не полуодетым бежать к рабочему месту. Но тут же замер. Что-то было не так. Что-то витало в воздухе, делая его удивительно холодным… Забыв про облачение, клпак и даже ботинки, Ирвин взял со стола фонарь и зажег его. После чего медленно побрел вперед, выйдя из комнаты. Все было тихо, пустынно и спокойно. Витражи пропускали первые лучи слабого утреннего света, но даже с ними коридоры выглядели мрачно. Тени плясали на стенах, пытаясь отвлечь юношу, но тот не замечал их. У него жутко болела голова, но несмотря на это, была четкая цель, нет — Знание. Знание о том, что ему срочно нужно идти. И он пошел, как лунатик, слепо повинуясь полубреду, шумящему в голове, движимый смутным любопытством. Рассудок кричал, что нужно повернуть, остаться в постели, но быстро затих, разорванный и поглощенный единственным стремлением. Улица встретила Ирвина холодным ветром, трепавшим его ночную рубашку, играющим с волосами, и леденящим босые ноги и открытую шею. Но член Хора молча проследовал в сад, что раскинулся справа от приюта. Что-то подсказывало ему, что именно туда надо идти. Голова болела все сильнее, из-за чего становилось труднее держать равновесие. Пару раз юноша даже споткнулся, но словно и не заметил этого, продолжая брести. Звон в голове тоже усилился, а издалека донеслись утренние песнопения в соборе, смешиваясь со странным гулом. То, что он увидел, войдя в сад, заставило Ирвина восхищенно раскрыть рот и остолбенеть, опустив фонарь. Впечатление обрушилось на все его чувства — еще никогда он не слышал такой прекрасной и заунывной мелодии, словно отражающей всю суть космоса, раскалывающей мозг своими нотами. Такую музыку не мог исполнить ни один инструмент — она словно эхом отдавалась в костях, вибрировала под кожей и заставляла сердце биться в такт. А уж то, что издавало этот звук… если бы Ирвиина спросили в этот момент, что он видит, он бы только пожал плечами и издал стон восхищения. Буйство красок и оттенков, многие из которых не имели названия и были недостижимы даже палитре самого гениального художника, переплетались в одной точке. Они кулбились, постоянно меняя насыщенность и тонаа, перетекая и смешиваясь, становясь то блестящими точками, то расплываясь матовым пятном. Каждый из этих цветов пульсировал и извергал новые краски, словно пытаясь заполонить собой все пространство. А уж форма… Ох, поэтому мозг человека и сосредоточился на звуках и красках, как на наиболее приятной части. форма была воистину химерой этого мира: здесь срослись паучьи конечности, прикрепленные к сколопендровому телу, дополнив это хвостом неведомой рептилии. Из груди создания росло не менее десятка странных тентаклей, увенчанных по всей длине странными отростками, напоминающими водоросли. они постоянно извивались и мерцали, ощупывая пространство, странно поскрипывая. Верхняя часть туловища разбухла, словно чудовищный слизень, истыканная длинными волосками. она переходила в некие пластины, напоминающие скорпиона, а заканчивалась длинной мощной шеей, на которой пульсировали некие грибоподобные образования. Слабеющему мозгу Ирвина подумалось о грибке кордицепсе, прежде чем он перевел взгляд на голову… Ах, голова! Голова этого создания была бледная и лысая, но самое страшное и отвратительное, что она напоминала уродливую маску, сделанную неопытным подмастерье, который хотел повторить исскуство Микеланджело. И эта маска, будучи безмятежной, вдруг моргнула и уставилась на зрителя совершенно осмылсенным взглядом неземных глаз-трубок, вылезающих их ее черепа. Ирвин плохо помнил, что было дальше. Он слышал лишь чарующую музыку космоса, чувствовал, как по его лицу течет его же кровь — из носа, ушей и глаз. помнил, что все чего он хотел — это прикоснуться к существу, понять, что это новое творение Великих, найденное им! А потом была вспышка. Тень в рваном плаще оглушила его грохотом выстрела. И прекрасное существо отлетело назад, захлебываясь белой жижей, исторгая какофонию музыки и хрипов. Ирвин кричал, рванулся было к этому чуду, пытаясь защитить, но тяжелая рука оттолкнула его. Тень с алыми глазами громогласно рявкнула, (О, а Ирвин был уверен, что это был рев чудовища) после чего вонзила восточный клинок, истекающий кровью в Великого. Тот взорвался визгом и вдруг… Наступила тишина. Ирвин не запомнил больше ничего. Вроде его спас какой-то охотник, который был, по мнению ученого, настолько глух к озарению, что не понял, кто пред ним. Он никогда не простит этому зверю с Чикаге того, чего он лишил Ирвина. Наконец жизнь дала ему шанс — шанс исследовать что-то новое. Ради этого стоило расплатиться чем угодно, лишь бы прикоснуться к Знанию! Ирвин снова засел за книги. Снова пишет, рисует, пока мозг еще не вылечился. Он принимает все что дает врач, но ему все равно на то, кем его считают. Он не сумасшедший — он вдохновлен. И пусть такое чудо, упавшее с небес в сад больше не существует, он не даст пропасть этому Великому окончательно. Юноша еще всем покажет, чего он достиг в то утро… И лишь иногда, отрываясь от работы, Ирвин ловит себя на мысли, в которой он боится сам себе признаться. Мысли о том, чье лицо носила эта тварь. Очень искаженное, грубое, но тем не менее узнаваемое. Его лицо. Ирвина, члена Хора Церкви Исцеления. И лишь Идону известно, было ли это отродье первым в Ярнаме, кто достиг таких успехов в подражании…
