disease

***

Я решила не появляться в её поле зрения, пока она сама меня не позовёт. Быть удобной, покладистой, не навязываться. Я жила в ожидании, каждый шорох за дверью заставлял сердце замирать. Но вызова не было. А в отряде тем временем поднялась буря. Быстро обнаружили пропажу карты, и все, конечно же, ринулись искать виновника. Пальцы, немые и обвиняющие, были направлены на меня. Через два дня Грег, мой наивный, использованный Грег, задержал меня в гостиной после обеда. Он прижал меня к стене, его тело, крупное и напряжённое, стало неприятной клеткой. — Что за дела, Лэйн? Зачем ты удалила карту? — спросил он, пытаясь казаться суровым, но в его глазах читалась скорее раненная преданность, чем гнев. — Что удалила? Не понимаю, — ответила я, глядя куда-то мимо его плеча. Внутри всё холоденело. Игра началась. — Я рассказал тебе о нашем плане, и тут же карта удалена. Совпадение? — он злился по-настоящему теперь, прижимаясь сильнее. Его близость была чужой, грубой, нежеланной. Совсем не такой, как… — Не думал, что у профессора есть свои слуги и охрана? — парировала я, вкладывая в голос лёгкое презрение. — Я бы не стала делать этого так в открытую. Подумай головой, Грег. Он замолчал, и я увидела, как в его глазах зашевелилось сомнение. Он хотел верить мне. Хотел верить в тот образ, который я ему когда-то нарисовала. — Я расскажу Дмитрию, а он уже решит, что с тобой делать, — пригрозил он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Я не ответила. В этот момент из коридора послышались шаги. Анна. Очень вовремя. — В чём дело? — резко спросила она, окинув Грега испепеляющим взглядом. Грег, что-то пробормотав, ударил кулаком по стене рядом с моей головой и удалился, плечи его были сгорблены от злости и растерянности. — Пошли, надо рассказать об этом тёте, — Анна повернулась ко мне, её лицо было серьёзным. Я недоумённо посмотрела на неё. Зачем? Чтобы окончательно меня сдать? — Ты думаешь, ты одна на её стороне? — тихо, чтобы никто не услышал, сказала Анна. — Я, конечно, люблю Дмитрия сильнее, чем её, но я бы не хотела её смерти. От этих слов у меня перехватило дыхание. Анна? На стороне Донован? Или, по крайней мере, не против неё? Мы пошли по коридору, и моё сердце застучало быстрее, но уже по другой причине. Анна постучала и вошла в лабораторию, а я последовала за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мой взгляд сразу же приковался к тому самому столу, на краю которого я сидела… на котором она… На лице вспыхнул жар, и я потупила взгляд, стараясь не выдавать себя. Донован сидела в глубине лаборатории, склонившись над микроскопом. Её взгляд поднялся на нас, скользнул по мне, но никакой особой реакции я не увидела. Ни намёка на ту интимность, что была между нами. Только холодная собранность. — Профессор… — начала Анна, и в её голосе слышалась тревога. — Грег угрожал Лэйн. Они подозревают её. Женщина отвлеклась от препаратов, медленно сняла тонкие резиновые перчатки. Каждое её движение было выверенным, полным скрытой силы. Как же она прекрасна. Даже сейчас, в этой напряжённой ситуации, я не могла оторвать от неё взгляд. Она посмотрела на нас исподлобья, её пронзительные голубые глаза сузились. — Они ничего вам не сделают, — её голос был ровным, почти бесстрастным. — Им же нужно на кого-то скинуть вину, правильно? Затем её взгляд переключился на Анну, и тон стал твёрже, отчеканеннее. — Главное — ты не проболтайся, Анна. Дмитрий надавит на тебя, уж не сомневайся. И, возможно, будет даже манипулировать кровными связями. Но ты будешь молчать. О том, что я всё знаю, и что это дело рук Лэйн. Поняла? Её руки скрестились на груди в позе, не терпящей возражений. Власть исходила от неё волнами, смиряя и успокаивая одновременно. — Да. Конечно, — покорно ответила Анна. — Можешь идти, — бросила ей Донован. — А ты останься. Её взгляд, тяжёлый и притягательный, устремился на меня. Я замерла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. И только когда дверь за Анной захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, она изменилась. Её поза смягчилась, она медленно подошла ближе, сокращая расстояние между нами. Холодная маска профессора начала таять, и в её глазах загорелся знакомый огонь — тот самый, что сводил меня с ума. Она остановилась в шаге, её запах — дым, мелисса, химикаты — ударил мне в голову, опьяняя. — Ну давай, — тихо произнесла она, и в её голосе снова зазвучали те самые, опасные нотки. — Рассказывай, что там нашёл этот… щенок. Она остановилась так близко, что я чувствовала тепло её тела. Лабораторный халат слегка распахнулся, и я увидела знакомую белую рубашку под ним. Ту самую, что была на ней тогда. Память ударила в голову, заставив кровь прилить к щекам. — Он… он ничего не нашёл, — выдохнула я, глядя на её губы, которые сейчас казались такими мягкими, несмотря на вечную усмешку. — Только подозрения. Я всё отрицала. Сказала, что у тебя есть своя охрана, которая могла бы это сделать. Она медленно кивнула, её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих губах. — Умно, — произнесла она, и в этом одном слове прозвучало одобрение, от которого внутри всё ёкнуло. — Хотя, возможно, им нужен просто козёл отпущения. И ты идеально подходишь на эту роль. Она сделала ещё шаг вперёд. Теперь между нами не было и сантиметра. Я чувствовала её дыхание на своей коже. — Но я не позволю им тебя тронуть, — её голос стал тише, интимнее. — Не бойся. Её рука поднялась, и пальцы коснулись моей шеи, чуть ниже того места, где она оставляла следы своих укусов. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло сильнее любого захвата. — Ты справилась хорошо, — добавила она тихо, растягивая слова, и её пальцы медленно провели по коже к моему затылку, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу. Это было больше, чем я могла надеяться. Защита. Признание. Её прикосновение. Всё внутри трепетало в ответ, требуя большего. — Спасибо, — прошептала я, и голос мой дрогнул. Она улыбнулась — медленной, довольной улыбкой хищницы, которая знает, что её добыча никуда не денется. — Я не знала, что Анна на твоей стороне, — проговорила я, и в моём голосе, против воли, прозвучала крошечная, острая заноза. Это было глупо, но я не могла сдержаться. Хотелось продлить нашу встречу хотя бы на пару минут.  Женщина хмыкнула, коротко и беззвучно. — Анна — моя правая рука, — ответила она, её взгляд на мгновение стал отстранённым. — Во мне она видит какую-никакую мать. Хотя с этой ролью я справляюсь не очень… — Она иронично улыбнулась, но в уголках её глаз я увидела тень чего-то настоящего, усталого. — Правая рука? — переспросила я, и внутри всё закипело. Горячая, тёмная волна ревности поднялась из самой глубины. Хоть Анна и была её племянницей, но разве не я готова была на всё ради неё? Не я ли рисковала собой, предавала других, лишь бы заслужить её взгляд? Донован увидела моё замешательство, мою немую обиду. Её глаза сузились, и в них вспыхнул тот самый опасный, заинтересованный огонёк. Она переместила руку с шеи и взяла меня за подбородок. Её пальцы сжали его с болезненной силой, но это была та самая, желанная боль, что приносила с собой пьянящее блаженство. — Лэйн… — её голос стал низким, вкрадчивым, полным тёмной нежности. — Ты — мои глаза и уши… И… моя потребность. Болезнь. Слова «потребность» и «болезнь» прозвучали как высшая форма признания. Её глаза вспыхнули, глядя на мою реакцию. И тогда она потянула руку на себя. И вот моё лицо уже уткнулось в её шею. В ту самую кожу, что я знала лучше всего. Я знала, что надо делать. Обхватив её спину, я прижалась ещё сильнее и снова погрузилась в неё губами. Я целовала её, покусывала, впивалась в неё с той самой одержимостью, о которой она только что сказала, заставляя Донован издавать те самые, короткие, сдавленные стоны, что были для меня слаще любой музыки. В этом было всё: и наказание за ревность, и награда за неё же. Она позволяла мне это. Позволяла оставлять на себе следы, позволяла доводить себя до этого состояния. И в этот миг не было ни Анны, ни отряда, ни всего мира. Была только она — моя болезнь, моё наказание и моё единственное спасение. Я отстранилась, чтобы набрать воздуха в лёгкие. Но Донован уже отступила.  — Теперь иди. И будь осторожна. Если что-то случится… любая угроза… Сразу ко мне. Поняла? Я кивнула.  — Когда мы теперь увидимся? — вырвалось у меня, и я тут же опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Я ненавидела эту слабость в себе, эту потребность, которая заставляла меня выпрашивать крохи её внимания. Она рассмеялась. Коротко, сухо, без тени настоящей веселости. Её пальцы снова нашли мою щёку, заставив встретиться с её ледяным взглядом. — Девочка, если ты будешь по мне скучать, у нас ничего не выйдет, — её голос был острым, как скальпель, и резал безжалостно. — Будь терпеливее. Я позову. Эти слова прозвучали как приговор и как обещание одновременно. Отстранённые, полные превосходства. Она снова выстраивала дистанцию, напоминая, кто здесь держит нити. Она права. Моя ненасытность, моё отчаяние были слабостью. А слабость она не терпела. Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и отступила на шаг, давая ей пространство. Её взгляд проводил меня до двери, тяжёлый и неумолимый. «Я позову». Эти два слова стали и пыткой, и единственной надеждой. Теперь мне оставалось только ждать. Ждать и пытаться быть той, кем она хочет меня видеть — терпеливой, полезной и не требующей большего, чем она готова дать. Но у неё же внутри, в самой глубине, тлела та самая болезнь, та самая «потребность», которую она в себе признала. И она ждала своего часа. И она позвала. На следующий же день. Точнее, вечер. За мной зашёл солдат — безликий, в камуфляже — и сухо передал, что профессор ждёт меня к десяти. Всё внутри тут же встрепенулось, забилось в лихорадочном ритме. Она позвала. Не заставила ждать неделями, не испытывала моё терпение подолгу. Всего один день. Это что-то значило? Она соскучилась? Я стала собираться, дрожащими руками подбирая одежду. Я скинула повседневную форму и надела чёрное платье. Короткое, облегающее каждый изгиб так, будто его сшили прямо на мне. Ткань была прохладной и тяжёлой, обещая стать вторым слоем кожи в пылу её прикосновений. Я не стала делать сложную причёску, только распустила волосы, чтобы они чёрной волной спадали на плечи. Губы подкрасила тёмным — пусть видит следы моих поцелуев ярче.  Ровно в десять я стояла у её двери. Наша встреча должна была произойти не в лаборатории, а в её комнате. Это было иначе. Более интимно. Воздух в этом коридоре казался гуще, тишина — звенящей. Я сделала глубокий вдох, пахнущий пылью и металлом, и постучала. Слабый, почти неслышный звук, который, казалось, потерялся в громаде базы. Дверь открылась почти мгновенно, будто она стояла за ней и ждала. Моя Донован. Она стояла не в белом халате, не в строгом костюме, а в простых домашних синих штанах и свободной рубашке такого же цвета, расстёгнутой на пару пуговиц. Её серебряные волосы идеально спадали на плечи, а в руке, как всегда, дымилась самокрутка. — Входи, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. Она отступила, пропуская меня внутрь. Я переступила порог, и дверь закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком. Мы остались одни в её личном пространстве. Комната была такой же, как и она сама — функциональной, строгой, но с отголосками изысканности. Она подошла к столу и потушила сигарету. Затем медленно вернулась ко мне, её взгляд был осязаем, как прикосновение. Я чувствовала, как он скользит по линии моей спины, открытой платьем, по бёдрам, по дрожи, что я пыталась скрыть. — Не ожидала, что ты явишься в таком… снова, — её голос прозвучал прямо у моего уха. Она остановилась сзади, так близко, что я чувствовала тепло её тела. Её пальцы легли на мои плечи, обнажённые тканью платья. Я замерла, дыхание застряло в горле. Это была не просто похвала. Это было признание моей игры. — Я… хотела понравиться, — выдохнула я, и голос прозвучал предательски слабо. Она тихо рассмеялась, и звук её смеха обжёг мне кожу. — Ты всегда нравишься мне, Лэйн, — прошептала она, и её губы коснулись моего плеча. Мимолётно, почти невесомо. — Особенно когда пытаешься быть сильной. Её руки скользнули вниз, обхватив мою талию, и притянули меня к себе. Спиной к её груди. Я чувствовала каждый её изгиб, каждое дыхание. — Но сегодня, — её голос стал твёрже, — сила будет не в твоих руках. Она развернула меня к себе. Её глаза горели в полумраке комнаты. В них не было ни тени профессора, начальника базы. Там была только женщина. Та самая, что свела меня с ума. — Ты помнишь правила? — спросила она, её пальцы впились в мои бока сквозь тонкую ткань платья. Я кивнула, не в силах говорить. — Тогда покажи, как сильно ты по мне скучала, — приказала она, и в её тоне снова зазвучала та власть, перед которой я была готова на всё. И я начала. Сначала робко, потом всё смелее. Мои губы нашли её шею, руки — пряди её серебряных волос. Я была её болезнью, её одержимостью. И в эту ночь я собиралась доказать это снова. Я услышала, как её дыхание стало чуть глубже. Мои руки поднялись, запутались в её волосах. Они были такими же мягкими и прохладными, как я и представляла. Я осторожно откинула их с её лица, обнажая шею ещё больше, и продолжила свой путь губами, оставляя влажные следы по направлению к ключице. Она не двигалась, позволяя мне это. Но её молчание было красноречивее любых слов. Я чувствовала, как под моими ладонями напряглись мышцы её спины, как её пальцы чуть сильнее впились в мои бока. Это была музыка, которую я училась читать, — язык её тела, говоривший о том, что я на верном пути. — Донован… — прошептала я её имя, и оно прозвучало как молитва и как вызов одновременно. В ответ она лишь издала низкий, одобрительный выдох. Её руки медленно скользнули с моих боков на спину, ладони легли на оголённую кожу. Её прикосновение обожгло, и я невольно вздрогнула, прижимаясь к ней ещё ближе. Она наклонила голову, и её губы коснулись моего виска. — Хорошо, — прошептала она, и одно это слово стоило всех дней ожидания. Пальцы её правой руки нашли молнию на моём платье. Медленно, неотвратимо, она её спустила. Тяжёлая ткань с шёпотом соскользла с моих плеч и упала к ногам, оставив меня в одном лишь белье.  Она повела меня к кровати. Её рука на моей спине была твёрдым руководством, а платье уже лежало где-то на полу. Она уложила меня на прохладный шёлк простыней, и сама склонилась надо мной. Её распущенные волосы серебряным занавесом окружали наши лица. Я видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у её глаз. Дышала одним воздухом с ней. Её пальцы медленно скользнули по моей шее, вниз, к груди. Каждое прикосновение было выверенным, неспешным, будто она изучала новую территорию. Я зажмурилась, пытаясь сдержать дрожь, но это было бесполезно. — Открой глаза, — тихо приказала она. — Я хочу видеть. Я повиновалась. Её взгляд был прикован к моему лицу, и в нём читалось странное сочетание холодной наблюдательности и… чего-то ещё, тёмного и голодного. — Ты скучала по этому? — её пальцы провели по моему ребру, затем легли на бедро. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Глоток воздуха казался непозволительной роскошью. Она наклонилась ниже. Её губы коснулись моего плеча — нежно, почти неслышно. Потом ещё ниже. Каждое прикосновение её губ к моей коже было как обжигающий лед. Она не целовала меня в губы — эта граница всё ещё оставалась нерушимой. Но она исследовала всё остальное с методичной, почти научной тщательностью, которая сводила с ума. Я слышала собственные сдавленные стоны, но не могла их контролировать. Мои руки сжали простыни, когда её губы нашли особенно чувствительное место у меня на животе. — Донован… — вырвалось у меня, больше мольба, чем протест. Она подняла на меня взгляд, и в её глазах вспыхнула та самая опасная искра. — Тише, — прошептала она. Затем она подняла меня, усадив на край кровати. Её взгляд был тяжёлым и властным. — Расстегни её, — приказала она, и мой взгляд скользнул на её домашнюю рубашку. Пальцы дрожали, когда я принималась расстегивать пуговицы одну за другой. С каждым освобождённым участком кожи моё дыхание сбивалось. Передо мной открывалась карта, которую я мечтала изучить. Я стянула с неё рубашку, и она осталась сидеть передо мной в изящном белом бюстгальтере, который идеально поддерживал её высокую, пышную грудь. Она была совершенна. Скульптурная, холодная и недосягаемая. Она развернулась, встала и сняла с себя штаны. Я впервые увидела её ноги, её бёдра — длинные, стройные, с упругими мышцами. Не думая, повинуясь порыву, мои руки сами легли на них и сжали. Кожа была удивительно мягкой, бархатистой. Такая красивая… Но она даже не дрогнула. Не издала ни звука. Я подняла взгляд, заглянула в её глаза, ища там хоть искру отклика, хоть тень того блаженства, что испытывала сама. Но увидела лишь лёгкое, разочарованное покачивание головой. Она же не чувствует… Мысль пронзила меня острой, горькой болью. Мне стало так обидно, так невыразимо грустно от осознания, что я не могу подарить ей и капли того удовольствия, что она так щедро, хоть и жестоко, дарила мне. Моё прикосновение ничего для неё не значило. Оно было просто функцией. Частью ритуала, в котором только она была жрицей, а я — пассивным алтарём. Я убрала руки, сжав их в кулаки. Стыд и разочарование сдавили горло. Вся моя смелость, всё желание испарились, оставив после себя лишь пустоту и горечь. Она наблюдала за моей внутренней борьбой с тем же выражением холодного научного интереса, с каким изучала образцы в лаборатории. Мои руки бессильно упали на колени. — Жаль, — произнесла она наконец, и в её голосе не было ни насмешки, ни злорадства. Лишь констатация факта. — Ты так хочешь дать мне что-то взамен. Но некоторые механтзмы просто.. неисправны. Она вздохнула.  — Не стоит тратить на это силы, Лэйн, — сказала она, её тон стал практичным, почти преподавательским. — Ты не можешь изменить природу вещей. Прими это. Она повернулась и отошла к туалетному столику, оставив меня сидеть на краю кровати, раздетую и пристыжённую. Я смотрела на её спину, на идеальную линию позвоночника, и чувствовала, как внутри закипает странная смесь отчаяния и злости. Злости не на неё, а на саму себя. За эту наивную надежду, что я могу что-то ей дать.  Она налила в стакан воды и сделала глоток, глядя на мое отражение в зеркале. Наши взгляды встретились. — Это делает тебя слабее, — заметила она. — Эта твоя потребность отдавать. В нашем мире выживают те, кто умеет только брать. Она вернулась к кровати, но не ложилась. Она стояла передо мной, всё так же безупречная и недосягаемая. — Усвой этот урок, — тихо сказала она. — И, возможно, в следующий раз ты не бужешь разочарована. — Позволь мне остаться, — отчаянно попросила я, и голос мой прозвучал тихо, почти как шёпот, полный той самой унизительной надежды, против которой она только что предостерегала. Её лицо не выражало ни гнева, ни раздражения — лишь усталую, почти скучающую умудрённость. — И зачем? — спросила она, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по моей раздетой фигуре, прикованной к краю кровати, и в нём не было ни капли того голода, что был там прежде. — Чтобы всю ночь смотреть, как ты пытаешься дать мне то, чего я не могу принять? Чтобы утром проснуться ещё более опустошённой? Она подошла ближе и подняла моё платье с пола. Протянула его мне. — Нет, Лэйн, — её голос был окончательным, как приговор. — Ты уйдёшь. Привязанность — это слабость. А я… — она слегка качнула головой, — я не могу позволить себе слабостей. Даже в тебе. Она не ждала ответа. Она просто стояла и смотрела, держа моё платье, пока я с дрожащими руками не натянула его обратно на себя. Ткань казалась ледяной на разгорячённой коже. Каждое движение было прощанием. Когда я направилась к двери, её голос остановил меня ещё раз. — И Лэйн… — я обернулась. Она смотрела на меня с тем же холодным анализом. — В следующий раз, когда я позову… оставь свою жажду отдавать за дверью. Принеси мне только ту часть себя, что умеет брать. Это единственное, что я от тебя приму. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла в пустой, холодный коридор. Дверь закрылась за мной, и щелчок замка прозвучал громче любого крика. Я осталась одна. С пустотой внутри и с новым, горьким знанием: её мир был куда уже и холоднее, чем я могла представить. И чтобы оставаться в нём, мне предстояло забыть часть самой себя. Какое-то время я постояла, прислонённой к двери, впитывая в себя последние крупицы её присутствия, пока холод металла не просочился сквозь ткань платья. На глазах выступили слезы — горькие, солёные, беспомощные. Я не могу оставить этого так. Не после того, как была так близко. Не после того, как видела в её глазах нечто большее, чем просто холодный расчёт. И тогда в голову ударили её же слова, прозвучавшие в памяти с оглушительной ясностью: «Ты всегда нравишься мне, Лэйн. Особенно, когда пытаешься быть сильной». Сильной. Не навязчивой. Не отчаявшейся. Не жалкой. Сильной. Сейчас я должна была быть сильнее. Сильнее этой боли, сильнее этого унижения. Сильнее собственной навязчивой потребности отдавать. Я оттолкнулась от двери, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и выпрямила спину. Холодный воздух коридора обжёг лёгкие, но вместе с ним пришла и ясность. Я пошла в свою комнату.  Войдя, я заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Грудь вздымалась, но уже не от рыданий, а от адреналина. Я не оставлю это так. Я не позволю ей оттолкнуть меня, спрятавшись за стену собственной невозмутимости. Она видела во мне силу — и я покажу ей силу. Но не ту, что ломается о её холод, а ту, что способна этот холод принять и сделать своим оружием. Я подошла к столу, к груде бумаг с переводом Апокалипсиса. Мои пальцы сжали край столешницы. «Принеси мне только ту часть себя, что умеет брать». Мне не нужна её жалость. Мне не нужна её нежность, которую она не способна дать. Мне нужна она. Вся. И я найду способ её взять.