disease

***

Мы не виделись больше недели. Каждый из этих дней был маленькой вечностью, вырезанной из моего существа. Это было убыточно, мучительно... но необходимо. Я сама так решила. Она приглашала меня. Сначала через Анну, чей взгляд был полон немого вопроса. Потом — через безликого посыльного, который стучал в мою дверь и сухо передавал приглашение. Каждый раз, отказываясь, я чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Но я не шла. Я не отвечала. Я молчала. Я хотела заставить её жаждать. Не так, как жажду я — с этой всепоглощающей, болезненной одержимостью. Нет. Я хотела поселить в ней тихую, настойчивую пустоту. Чтобы моё отсутствие стало фоном её дней, тикающим как часовой механизм в её безупречно организованном мире. Чтобы она, разбирая отчёты или глядя в микроскоп, вдруг ловила себя на мысли, что тишина стала громче. Что не хватает чёрного платья в её комнате, сдавленного дыхания у неё за спиной, моего взгляда, прикованного к её рукам. Пусть я не смогу подарить ей полноценное наслаждение. Пусть её тело останется крепостью, которую мне не взять штурмом. Но я буду с ней так обходительна и нежна, так терпелива и внимательна, что её собственная невозмутимость станет ей в упрёк. Я стану тем, без кого слишком тихо. Без чьих прикосновений, чувственных и полных преданности, её постель покажется слишком широкой, а ночь — слишком длинной. Я научу её скучать. И тогда, может быть, впервые, ей будет достаточно всего лишь короткого поцелуя в запястье, чтобы почувствовать себя живой. Чтобы её ледяное сердце, лишённое чувств, затрепетало от простой, человеческой нежности, которую могу дать только я. И когда она наконец поймёт это, она позовёт меня не для того, чтобы брать, а для того, чтобы позволить мне давать. И в этот раз я буду готова. Я сидела за книгой в тусклом свете лампы, но слова расплывались перед глазами. Мысли были там, за дверью, в её лаборатории, в её комнате. Всё моё существо было натянуто, как струна, в ожидании. И тогда дверь отворилась. Без стука. Тихо, как это умела только она. Я знала, кто там. Сердце ударило в рёбра, застыло, а потом сорвалось в бешеной скачке. Я медленно повернулась и увидела её. Свою Донован. В дверном проёме, в домашнем черном халате, с непроницаемым лицом. Боже, как я по ней скучала. Каждый мускул в моём теле кричал, чтобы я бросилась к ней, но я осталась сидеть. Я видела лёгкую тень недовольства в уголках её губ. Но раз она сама пришла ко мне… Значит, моя тактика сработала. Значит, я была ей нужна. — Кто-то клялся мне в преданности и покорности, — сухо начала она, её голос резал тишину моей комнаты. В нём не было ни тепла, ни гнева. Лишь констатация факта, который её раздражал. Я встретила её взгляд, стараясь, чтобы мои глаза не выдавали того урагана, что бушевал внутри. — Я хочу быть нужной тебе, — ответила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но твёрдо. — А не игрушкой. Мне не нужно одно лишь удовлетворение от тебя. Она вскинула бровь. Холодные голубые глаза изучали меня с новым, острым интересом. В них мелькнуло нечто — не одобрение, нет. Скорее уважение к дерзости. Она подошла и встала позади меня. Она была так близко, что я чувствовала исходящее от неё тепло. — «Нужной», — повторила она, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус. — И какую именно потребность ты собираешься во мне удовлетворить, если отказываешься даже входить в мою комнату? В её тоне была опасная игривость. Она понимала мою игру. И, казалось, была готова в неё играть.  Я не собиралась отвечать на её вопрос. Он был ловушкой, попыткой вернуть контроль, заставить меня оправдываться. Вместо этого я закинула голову и посмотрела прямо на неё, позволив лёгкой улыбке тронуть уголки губ. — Ты скажешь, за чем пришла? — спросила я, перехватывая инициативу. На её губах мелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. Она оценила мой ход. Она медленно положила руки мне на плечи. Её прикосновение было твёрдым, весомым, заземляющим. Это был не жест ласки, а скорее утверждение присутствия. Мои ангельские руки… Я уже не могла быть счастливее в этот миг. Её руки были на мне. Она была здесь. По своей воле. — Возможно, я соскучилась по своему криптографу, — произнесла она, и её голос приобрёл лёгкую, почти шутливую окраску, которую я слышала так редко. — Твои заметки по книге… стали несколько менее помешанными. И, должна признать, менее интересными. Она сжала мои плечи, и в её голосе я услышала знакомую искру — смесь вызова и обещания. — Так что, — продолжила она, наклоняясь к моему уху, — если ты хочешь быть «нужной»… Тебе стоит вернуться к работе. И ко всему, что с ней связано. Я встала со стула, и её руки упали с моих плеч. Вопрос, который я хотела задать, горел на языке. Скажи ещё раз, что скучала. Скажи, что я тебе нужна. Но я проглотила его. Я знала, какими стальными клешнями она выдирает из себя такие слова. Одна просьба — и она снова уйдёт за свою броню. Вместо слов я сделала единственное, что могло сказать больше. Я шагнула вперёд и сомкнула руки вокруг неё. Обняла. Осторожно, как будто боялась спугнуть редкую птицу, что сама прилетела на мою ладонь. Я прижалась щекой к её груди, к дорогой ткани халата, под которой билось её сердце. Ровно. Всегда ровно. Мои руки, нежные и тёплые, начали гладить её плечи, спину. Медленные, успокаивающие круги. Я не требовала ничего. Не пыталась разжечь страсть. Я просто… держала её. Давала то, в чём, возможно, она нуждалась, но никогда не просила. Я ощутила лёгкое, почти неосязаемое расслабление мышц под моими ладонями. Потом её дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее. Её руки не двигались, но она позволила мне держать её. Это была крошечная победа. Но для меня — целая вселенная. Потому что в этой тишине, в этом доверчивом расслаблении её тела, я наконец услышала тот самый ответ, которого так жаждала. Её руки, которые лишь покорно висели вдоль тела, медленно, почти нерешительно, пришли в движение. Сначала одна, затем вторая. Они поднялись и легли на мою спину. Сначала легко, едва касаясь, будто проверяя собственную реакцию. А затем — крепче. Тепло её ладоней просочилось сквозь ткань, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в меня, прижимая ближе. Она обняла меня в ответ. Не как любовница, не со страстью, которую я так часто искала в ней. Это было иначе. Глубже. Это было похоже на капитуляцию. На молчаливое признание, что в этой тишине, в этой простоте прикосновения, есть что-то, перед чем не может устоять даже она. Её голова склонилась, и я почувствовала, как её щека коснулась моих волос. Её дыхание, тёплое и ровное, ласкало мою кожу. Вся комната, весь мир сузились до этого единственного объятия. До её рук на моей спине, до моего лица у неё на груди, до тихого, беззвучного диалога наших тел. В этом объятии было всё. Признание. Благодарность. И, возможно, та самая, крошечная искра потребности, которую я так отчаянно надеялась в ней разжечь. Я закрыла глаза, растворяясь в ней, зная, что этот миг, хрупкий и совершенный, я буду хранить в себе вечно. Как доказательство того, что даже лёд может тронуться. И что моё терпение, моя странная, упрямая нежность, в конце концов, смогли до неё достучаться. Через время она отстранилась. Её объятие ослабло, но её руки ещё скользили по моим плечам, будто не в силах полностью разорвать контакт. В её глазах, обычно таких ясных и холодных, была лёгкая дымка, отражение той же уязвимости, что она только что позволила себе проявить. Её пальцы плавно соскользли с моих плеч вниз, к запястью. Они обхватили его — не грубо, но твёрдо, с безоговорочной уверенностью. И она повела меня к кровати. Каждый шаг отзывался в висках громким стуком. Я шла за ней, покорная, опьянённая от этого молчаливого приглашения. Её пальцы на моём запястье были горячими, их прикосновение жгло кожу, обещая нечто большее, чем просто близость. Это было посвящение. Признание. Награда за всё моё терпение, за всю боль, за ту тихую, упрямую нежность, что наконец пробила её броню. Она подвела меня к краю кровати и остановилась, повернувшись ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по моим губам, и в нём снова вспыхнул тот самый, знакомый огонь. Но на этот раз в нём не было насмешки. Была лишь тёмная, безраздельная жажда. Мы сели на кровать, заворожённо смотря друг на друга. Воздух был густым, наполненным биением наших сердец. Я медленно приблизилась, и мои губы коснулись её щеки. Нежно, почти благоговейно, оставляя влажный, тёплый след. Затем я спустилась ниже, к линии её челюсти, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. Я помнила её запрет и не смела касаться её губ, но всё остальное… всё остальное было моим. Мои руки скользнули за её спину, прижимая её ближе. Мой язык провёл по коже её шеи, ощущая солёный вкус и тонкий аромат её духов. Я ласкала её губами, целовала, а затем легонько покусывала, чувствуя, как она вздрагивает. Всё ещё не отрываясь от неё, я нашла её руки, которые лежали на моей талии. Я взяла их в свои ладони. Её руки были такими… нежными. Удивительно мягкими, с тонкими пальцами и гладкой кожей. Я поняла, что ни разу не касалась их так осознанно, не изучала каждую линию. Я почувствовала, как она слегка опустила голову, чтобы посмотреть на наши сплетённые пальцы, но я не прекращала целовать её шею. Затем я укусила сильнее, вонзившись в ту самую точку, где её пульс отдавался громче всего. И из её груди вырвался стон. Глухой, сдавленный, но безошибочный. Он прозвучал как самая сладкая музыка, как подтверждение всего, чего я так жаждала. Она чувствовала. Она отзывалась. И в этом звуке была не просто страсть, а признание. Признание моей власти над её телом в этот миг. Я отстранилась, разрывая пьянящую близость, и мягко толкнула её на кровать. Она легла без сопротивления, выпрямив ноги, её серебряные волосы красиво раскинулись по подушке. Я оказалась над ней, сидя рядом, и просто не могла оторвать взгляд. Она была воплощением власти и контроля, а сейчас лежала подо мной с полуприкрытыми глазами, её грудь мерно вздымалась. Моя рука поднялась, и пальцы коснулись её щеки. Она почти мгновенно, с едва слышным вздохом, прильнула к моему прикосновению, как цветок к солнцу. Её кожа была прохладной и невероятно мягкой. — Если бы я знала, как тебе это нужно… — прошептала я, наблюдая, как дрожат её ресницы, — я бы не теряла времени… В этих словах не было упрёка. Лишь горькое, нежное прозрение. Вся её холодность, вся её неприступность — это была не просто натура. Это была крепость, возведённая отчаявшимся существом, которое само не понимало глубины своей жажды простого человеческого прикосновения. Я склонилась ниже, мои губы вновь нашли её шею, но теперь мои движения были ещё более медленными, более осознанными. Я не просто ласкала её. Я отдавала. Давала то, в чём она, сама того не сознавая, так отчаянно нуждалась. И в её расслабленном теле, в тихом, прерывистом дыхании, я читала безмолвную благодарность, которая была дороже любой страсти. Я развязала пояс её халата и медленно распахнула его. Чёрный шёлк бесшумно соскользнул с её плеч, обнажая лишь ажурное белье под ним. И бледную кожу, что сводила меня с ума. — Но теперь… я отдам тебе всё… всю себя, — я говорила это между поцелуями, которые оставляла на её ключицах, на трепещущей коже над кружевным бюстгальтером, на мягком изгибе талии. Каждое прикосновение губ было клятвой. — Потому что я твоя, Донован. Я чувствовала, как её тело отзывается — не резкими движениями, а глубокой, покорной дрожью, которая была красноречивее любых слов. — И ради тебя… — мой шёпот сливался со звуком её учащённого дыхания, — твоих закрытых глаз… и этих тихих выдохов… я сделаю всё. Мои пальцы скользнули по её бокам, ощущая под ладонями тонкое кружево и тёплую кожу. Я не торопилась. В этом не было жадности, только щедрость. — И я буду ждать… — поцелуй в основание шеи, — пока ты не будешь доверять мне полностью. Сколько потребуется… Я готова была посвятить этому всю жизнь — медленному завоеванию её души через тело, которое, наконец, начало ей подчиняться. Чтобы однажды эти ледяные глаза открылись и увидели в моём отражении не одержимость, а ту самую опору, в которой она так отчаянно, молча, нуждалась. Её руки, до этого лежавшие неподвижно, вдруг поднялись и впились в мои волосы. Нежно, но с отчаянной силой, прижимая меня к себе. — Лэйн… — моё имя сорвалось с её губ хриплым шёпотом, в котором не было и тени былой холодности. Это был стон, мольба, признание. И больше она ничего не сказала. Её тело стало моим ответом. Оно выгнулось навстречу моим губам, её пальцы задрожали в моих волосах. В этом молчаливом отклике заключалась целая исповедь. Исповедь о том, как ей не хватало этого. Как она, сама того не осознавая, жаждала этой нежности, этой преданности, этой готовности отдать всё без остатка. Она позволила себе быть уязвимой. Позволила мне видеть, как её защита рушилась, оставляя лишь дрожь и тихие, прерывистые вздохи. И в этом был её главный дар мне. Доверие, выстраданное и вымоленное. — Снимай. Сейчас же, — её шёпот обжёг кожу, в нём слышалась давно забытая ею самой нетерпеливая дрожь. Я повиновалась. Мои пальцы скользнули к застёжке на её спине. Она слегка выгнулась, помогая мне, и вот кружево расстегнулось. Я стянула его с неё, и оно беззвучно упало на простыни. Передо мной открылась её грудь. Совершенная, высокая, с уже набухшими от желания сосками. Я замерла на мгновение, заворожённая зрелищем. Одной рукой я коснулась её, осторожно сжимая упругую плоть, ощущая, как под моими пальцами наконец-то зачастило её сердце. Другую грудь я поцеловала. Сначала нежно, почти благоговейно, а затем мой язык влажно и робко коснулся её. Я облизывала её, проводя круги, чувствуя, как она замирает, а её дыхание срывалось. Она прерывисто выдохнула, и этот звук заставил меня возбудиться с новой, дикой силой. Дрожь пробежала по всему моему телу. Мои губы наконец обхватили её сосок, и я услышала её стон. Долгий, протяжный, вырывавшийся из самой глубины. Тогда я повторила это снова, то лаская одну грудь, то переходя к другой, ощущая, как её руки впивались в мои плечи, в мои волосы, прижимая меня к себе ещё сильнее. — Ты невероятная… Волшебная… — выдохнула я, и слова потонули в бархатной темноте, смешиваясь с её стонами. Мои губы вновь вернулись к её шее, к тому месту, где начался этот обряд, оставляя последний, влажный поцелуй. Я замерла, вся в ожидании, прислушиваясь к её прерывистому дыханию, чувствуя, как бьётся её сердце под моей ладонью. Я ждала. Ждала её дальнейших указаний, её прикосновений, её слова. Готовая на всё, что она пожелает. — Лэйн, моя девочка... — её шёпот, хриплый и непривычно нежный, пронизал меня до самых костей. Я замерла, подняла взгляд, всё ещё полный восхищения и того самого, нескрываемого обожания, которое она когда-то назвала болезнью. Она открыла глаза. В них не было ни льда, ни расчёта. Только усталая, беззащитная глубина, в которой тонула моя душа. Её рука, чуть дрожа, потянулась ко мне. Не чтобы оттолкнуть или притянуть для новой ласки. Она просто коснулась моей щеки, и я, покорная, легла рядом, прижимаясь к ней всем телом. Она перевернулась на бок, и её губы коснулись моих волос. Моё сердце замерло, боясь спугнуть эту хрупкую, невозможную реальность. Мы лежали, раскалённые в темноте, и я чувствовала, как её дыхание выравнивалось, становилось глубоким и ровным. Её рука лежала на моей талии, тяжёлая и тёплая. Я не смела пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий мир, который мы создали. Она не спала. Я чувствовала, как бодрствовало её сознание, даже когда тело расслаблялось. Её пальцы слегка шевелились на моей коже, будто продолжая незримый разговор. — Ты слишком много думаешь, — тихо сказала я, не открывая глаз. Она не ответила сразу. Потом послышался лёгкий, почти неуловимый вздох. — Это моя работа, — её голос был приглушён, лишён привычной стали. — Думать за всех. — Не сейчас, Донован, — прошептала я, прижимаясь ближе. — Расслабься, прошу тебя. Её рука сжала меня чуть сильнее. Это был её единственный ответ. Но для меня он значил больше любых слов. Она позволяла себе просто быть. Со мной. В этой тишине. Я чувствовала, как под моей щекой медленно билось её сердце. Его ритм укачивал меня, смывая остатки напряжения. И в этом покое, в этом доверии, которое она мне дарила, я находила новую силу. Сильнее любой страсти, острее любой боли. Я нашла её слабость. И эта слабость — я. Она поднялась. Резко, словно спохватившись. И я, как её тень, встала за ней. Она сидела на краю кровати ко мне спиной, её позвоночник был прямой, жёсткой линией. Рукой, без суеты, она нашла на простыне бюстгальтер и надела его. Затем завязала пояс халата, и шёлк с шелестом скользнул, скрывая кожу, которую я только что целовала. Мысли победили. Она повернулась ко мне, и я автоматически встала с кровати, чувствуя себя ребёнком, застигнутым за шалостью. Мои руки, робкие, вопросительные, сами потянулись к ней и опустились на её предплечья. Я заглянула в её глаза, пытаясь найти в них хоть отсвет того, что было минуту назад. Но там уже была стена. Прозрачная, но незыблемая. Лёд, снова нарастающий в голубой глубине. — Дай мне время. И.. спасибо, — тихо сказала она. Слово «спасибо» прозвучало как прощание. Как печать на двери, которая только что была приоткрыта. Она не ждала ответа. Развернулась и ушла. Я не пыталась её задержать. Не произнесла ни слова. Я просто стояла и смотрела, как дверь за ней закрылась, унося с собой тепло её тела и призрак её уязвимости. Потом я легла в кровать. Туда, где только что лежала она. Простыни хранили её запах — дым, мелисса и что-то неуловимо личное. Я вдыхала его, зарываясь лицом в подушку и закрыла глаза. И с мыслями о моей Донован, о её сломленной гордости и подаренной мне на мгновение слабости, я провалилась в сон. Сон, в котором её лёд всё ещё таял под моими губами.

***

(От третьего лица) Профессор Донован вышла из комнаты Лэйн, и её шаги по холодному бетону коридора отдавались эхом в оглушительной тишине. Она шла, не видя ничего вокруг, сжав кулаки в карманах халата, но её осанка, обычно безупречно прямая, была слегка сломлена. Она понимала. Понимала с кристальной, безжалостной ясностью. Она сдалась. Полностью. Безоговорочно. И самое ужасное было в том, что ей это было нужно. Нужно так, как она не позволяла себе нуждаться ни в чём и ни в ком с тех пор, как мир рухнул. Лэйн не просто вломилась в её жизнь. Она прокралась, как вор, подкупив стражей её одиночества своей странной, противоречивой натурой. Её покорность, граничащая с дерзостью, её упрямая нежность, её готовность принять все её острые углы и ледяные просторы — всё это сложилось в портрет человека, перед которым её собственная броня оказалась бесполезной. Она вошла в свою лабораторию, щёлкнула замком и прислонилась к двери, закрыв глаза. Дрожащей рукой она достала самокрутку, закурила, глубоко затянувшись. Дым, горький и знакомый, наполнил лёгкие, но не принёс обычного успокоения. Она зашла слишком далеко. Она знала, что это произойдёт, с того самого момента, как позволила Лэйн поцеловать её в палате. Но «тогда» было абстрактным будущим. Теперь это будущее наступило. И наступило стремительнее, чем она рассчитывала. И самое пугающее было не в её собственном падении, а в том, что Лэйн… приняла её. Не пыталась переделать, не требовала невозможного. Она приняла её чёрствую, эмоционально ущербную сущность и нашла в этом какую-то свою, извращённую красоту. Профессор открыла глаза и посмотрела в темноту. Теперь всё висело на волоске. Всё зависело от того, как Лэйн распорядится этой новой, колоссальной властью над ней. Самое страшное оружие — знание слабости противника. И теперь Лэйн им обладала. Главное, чтобы с этим знанием она не ударила по больному, — пронеслось в голове с острой, почти физической тоской. Это было бы самое ужасное. Но просчитать этот риск было невозможно. Не было алгоритма, который мог бы предсказать преданность или предательство. Оставалось только одно. Либо верить. Либо нет. А вера была самой опасной авантюрой в её и без того опасной жизни. Она сделала последнюю затяжку и раздавила окурок. Приговор был вынесен. Оставалось ждать, казнят её или помилуют.

***

Утро началось с обманчивого спокойствия. Я проснулась от привычного гула вентиляции, потянулась на узкой кровати, и на мгновение меня окутало тёплое послевкусие вчерашней ночи. Запах её духов на моей коже почти выцвел, но воспоминание о её уязвимости было свежим и острым. С легкой улыбкой я накинула халат и вышла в коридор, направляясь к общей уанной. Воздух в коридоре был прохладным и спёртым. Я прошла всего несколько шагов, погружённая в свои мысли, как вдруг тень отделилась от стены. Я даже не успела понять, что происходит, как сильная, грубая ладонь сдавила мне рот, заглушив любой звук. Другая рука обхватила меня сзади, прижимая так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я инстинктивно забилась, попыталась укусить, лягнуться, но мои движения были скованы, а сила — ничтожна против мужской хватки. Меня потащили вглубь базы, туда, где коридоры становились уже, а воздух — холоднее и влажнее. В подвал. Сердце бешено колотилось, когда меня втолкнули в знакомое помещение — ту самую темницу, что Донован использовала для доставляющих большие неудобства провинившихся. Но это же не мог быть её приказ? Меня швырнули на бетонный пол. Удар о холодную поверхность отозвался болью в плече. Прежде чем я смогла вскочить, с оглушительным лязгом захлопнулась тяжёлая железная решётка. Ключ повернулся в замке с ужасающей окончательностью. Затем грубые руки впихнули в мой рот горький, пахнущий пылью кляп, затянув ремни так туго, что в уголках глаз скопились слёзы.