cœur sans fond.

Возвращение Уилла к сознанию было медленным, мучительным восхождением из глубокой и безсновиденьческой пустоты. Его тело чувствовалось тяжёлым, каждое нервное окончание горело тупой, пульсирующей болью. Ему было холодно, но задевал не пронизывающий холод океанских глубин. Это был влажный, окружающий холод. Он открыл глаза. Уилл лежал на мягком ложе из того, что выглядело как гигантская светящаяся водоросль, её нежное сине-зелёное свечение было единственным источником света. Он находился в пещере, непохожей ни на одну из виденных им ранее. Стены были покрыты кристаллами, преломлявшими свет водорослей в тысячи переливающихся радуг. Странные светящиеся грибы росли гроздьями, а воздух был густ от запаха соли, озона и чего-то сладкого, как ночной жасмин. За годы работы морским биологом он исходил десятки гротов и тоннелей, но эта казалась творением не природы, а какого-то подводного сновидца. И, как всегда бывало с его художественным умом, эта красота почти заставила его забыть о тянущемся страхе, холодным узлом засевшем внизу живота. И он дышал. Под водой. Его охватила паника. Он резко сел, руки полетели к горлу. Жабр не было. Тем не менее, он втягивал воду в лёгкие и выдыхал её так же легко, как воздух. Это чувствовалось... естественно. Вода была насыщенной, полной кислорода, который его тело каким-то образом усваивало. «Ты в безопасности». Голос был низким, мелодичным и, казалось, резонировал не в ушах, а прямо в его сознании. Уилл дёрнулся, отползая назад по водорослевому ложу. Та сирена с места крушения был тут, паря у входа в грот. Его биолюминесценция теперь была мягче, приглушённей. Вблизи Уилл мог разглядеть детали, которые упустил раньше: шесть бледных жаберных щелей на его шее, острые скулы, тёмные, притягивающие глаза, которые больше не светились, а были глубокими, задушевными карими. В их бездонной, затягивающей темноте можно было утонуть с одной лишь мыслью — и Уилл не хотел давать себе возможность думать о ней — и не захотеть всплывать. Он был прекрасен так, что это было совершенно ужасающе. «Что... что ты со мной сделал?» — собственный голос Уилла прозвучал странно незнакомо, расходясь вибрацией по воде. «Ты умирал, — ответила сирена, словно говорила о чём-то само собой разумеющемся. Мысль сирены коснулась его сознания, ровная и холодная, как гладь озера. В ней не было ни ужаса, ни удивления — лишь простая констатация. И его ответ был логичным и абсолютно нормальным. И от этого он казался совершенно бессмысленным, ничего не объясняя и не меняя. — Человеческий способ дышать... здесь не работает. Я поделился с тобой своим дыханием. Это... изменило тебя. На время». «Изменило?.. — его собственный голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Уилл пытался собрать рассыпающиеся мысли, понять, что имеет в виду сирена, но боль в висках тупила сознание, превращая его слова в бессмысленный шум. — Изменило как?» «Твоё тело теперь знает, как дышать водой, — сказала сирена, его бездонные глаза, казалось, видели сам процесс трансформации изнутри. Он не прикасался к Уиллу, лишь слегка поводил рукой, и вода вокруг них послушно текла вдоль контуров тела человека, как живая, проверяя и подтверждая его слова. — Это продлится, пока ты будешь рядом со мной». Он сомкнул ладони, и Уилл почувствовал, как тихий резонанс отозвался в его собственной груди. — Наши энергии... связаны. Слова повисли в солёном воздухе, переливаясь, как пузыри воздуха перед погружением. Уилл уставился на незнакомца, и мир на мгновение перевернулся: привычная логика морского биолога, вся его наука о жабрах и плавниках, рассыпалась в прах перед этим тихим откровением. Вместо страха его охватило странное, почти болезненное озарение — будто он всю жизнь носил в себе спящую пустоту, а теперь внезапно ощутил её форму. И сквозь этот рой противоречивых чувств, сквозь онемение и рождающееся изумление, прорвался единственный, ищущий объяснения вопрос: «Кто ты?» Русал подплыл ближе, его движения были плавными и бесшумными. Он остановился в нескольких футах, его мощный хвост мягко взбаламучивал воду. «Майк». Имя прозвучало так же непривычно, как вкус воздуха под водой. Уилл уставился на него, губы беззвучно дрогнули, вырисовывая немой вопрос, лишённый смысла и формы. Он пытался ухватиться за это слово, понять, что оно значит здесь и сейчас, но тяжёлая, свинцовая голова отказывалась служить, превращая попытки мыслить в движение сквозь густой, вязкий туман. «Моё имя — Майк», — повторило создание. Он склонил голову, изучая Уилла с любопытством, отражавшим его собственное. «А ты — Уилл Байерс. Я наблюдал за тобой. Из глубин. Твой аппарат... он часто приходит в эти места». «Ты наблюдал за мной?» — и по спине Уилла пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Не была знакомой дрожью от пронизывающего влажного холода пещеры. Это было иное — тонкое, живое электричество, сковывающее мышцы и заставляющее сердце биться чаще. Оно поднималось изнутри, из самой глубины его существа, рождаясь на стыке леденящего ужаса от осознания, что за ним все это время следили, и странного, трепетного волнения от этого внимания. Это было чувство полной обнаженности, когда кажется, что кто-то не просто видит тебя в моменте, а читает всю твою жизнь, как открытую книгу, и от этой незримой, пронзительной связи по коже бежали мурашки. «Ты другой, — просто сказал Майк. — Ты смотришь в глубину не со страхом или жадностью, а с изумлением. Ты рисуешь здешнюю жизнь. Ты видишь её душу». Он мягко указал на небольшой плоский камень рядом с водорослевым ложем. Там лежал водонепроницаемый альбом Уилла, который, должно быть, чудом спасли из батискафа. Он был открыт на странице, где Уилл с почти научной точностью и в то же время с благоговейным трепетом вывел биолюминесцентного осьминога — не просто как биологический образец, а как танцующее в темноте существо, чьи щупальца сплетались в таинственный узор. Дыхание Уилла прервалось, застряв где-то в горле. Это создание, этот Майк... Он не просто спас ему жизнь, вытащив из железной ловушки батискафа. Он спас самую её суть. Он увидел и назвал то, что Уилл всегда носил глубоко внутри, — ту тихую, жадную до красоты вселенную, которую он никому не мог показать. И в этом безмолвном понимании, лежащем между ними, было больше близости, чем в любых словах. «Зачем ты привёл меня сюда?» — спросил Уилл, его голос был едва слышным шёпотом в воде. Взгляд Майка был напряжённым, непоколебимым. «Я не мог позволить тебе умереть. В тот миг, когда я почувствовал, как твоя жизнь угасает... что-то во мне знало, что я не могу этого допустить». Он замолчал, и в этой паузе повисло нечто большее, чем просто тишина. Его взгляд, тяжёлый и сосредоточенный, медленно скользил по чертам лица Уилла, словно желая прочитать по ним историю боли и усталости, и в нём не было жалости — лишь понимание. «Ты ранен, — тихо констатировал он, и это прозвучало как окончательный приговор. — Тебе нужно отдохнуть». Как по команде, новая волна боли исходила из ноги Уилла. Он посмотрел вниз и увидел глубокую, уродливую рану на бедре, теперь очищенную и покрытую припаркой из странного светящегося мха. Майк последовал за его взглядом. «Целебный мох вытянет яд и ускорит заживление. Спи теперь, Уилл Байерс. Я буду охранять твой сон». Приказ был мягким, но твёрдым. Истощение, как физическое, так и эмоциональное, накатило на Уилла. Он откинулся на мягкие водоросли, нежный пульс их света был колыбельной. Когда его глаза закрылись, последнее, что он увидел, был Майк, безмолвный, светящийся страж в проёме грота, его присутствие — странный и утешительный якорь в этом невозможном новом мире.