Судьба, цветущая сквозь время

Хёнджин вошел в темницу и замер. Феликс встретил его очередной шуткой, но на этот раз голос его звучал приглушенно, а слова были слегка заплетающимися. И в полумраке Хёнджин разглядел свежий сине-багровый кровоподтек на его скуле и разбитую губу. — ...так что, если ваш повар не может отличить рис от проса, может, ему стоит сменить профессию? — закончил Феликс свой саркастический монолог. Он попытался ухмыльнуться, но тут же поморщился от боли. Хёнджин медленно подошел ближе, его взгляд скользнул по лицу пленника, затем опустился на его руки в оковах. На костяшках пальцев тоже были ссадины. — Стражники? — спросил он коротко. В его голосе не было ни сочувствия, ни гнева. Лишь констатация факта. Феликс фыркнул, и это движение снова вызвало у него гримасу боли. — А что, у вас тут только императоры имеют право бить пленников? — он дернул цепями. — Извините, не знал. В следующий раз попрошу их составить вам компанию. Но на этот раз его дерзость прозвучала иначе. Сквозь привычный сарказм пробивалась усталость. Горечь. Хёнджин видел это. Он видел, как дрожат руки Феликса, и как он старается держать спину прямо, несмотря на явную боль. — Они исполняют свой долг, — холодно заметил Хёнджин. — Ты не должен был провоцировать их. — О, простите, Ваше Величество! — Феликс с фальшивым раскаянием склонил голову. — Я забыл, что должен покорно стоять на коленях и молить о пощаде. В следующий раз, когда ко мне в клетку войдут с кулаками, я обязательно спою им хвалебную песнь. Хёнджин смотрел на него. На этот раз его молчание было долгим. Он видел не просто дерзкого пленника. Он видел человека, который предпочитал заплатить болью за право остаться собой. И в этом было что-то... восхитительное. И одновременно раздражающее. — Твой язык принесет тебе еще больше неприятностей, — наконец произнес он. — А тишина уже принесла мне это, — Феликс кивнул на свои синяки. — Так что, может, хоть получу от этого какое-то удовольствие. Хёнджин развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Но в тот вечер он вызвал к себе начальника тюремной стражи. — Пленник в подвальной камере, — сказал он. — Если я еще раз увижу на нем свежие побои, виновные проведут в соседней камере столько же времени, сколько и он. Понятно? Стражник побледнел и кивнул. Хёнджин остался один. Он не знал, зачем это сделал. Возможно, просто чтобы сохранить свой «экспонат» в целости. Возможно, по другой причине, которую он сам не был готов признать. Но мысль о том, что кто-то другой может ломать то, что принадлежало ему, была невыносимой. Даже если это «что-то» было всего лишь дерзким пленником с золотыми глазами. Дверь темницы открылась без привычного для Феликса стука. Он не поднял головы, не произнес насмешливого приветствия. Он просто сидел, прислонившись к стене, его дыхание было поверхностным и осторожным. Каждый вдох отдавался огненной болью в груди. Хёнджин замер на пороге. Тишина встретила его громче любых дерзостей. Он привык к буре, к насмешкам, к вызову. Эта тишина была неестественной. Тревожной. — Что, снова дуешься, звездочка? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он сделал шаг внутрь. — Или твой острый язык наконец прилип к нёбу? Феликс медленно поднял на него взгляд. Глаза его были тусклыми, без привычного огня. Он что-то пробормотал, но слова были неразборчивы. — Что? — Хёнджин приблизился, наклонился. — Говори четче. И тогда Феликс, собрав остатки сил, резко выплюнул ему в лицо мутную, красноватую жидкость. Это была не просто вода. Это была вода, смешанная с кровью, которую он набрал в рот заранее, ожидая этого визита. Теплая, липкая влага попала Хёнджину на щеку и на дорогой шелк его ханбока. В глазах императора вспыхнула ярость. Он рывком схватил Феликса за горло, прижал к стене. — Я... убью... тебя... — прошипел он, сжимая пальцы. Феликс не сопротивлялся. Он лишь слабо дернулся, и из его горла вырвался сдавленный, животный стон. Хёнджин, все еще в ярости, инстинктивно надавил другой рукой ему на живот, пытаясь вызвать боль. Звук, который издал Феликс, был не криком, а хриплым, захлебывающимся воем. Его тело обмякло, глаза закатились. Шок пронзил ярость Хёнджина как лезвие. Он разжал пальцы на его горле и отдернул руку от живота. Что-то было не так. Слишком не так. Его взгляд упал на свою ладонь, а затем на бледное лицо Феликса. Он резко, почти грубо, задрал рубашку пленника. И застыл. Грудь и живот Феликса были одним огромным, багрово-синим кровоподтеком. Кожа была раздута, неестественно тугая на ощупь. Это было не просто избиение. Это было целенаправленное, жестокое истязание. Из уголка рта Феликса тонкой струйкой потекла алая кровь. Его губы шевельнулись. — ...убей... уже... — прошептал он, и в его глазах не было ни дерзости, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая боль и просьба о конце. Хёнджин отшатнулся, словно обжегшись. Его собственное дыхание перехватило. Он действовал на автомате. Его пальцы дрожали, когда он достал ключ и отстегнул цепи, державшие Феликса у стены. Тот безвольно рухнул на пол. — ЛЕКАРЯ! — его крик, полный несвойственной ему паники, вырвался из груди и понесся по каменным коридорам. — СРОЧНО ЛЕКАРЯ К НЕМУ! Он упал на колени рядом с бездыханным телом, его руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться. Шелк его одежды был испачкан кровью и водой. А в ушах стоял тот самый хриплый, предсмертный стон. И впервые за долгие годы Хёнджин почувствовал не гнев, а нечто иное. Нечто похожее на леденящий душу ужас.

***

Следующие несколько часов стали для Хёнджина сплошным кошмаром. Лекарь, старый и видавший виды мужчина, склонился над телом Феликса в той же темнице, куда по приказу императора принесли носилки. Воздух гудел от тихих, отрывистых команд и запаха лечебных трав, смешанного с железным запахом крови. — Сломанные ребра, — бормотал лекарь, его опытные пальцы осторожно ощупывали тело. — Ушиб легкого, возможно, повреждена селезенка... Кто это сделал? Это же... Он не договорил, встретившись взглядом с Хёнджином. Император стоял в стороне, его лицо было бледным и неподвижным, как маска. Но в глазах бушевала буря — ярость, направленная теперь не на Феликса, а на неизвестных виновников и на самого себя. — Спаси его, — прозвучал приказ, тихий, но не терпящий возражений. — Любой ценой. Пока лекарь работал, Хёнджин отдал еще один приказ, на этот раз — начальнику своей личной стражи, человеку, чья преданность не вызывала сомнений. — Найди тех, кто это сделал, — его голос был низким и смертельно опасным. — Всех. И доставь их в подземелья. Живыми. Когда Феликса, уже перевязанного и все еще без сознания, перенесли в отдельную, просторную и хорошо охраняемую комнату в одном из дальних крыльев дворца, Хёнджин остался наедине с лекарем. — Он выживет? — спросил он, глядя на бледное, искаженное болью лицо Феликса. — Пятьдесят на пятьдесят, Ваше Величество, — честно ответил лекарь. — Тело молодое и сильное, но травмы... серьезные. Теперь все зависит от его воли к жизни и... — он запнулся, — ...и от того, не случится ли заражения. Хёнджин кивнул и отпустил его. Он подошел к ложу и сел рядом, не в силах оторвать взгляд от лица, которое так часто искажалось насмешкой, а теперь было безжизненным и восковым. Он вспомнил свою руку, сжатую на его горле. Свой приказ «наказать как следует». Свою слепую ярость, которая мешала ему разглядеть правду. Это он довел его до этого. Своим безразличием. Своей игрой. Он позволил другим сломать то, что считал своей собственностью. И теперь, глядя на хрупкое тело, боровшееся за жизнь, он понимал — это было нечто большее, чем собственность. Он провел рукой по лицу, чувствуя тяжелую, давящую усталость. За стенами этой комнаты его ждали дела империи, интриги, власть. Но здесь, у этой постели, был единственный вопрос, который имел значение сейчас. Он взял холодную, безжизненную руку Феликса в свою. — Держись, — прошептал он, и это было похоже на молитву. — Я ещё не закончил с тобой.