Полюби Меня

Он шёл по затемнённому коридору, неся поднос с чистыми бокалами. Мысли его были далеко, в том танце, в том почти-поцелуе, в том стыдном облегчении в своей комнате. Он не видел, как из-за поворота вылетела тень. Удар был стремительным и сильным. Эн отлетел на спину, ударившись затылком о паркет. Поднос выскользнул из рук, но каким-то чудом бокалы, звякнув, лишь покатились по полу, ни один не разбился. В ушах гудело, а на груди, придавливая его к полу, лежала Джей. Она тяжело дышала, её серебристые хвостики растрепались и касались его лица. Она не извинилась, не попыталась встать. Она просто смотрела на него сверху вниз в полумраке коридора, её глаза были широко раскрыты, но не от гнева, а от чего-то другого — может, страха, может, адреналина. И тут он почувствовал это. Позорный, мгновенный прилив крови, который он не мог контролировать. Его тело, ещё не остывшее от недавних фантазий, предало его с потрясающей скоростью. Возбуждение, твёрдое и настойчивое, упиралось ей между ног. «Всё, — пронеслось в его голове с леденящей ясностью. — Сейчас она меня прибьёт. Сейчас она встанет и начнёт бить ногами. Я так и умру, ни разу её не трахнув. Идиот. Конченный идиот». Он замер, ожидая удара, оскорблений, плевка. Но ничего не происходило. Джей не двигалась. Она просто смотрела. Её дыхание выравнивалось, но она не отводила взгляд. И тогда он почувствовал нечто ещё — лёгкое, едва заметное движение её бёдер. Не попытку слезть, а скорее... приспособление, лёгкое покачивание, будто она ощупывала этот упор. Это было дразняще, невыносимо и до одури возбуждающе. Она чувствовала. Чёрт, она не могла не чувствовать. Но на её лице не было ни отвращения, ни гнева. Было лишь странное, заворожённое любопытство. — Джей... — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Что случилось? Почему ты... так бежала? Она не ответила. Вместо этого она медленно, будто гипнотизируя его, перевела взгляд с его глаз на его губы, а потом снова подняла его на глаза. Её пальцы, упёршиеся в его грудь, слегка сжали ткань рубашки. Она снова слегка двинула бёдрами, на этот раз чуть более осознанно, и тихий, непроизвольный стон вырвался из его губ. Он зажмурился, пытаясь взять себя в руки, но это было бесполезно. Его тело горело. — Ты... — наконец прошептала она, и в её голосе не было привычной ярости. Он был низким, тихим, почти задумчивым. — Ты всегда такой... готовый, идиот? Он открыл глаза. Она смотрела на него с каким-то новым, незнакомым выражением. Не с ненавистью. С... оценкой? С пониманием своей власти? Она не дала ему ответить. Снова это едва уловимое, пружинящее движение бёдрами, заставляющее его вздохнуть резче. — Молчи, — приказала она шёпотом, и в этом был отзвук её обычного командного тона, но сейчас он звучал иначе — интимно, опасно. — Просто... молчи. И она продолжала смотреть, а он лежал, пригвождённый к полу её весом, её взглядом и своим собственным предательским телом, понимая, что все правила их игры только что изменились. И он понятия не имел, что будет дальше. Он лежал, не в силах пошевелиться, пригвожденный ее весом, взглядом и своим собственным предательским телом. Стыд и желание вели яростную войну у него внутри, но желание побеждало — пульсирующее, оглушительное. — Ну что, щенок? — ее голос был низким, насмешливым, но без привычной яда. Она слегка покачала бедрами, намеренно усиливая трение. — Тебе нравится, когда на тебе вот так сидят? Он не нашел в себе сил ответить. Вместо этого его руки, будто сами по себе, поднялись и легли на ее бедра поверх тонкой ткани платья. Он не сжимал, не пытался руководить, просто касался, ощущая под пальцами упругий изгиб и то, как она двигается. Джей усмехнулась — коротко, тихо, почти по-кошачьи. — Ага... Руки уже распускаешь, — она не убрала его ладони. Наоборот, она продолжила свои медленные, покачивающие движения, заставляя ткань ее платья и его брюк шелестеть в такт. — А в голове-то что сейчас? Какие грязные мыслишки в этой пустой головенке? — Джей... — его голос сорвался. — Прекрати... — А что прекращать? — она наклонилась чуть ближе, ее дыхание коснулось его губ. — Ты же сам этого хочешь. Весь твой стоячий друг тут кричит об этом. Идиотский, неконтролируемый кусок мяса. Она снова двинула бедрами, уже наглее, откровеннее, и он невольно выдохнул ее имя, закрыв глаза. — Открывай глаза, — резко приказала она. — Я сказала, смотри на меня. Он послушался. Ее лицо было так близко. Он видел каждую ресницу, легкую искорку насмешки в серебристых глазах и что-то еще... азарт? Ей нравилась эта власть. Нравилось, что он полностью в ее власти. — Представляю, что ты там себе нафантазировал, — продолжала она, ее слова были грубыми, но тон... тон был соблазнительным. — Как прижимаешь меня к стене в кладовой? Как затыкаешь мне рот, чтобы я не орала? Как трахаешь, пока я не перестану тебя ненавидеть? Он сглотнул. Его пальцы непроизвольно сжали ее бедра. Она была права. Каждое слово было правдой. — Молчишь? — она ухмыльнулась. — Ну конечно. Ты же хороший мальчик. Послушный щенок. Даже когда у него член каменный, он боится гавкнуть без разрешения. Она внезапно перестала двигаться, застыв над ним. Ее взгляд стал тяжелым и изучающим. — Знаешь что? Может, я просто дам тебе это. Прямо здесь. На этом холодном полу. Потом встану, отряхнусь и пойду как ни в чем не бывало. А ты так и останешься тут лежать со своим стыдом и пустыми бокалами. Устраивает? Он знал, что это ловушка. Она играла с ним, как кошка с мышью. Потом она уйдет, а он останется с этим унижением. Но ее слова, ее голос, ее тепло, давившее на него, сводили с ума. — Да... — прошептал он, презирая себя за эту слабость. — Черт возьми, да... устраивает. Ее брови поползли вверх от удивления, а в глазах вспыхнуло что-то дикое и торжествующее. Она медленно провела пальцем по его скуле, по тому самому синяку, что она ему поставила. — Какой же ты жалкий, — выдохнула она почти с нежностью. И снова начала двигать бедрами, уже с новой, обещающей силой. Резкие, отмеренные шаги каблуков по паркету прозвучали как выстрел. Джей застыла на мгновение, её лицо исказила гримаса ярости и разочарования. Затем она с силой оттолкнулась от него, вскочила на ноги, отряхнула платье с таким видом, будто на неё попала грязь, и, не оглядываясь, скрылась в противоположном конце коридора. Эн, оглушённый и с разрывающимся от напряжения телом, едва успел вскочить, потянуть на себе брюки и схватить поднос, безнадёжно пытаясь прикрыть свою очевидную, постыдную выпуклость. Из полумрака появилась Луиза Эллиот. Её чёрное платье было безупречно, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Эну, по подносу, а затем опустился на бокалы, аккуратно лежавшие на дорогом персидском ковре. — Мистер Эн, — её голос был тихим и острым, как лезвие бритвы. — Объясните мне, каким образом предметы сервировки оказываются на полу? Или в этом особняке теперь принято подавать шампанское с ворсом? — Миссис Эллиот, я... я споткнулся, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. Его тело всё ещё горело от прикосновений Джей, а разум отказывался работать. — «Споткнулся», — она повторила с ледяным презрением. — Кажется, это ваше любимое оправдание. К счастью для вас, хрусталь цел. Но моё терпение — не безгранично. Соберите это безобразие и немедленно займитесь своими прямыми обязанностями. Гости начнут прибывать менее чем через час. Я ожидаю безупречной работы. Вы поняли? — Да, миссис Эллиот. Всё будет сделано. Он не смотрел ей в глаза, боясь, что она увидит в них не стыд за упавшие бокалы, а дикое, животное возбуждение. Он ждал, пока звук её шагов не затих, а затем, сгорбившись, чтобы скрыть свою проблему, быстро собрал бокалы и почти бегом бросился к своей комнате. Дверь захлопнулась. Он прислонился к ней, тяжело дыша. В паху всё ещё стоял колом, пульсируя воспоминаниями о её бёдрах, её дыхании, её словах: «Может, я просто дам тебе это. Прямо здесь.» — Ах ты, сука... — прошипел он, срывая с себя пиджак. — Ты чёртова, безумная сука! Он рухнул на кровать, в ярости и отчаянии расстёгивая ширинку. Его рука снова потянулась к своему возбуждённому члену, будто пытаясь вырвать из тела саму память о ней, о её насмешках, о её власти над ним. Но это было бесполезно. Каждое прикосновение только оживляло образ: её серебристые глаза, полные презрения и азарта, её усмешка, её шепот. Он кончил быстро, с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались боль, стыд и невыносимое, унизительное желание. Он лежал, глядя в потолок, снова побеждённый и опустошённый. Бал ещё не начался, а он уже был разбит. И он знал, что сегодня вечером, глядя на неё, строгую и неприступную в роли старшей горничной, он снова будет мучиться этой проклятой, неистрепимой жаждой.