По кругу

            Балтийское море, красные розы

Ливни и грозы, поздняя осень

Если меня спросят, что такое 

В мире красота — я покажу им тебя 

      Не то чтобы Катя была прилежной ученицей, законопослушным гражданином, классной подругой, заботливой сестрой и хорошей дочерью. Она старалась, но всегда находилось «но». Конечно, средней ребенок в семье, на которого все плевать хотели. Будучи четырнадцатилетней девочкой, она не понимала, почему вдруг брат решил свалить жить отдельно, почему младшей сестре уделяли больше внимания и почему родители вдруг переложили на неё всю ответственность.       Но ей пришлось понять. И, честно говоря, это всё достало. Старший брат правильно поступил, что решил уйти от семейки — он ведь как-никак первый ребенок, для родителей это в новинку. Скажем, для пробы: закаленный советским воспитанием, отец, не скупился на ремень и гречку в углу, крики и домашний арест. Мать, кажется, и вовсе на это не обращала внимания — отец был главным мужчиной в семье, а значит, всё делал правильно. Потом появилась Катя, на которую сразу забили, ведь старший сын был важнее, как бы его не любили, но все же первый ребенок. Да и у родителей отношения ухудшились, поэтому девочку попросту прогоняли, если она хотела вмешаться в очередной скандал, чтобы показать, чему она научилась или что нарисовала. Отец просто махал рукой, мол, иди в комнату. Для матери она и вовсе была невидимкой, а замечала дочь лишь тогда, когда надо было сделать что-то по дому. С появлением третьего ребенка всё, вроде бы, наладилось. Точнее сказать, старшего сына также заставляли что-то делать и продолжали лупить по пустякам, а младшей жопу подлизывали, словно принцессе, и за истерику её не выводили в подъезд, чтобы она там постояла и подумала над своим поведением, как Катя, не ставили коленями на гречку, как Матвея, а делали всё, чтобы она успокоилась: покупали конфеты, включали мультики и обещали, что они точно поедут куда-то, раз их девочка хочет.       Катю тогда вообще перестали замечать. Знаете, словно она не из дочь, а соседка по общаге: Катя, твоя очередь мыть посуду; Катя, хватит ныть; Катерина, хоть бы матери помогла. Были одни упреки, хотя она делала всё, из кожи вон лезла, чтобы выиграть олимпиаду по литературе на международном уровне. Всё, чтобы быть лучшей в школе. Не курила, не пила, возвращалась ровно в восемь вечера, усердно делала домашнюю работу и всегда убиралась дома. Но стоило лишь их маленькой принцессе показать глупый диплом, о том, что та выиграла конкурс подделок — так на Екатерину даже похвалы не обрушилось, только скупое: «так и должно быть». Стоило только один раз уснуть, вместо того, чтобы помыть пол и развешать вещи, так сразу «неблагодарная» и «не видишь, как матери тяжело?». В остальное время — никто, в доме её будто и нет.       Старший брат, в целом, плевать хотелось на сестру. Он запирался в комнате, уходил к друзьям или вообще не появлялся дома — за это, почему-то, получала Катя. Какой-либо поддержки и братского плеча он не давал, наоборот, морально давил ещё больше, словно ненавидел Катю.       Вот только она не замечала, как он старается улучшить её жизнь, хоть издалека, но был рядом.       После его ухода, думалось, дышать станет легче. Да вот только теперь всё переложили на неё, срывались на неё. И стало хуже. Тогда-то, наверное, и сломалось что-то внутри. Она перестала быть послушной. Некий подростковый бунт: если не замечают хорошее, то она будет обращать на себя внимание через плохое. Как Матвей. Вместо того, чтобы поиграть с сестрой, она её игнорировала и рвала рисунки — наказания было не избежать, но отыграться на ком-то хотелось, в особенности на младшей сестре, чтобы жизнь малиной не казалась. Оценки стали ниже, прогулы — чаще, а если её выставляли за дверь, чтобы девчонка подумала над поведением, то Катя просто уходила и гуляла всю ночь. Был домашний арест, скандалы, гречка и даже без еды оставляли. Но это не было эффективным: квартира на втором этаже, так что легко можно было сделать лаз, а зимой так вообще спрыгнуть в сугроб. На накопленные(и в ворованные) деньги был куплен второй телефон, на случай, если первый заберут — он и стал основным. Не давали еду? Что же, всегда есть заначка. А пощечины матери и гречку отца, можно перетерпеть, она ведь не слабая.

Балтийское море, красные розы Ливни и грозы, поздняя осень Если меня спросят, что такое  В мире красота — я покажу им тебя 

      Гуляя однажды ночью, с музыкой в наушниках, она наткнулась на какую-то девчонку. Та ревела навзрыд и дрожала. Кате не было чужды чужие проблемы, но она пообещала себе, что будет думать только о своих — не меньше и вряд ли лучше. Но жалкий вид не дал пройти мимо, и Катя, со вздохом, опустилась рядом, вытаскивая один наушник и засовывая руки в карманы. Девчонка спустя минут пятнадцать успокоилась, лишь изредка схлипывая. Тогда Кошкина и спросила, что случилось. Незнакомка сжалась, а потом снова начала реветь. Тяжело вздохнув, она вытащила из кармана пару любимых конфет, носившие с собой всегда, и дала девушке, а потом сказала мамину фразу, что очень часто слушала: «слезами горю не поможешь». А потом добавила уже от себя: «а будешь ныть — сиськи расти не будут.» Она хмыкнула и ушла, оставляя девочку и пару конфет на скамейке.       Утром, возвращаясь домой через то место, на скамейке пшеничноволосая увидела бумажку, что лежала под камнем, и подпись на ней: «поддерживать ты не умеешь. Но спасибо, незнакомка.» и ниже имя и фамилия. В ВК нашлась та девочка и позже, добавленная в друзья, она написала, что конфеты были вкусные. А ещё пригласила потусить с её компашкой. А Катя подумала, что это, в общем-то, неплохая идея — развеяться с незнакомыми людьми, которые наверняка притащат алкоголь.       И вот, в назначенное время и в назначенном месте её встретили достаточно дружелюбно. Они пили, веселились, орали песни с колонки. Каля чувствовала, что именно этого ей и надо было, чтобы забыться и просто насладиться подростковыми годами.

Я показал бы им тебя Я покажу им тебя

      Тот день она запомнила очень хорошо: новые знакомые вписали её к себе, добавили в группу, учили курить в затяг, как они наслаждались ярким розовым закатом, прыгали по гаражи, а потом один из них взломали и засели там. Катя смеялась — искренне, может, под действием пива или от приятной компании, шуток парней. Один из них крикнул: «Здарово, Максон!», приобнял Катю за плечи и повел знакомить ребят.       Всё замерло, стоило увидеть темные омуты, неловкую полуулыбку с клыками и протянутую руку.       Если бы Катя пересматривала фильм о своей жизни, то на этом моменте бы выскочила из кинозала и подала бы во все инстанции, чтобы этот фильм запретили.       Слишком больно.

***

Воскресное утро, кофе, сиги Я молодой, все так красиво Вкусный perfume тянет в постель Я захожу — открытая дверь

–Привет)

      Гласило сообщение в ВК, вот уже десять минут висевшее непрочитанным.

–Я же вижу, что ты онлайн

–Я Макс, если помнишь

–Мы теперь в кп одной, вроде как ХD

–Ага, сори, не видела соо       Макс, листавший профиль Кати, чуть подскочил, увидев, что она, наконец, ответила. Конечно, это не было в новинку: он и целовался, и сексом занимался и, естественно, влюблялся. Катя новенькая у них, а значит, надо узнать её получше. К тому же, совмещает приятное с полезным: она ведь все же девчонка красивая. И показалось достаточно милой. –Хотел что-то?

–Познакомится;)

–ь

–?

–«Познакомиться» пишется через «ь» ;)       Он усмехнулся, закатывая глаза. Она не спешила что-то ему писать, да и он не решался больше — вдруг отвлекает от чего-то. Но эти сообщения она сразу прочитала, значит, заинтересована? Макс никогда не понимал этих девушек.

Ты так красива, ты так красива Время теряет тут всю свою силу Если меня спросят, что такое красота Я покажу твои глаза

–Пойдешь гулять?

–Сейчас?

–Почему нет?)

–Ладно

–Вот так просто?

–Мне скучно –А ещё могу ударить по яйцам и сбежать) –Так что да, просто       Он попросил адрес, всё таки джентельмен и зайдет за девушкой. Она, через пару секунд раздумий, скинула его, и Макс даже удивился насколько рядом находятся их дома. Должно быть и в школе его учится. Он подскочил, натянул на себя излюбленные спортивки, кроссовки, толстовку и тихо выскользнул за дверь. Уже через десять минут(Макс вовсе не бежал, но дыхание почему-то чуть сбилось) он уже был во дворе знакомой. На телефон пришло сообщение: «поймаешь?». Он непонимающе нахмурился и стал вертеть головой, пока она снова не написала: «я на втором». Он быстро подошел к окну, из которого выглядывала девчонка.       Катя залезла на подоконник, свешивая ноги вниз. Даже если он не словит, то, в целом, расшибиться не должна. Будет, конечно, больно, но она перетерпит. Впрочем, Макс словил, они оба грохнулись на землю, оказавшись в неловком положении для знакомых один день и одну ночь. Но, на удивлении, парень рассмеялся, заправляя прядь волос девчонки за ухо. Катя, чуть смутившись, вскочила, отряхнулась и посмотрела на Максима, что так и продолжал лежать на земле. –Дальше будешь валяться? –Дальше будешь прыгать с окон?–С улыбкой парировал парень. –Приходится. Родаки на ночь дверь запирают и ключи забирают. –А как утром возвращаешься? –Я давно запасные ключи сделала. –Зачем тогда продолжаешь через окно выходить? –Чувствую себя так, будто…свободнее? Знаешь, типа как протест. –Хулиганка, значит,–усмехнулся Макс, поднимаясь. –Фу, это отвратительно звучит.–Она чуть сморщилась, но улыбнулась.–Так куда пойдем? –Сразу к делу?–Паренек поднял брови вверх, присвистывая, за что получил несильный удар по спине. –Шучу-у-у. –У меня есть ключи от крыши соседнего дома, можем там посидеть. –М, сначала прыгаешь с окна, сейчас говоришь, что есть ключи от крыши…

Если меня спросят, что такое  В мире красота — я покажу им тебя Если меня спросят, что такое В мире красота — я покажу твои глаза

      Катя цыкнула, закатывая глаза, а потом схватила парня за руку и быстрым шагом направилась к соседнему дому, вводя какой-то код, чтобы открыть подъезд. Лифт не работал, потому пришлось подниматься до десятого этажа по лестнице, впрочем, Макс не жаловался, а слушал, как пыхтит девчонка, параллельно рассказывая историю, как своровала ключи, как её научили взламывать двери в подъезд и почему вообще она выбрала именно эту крышу. Он внимательно слушал и не перебивал — впервые, наверное, было интересно. Девчонки из компании, конечно, тоже много болтают — к этому он привык и даже удивился, что Катя так легко и непринужденно общается с ним, новым для неё человеком, знакомым недолгое время. Может, Макс просто запаривается, и она всегда быстро находит со всеми общий язык. Неважно.       Важно то, почему после проведенного вместе времени, после встречи рассвета на той крыше и ночных разговоров о всякой фигне и их общих интересов, по возвращению домой улыбка не спадала с лица и даже после «спокойного утра», Макс так и не заснул, ставя лайк под каждым постом Кати и думая, о том, когда они снова встретятся.

***

      Музыка в плейлисте сменяла одну за другой, пока Катя шла до гаража, где они часто засиживались с ребятами. Компания у них была большая и состоящая из разных возрастов, поэтому собираться всем вместе им удавалось лишь по праздникам, а в любой другой день они гуляли, кто как сможет. Кате нравилось проводить с ребятами время, ведь они дали то, чего у неё не было в жизни, особенно старшие, которые могли поддержать и дать совет. Девушка очень рада, что летом не прошла мимо Вики, которая и притащила её к себе.       Вика была старше всего на два года, поэтому особой разницы не ощущалось. Иногда она задумывалась: почему друзья из компании такие разные, но такие одинаковые? И возраст для них не был помехой, и относились они ко всем с теплотой. –Кошка пришла,–улыбнулся Максим, притягивая подругу в объятия. Не тот Максим, с которым она переписывается ночами, не тот, что ходит вечно в худаке и с загадочной улыбкой. –Вот почему Кате вы дали кликуху, а другим девчонкам нет?–Обиженно надула губы Таня. –Танюха-стритуха и Настя мирная?–Парни заржали, отбивая «пять».       Настя и Таня отвернулись от своих парней и стали что-то обсуждать. Катя прошла к дивану, на котором развалились другие товарищи, обсуждая что-то между собой. В целом, собирались они просто для того, чтобы не теряться. Особенно, с началом учебного года, такие посиделки на выходных давали расслабиться.

Каждую ссору вдвоём Каждую ночь наедине Каждый раз сводит с ума  Каждая капля вина

      Катя расположилась на подлокотнике рядом с Максом — тем самым Максом, который всегда смешно шутил, который курил дешевый «Kent» с кнопкой, который пьяный был такой забавный и милый. Макс, который лежал у неё на коленях, которой по-джентльменски подавал руку и открывал дверь, пропуская вперед, который давал свой худи, если девушка замерзла или грел её руки.       Тот самый Максим Игнатьев, с которым у них непонятно что. Они не встречаются, нет, но и друзьями их назвать сложно. Разве друзья лежали бы в обнимку на левой хате и соревновались, кто больше кого поцелует в щеку? Разве друзья ходили бы в кино на последний ряд, Макс, наверное, как друг водил бы ладонью по ноге? Быть может, для друзей это нормально — сосаться обкуренными в подъезде?       Кате, например, нравилось находиться с ним рядом. Нравилось прижиматься к телу и вдыхать мяту, больше напоминающую холодный воздух из морозилки. Нравилось, когда Макс не стеснялся при всех проявлять какую-то нежность, даже несмотря на подколы.       И абсолютно не нравилось, что он с такой же легкостью мог флиртовать с другими девчонками из компании. Это жутко бесит: сегодня он ластиться к тебе, как кот, а завтра — едва обращает внимания. А Катя сидит и думает, почему в этот раз он другой.       Но она перестала зацикливаться, Вика посоветовала поговорить и разъяснить их «передружбу-недоотношения», а Кошкина плыла по течению, ведь «парень должен проявлять инициативу». –Выйдем?–Макс по-хозяйски расположил свою ладонь на колене девушки, а пальцами другой ладони вытащил наушник.       Они вышли из гаража, встав между ним и соседним. Парень сразу закурил, а девушка смотрела, как дым рассеивается около его лица. –Меня парни одному приколу научили, ну, точнее показали,–замешкался он, смотря на Катю.–«Циганка» называется. –Слышала о таком.–Хмыкнула она, доставая электронку. –Попробовать хочешь?       Он пожал плечами, выбрасывая окурок. Так и стояли дальше в молчании, смотря друг на друга. Макс будто хотел что-то сказать, но ни как не решался, а Катя…просто залипала на него. Вспомнился первый поцелуй, произошедший месяца два назад — захотелось вернуться в июль.

[]

Каждую ссору вдвоем, каждую ночь наедине Каждый раз сводит с ума, каждая капля вина Каждую ссору вдвоем, каждую ночь наедине Каждый раз сводит с ума, каждая капля вина 

      Июль стоял тёплый и ленивый, слишком беззаботный, с липким воздухом, от которого хотелось находиться где угодно, но только не на улице. Потому гулять все выходили уже вечером, когда солнце готово было скрыться за горизонт и оставить вечернюю прохладу.       Они шли компанией из десяти человек(и это даже не все!) по улицам города, весело крича что-то и посылая каждого прохожего, кто косо смотрел. Не было определенного направления, просто бесцельно проходили через парки и аллеи, орали «розовые вино» и «рванные джинсы», смеялись, спорили, валялись на траве.       Макс всё время то шутил, то замолкал. Руки, то случайно касались, то специально держали дистанцию, но все равно находили друг друга. Он приобнимал, а в груди трепетало. Шептал что-то на ухо — шла дрожь, а стоило замереть и остаться в близком положении, когда от поцелуя разделяло всего пару сантиметров, так кто-то обязательно бы крикнул что-то, и сердце замирало, но отпускало также быстро, как это делала Катя, неловко отходя в сторону. –Блин, слышала, что Лиане парень подарил сирень,–вздохнула Даша, смотря фотку ещё одних друзей из компании.–Это так романтично. –Ну сирень и сирень,–пожала плечами Вика. –Ты что, парни дарят сирень, как признание в любви. –Птичка села на сирень и сирень, сирень, сирень…–Заржал Гера, а его друг продолжил. –У нее была мигрень, видно съела червячка, запах был как от бычка!       Дашка закатила глаза и толкнула парнишку. –Ну, девчат, мы, конечно, не ваши парни…–Также начал один из парней. –Но очень вас любим. Хотите нарвем вам этой сирени?–Закончил за него Максим. –Два брата акробата.–Хмыкнули девочки.–А вы можете?       Парни переглянулись между собой и свернули в чей-то двор, где как раз росли фиолетовые кусты. Три девчонки наблюдали, как друзья тянули на себя ветки, выбирая самые пушистые. Вика поджала губы, недовольная тем, что они ломают кусты, Даша всё снимала на телефон, а Катя смеялась с того, как парни матерят друг друга из-за лепестков цветов, что ссыпались на голову и одежду. –Ну вы аккуратнее, а то от цветов там одно название останется!–Крикнула им Даша.       Гера показал ей фак, но тут же поплатился за это, случайно получая локтем в живот.       Свет в окне загорелся, и ребята решили ускориться. Из окна выглянула бабушка, видимо, охуевая от происходящего. –Ишь, ироды! Я сейчас полицию вызову! –Бабуль, –гаркнул Максим.–Хуйней не майтесь, пока ваша полиция приедет, мы уже на другом конце города будем.       Бабка открыла рот и захлопнула створы окна, видимо, реально пошла вызывать ментов. Гера, Макс и Максим, с охапкой сирени, выскочили обратно к компании и помчались вперед. Остановившись около круглосуточного магазина, они, наконец, отдали сорванные ветви девушкам. Конечно, некоторое уже осыпались на землю, но всё ещё оставались красивыми. Гера пытался сделать серьёзное лицо, Максим – пафосное, и оба выглядели так нелепо, что девчонки снова начали смеяться. Остальные парни из компании подкалывали и забрали у Вики «букет», чтобы сделать фоток, копируя Дашу, что уже сделала несколько селфи. –Доставлено,–Короткостриженный подошел к Кате, протягивая сирень. –Во имя великой женской любви к красивым цветам и глупым пацанам. Надеюсь, награда будет соответствующая.–Он наклонился чуть вперед, не сдерживая улыбки, и подставил щеку.       Девушка усмехнулась, вдыхая аромат сирени. Она не просила, но было приятно, что Макс полез с пацанами, что решил и ей сорвать цветы. Она чуть колеблясь всё же оставила легкий поцелуй на щеке. Парни, увидев это, громко растянули «ооо», Гера наклонился к Даше, показывая на губы, но девушка ладонью ударила по ним и отдала телефон Вике, чтобы та сделала ещё миллион фоток подруге.       Ближе к двум часам ночи друзья стали расходиться, Макс пошел поводить Катю, ведь «опасно одной ходить в таком наряде», на что девушка закатила глаза. Нормальный у неё наряд, его даже и не назвать «нарядом» — чёрный кружевной лифчик, поверх которого накинута белая майка и худи парня, на ногах джинсовые шорты и кроссовки.       С улицы тянуло ночным воздухом, пока дверь подъезда плавно закрывалась. Внутри было тихо и пахло старой краской, лампочка изредка моргала, призывая на свет мотыльков и комаров, что залетели сквозь открытую форточку. Катя поднялась на первую ступеньку, облокотилась на холодную стену, держа в руках мобильный, ключи и сирень, а Макс остановился напротив, засунув руки в карманы, как будто не мог решить, что делать дальше. –Спасибо.–Сказала она, легко улыбаясь. –Круто, что ты теперь с нами,–он улыбнулся в ответ — тепло и не прерывая зрительный контакт. –Ты уже говорил это.–Глаза сияют ярче обычного, а голос не скрывает радости.–Я худи завтра верну, либо подожди, с окна скину… –Можешь оставить себе.–Ответил Макс, и голос его показался ниже, чем обычно.       Катя кивнула, стараясь не показывать, что сердце у неё готово выпрыгнуть из груди. Она закусила губу, чуть отводя взгляд, и кивнула на лестницу. –Ну, я пойду тогда…       Парень кивнул, но как только девушка вступила на вторую ступеньку, сжал рукав своей же кофты. Пшеничноволосая обернулась, а короткостриженный шагнул ближе, и даже сейчас, находясь на ступеньке ниже, он все равно оказывался выше на пол головы. Макс поднял руку, убрал прядь волос с её лица, а потом сравнялся, прижимая тело к перилам. –Если бы меня спросили, что такое в мире красота,–стал шептать он строчку из песни любимого исполнителя Кати.–Я покажу им тебя.       Она затаила дыхание, отводя руку с цветами в сторону, позволяя Максу приблизиться теснее. Он наклонился медленно, будто спрашивая разрешение, а потом поцеловал — без давления, позволяя отстраниться. Но Катя не хотела. Девушка прикрыла глаза, отвечая. Это был её первый поцелуй и, блять, он был с Максом! Парень положил ладони ей на лопатки, углубляя поцелуй. С языком, это так по-взрослому, так уверенно и необычно, до дрожи в коленях приятно.       Когда они отстранились, Макс улыбнулся той своей усталой, тёплой, немного стеснённой улыбкой. –Я бы не простил себе, если бы не поцеловал тебя сейчас. Теперь можешь идти, пока я не решил ещё что-то глупое сделать.       Катя только усмехнулась. Но по глазам было видно: сделать глупое оба хотели одинаково сильно.

Каждую ссору вдвоем, каждую ночь наедине Каждый раз сводит с ума, каждая капля вина Каждую ссору вдвоем, каждую ночь наедине Каждый раз сводит с ума, каждая капля вина

***

–Не могу поверить!–Психовала мать, когда дочь наконец заявилась домой, после очередной пьянки с ребятами, кто ещё хоть как-то поддерживал контакт.       Компания распалась примерно полгода назад: многие сдавали ЕГЭ, поэтому меньше стали времени проводить с «малолетками». Кто-то поссорился и кто-то ушел с головой в отношения. Было ли грустно? Да, в какой-то степени, они оставили хорошие воспоминания и счастливые моменты, показали мир таким, какой Катя и хотела бы видеть «в розовых очках». Но всё это рано или поздно заканчивается, ничего, к сожалению, не вечно. Был лишь вопрос времени — когда компания перестанет существовать, когда Вика сойдутся с Герой и когда Катя и Макс расстанутся. Психи мамы, исключение из школы и заявление в полиции тоже были вопросом времени. –Мы тебя такой не воспитывали!–Хлопнул по столу гневно отец, от чего мать и младшая сестра вздрогнули. Катя же оставалась абсолютно спокойной, свесив ноги с дивана болтала ими, листая ленту инстаграмма. –Да вы вообще никак меня не воспитывали.–Ответила шестнадцатилетняя девушка. –Не воспитывали? Не воспитывали говоришь?!–Мужчина настиг дочку, вырывая из рук телефон, буквально швыряя тот на пол. –Ты чё делаешь?!–Катя вскочила, пытаясь поднять мобильный, но папа крепко схватил за руку. Точно синяки останутся. –Не благодарная!–Поддакнула мать, едва сдерживаясь от слёз.–Мы всё для неё — еду, дом, вещи… –Ты мать до истерики довела,–продолжал порваться слюной отец, не давая вырваться из хватки. –Пусти, мне больно! –Ниче, перетерпишь. Сейчас знаешь, как больно будет, знаешь?!–Он резко оттолкнул девушку, и та упала, ударившись копчиком о пол и головой о подлокотник дивана.–Только что и делаешь — позоришь, слышала, что соседи говорят? Яшкается с компанией она какой-то, шлюха малолетняя!       Отец подошел к столу, наливая водки в стакан, залпом выпивая. –Да вы сами себе уже давно опозорили.–Тихо ответила девушка, потирая запястье с едва заметными покраснениями. –Мы ей с парнем встречаться разрешили, хорошо хоть не залетела. Любовь-морковь, видите ли. А где он сейчас, паренек-то твой?!       Она вообще не просила вспоминать этого «паренька». И уж точно не просила сравнивать свою подростковую, первую любовь с какой-то статистикой по залётам. Более того, Катя хотела забыть его, а папа всегда знал, как давить на самые больные темы. Эта — ещё даже не успела стать шрамом, но уже стала клеймом. Внутри всё словно сжалось: горло сдавило, сердце колотилось, а в глазах стояли слёзы, которые она не хотела никому показывать. Особенно им. Казалось, что весь мир смеётся над её чувствами, а сама она слишком маленькая, чтобы что-то изменить. –Ноги твоей здесь больше не будет, как ты к нам, так и мы к тебе. –Вот поэтому Матвей и кинул вас!       В ответ прилетела звонка пощечина. Мать зажала рот рукой, оседая на стул, а младшая сестра завыла. Нервы у всех были на пределе. Катя подобрала свой телефон, едва не выругавшись: паутинка пошла по экрану. –Ненавижу вас.–Прошептала она в лицо отцу и направилась в комнату, громко хлопнув дверью. –Похлопой мне ещё тут!       По щекам скатились слёзы, а сама девушка скатилась по обратной стороне двери, зажав рот. На кухне всё ещё была слышна ругань, только уже отца и матери, и плачь восьмилетней сестры.

Аутоагрессия — это когда человек направляет злость, боль или напряжение на самого себя, вместо того чтобы выражать их наружу или справляться более здоровым способом. Это может проявляться по-разному, и не всегда выглядит как что-то очевидное. Типа утром ты такой: «Сегодня буду жить нормально», а вечером уже выбираешь самые идиотские способы сделать себе хуже, хотя тебе даже ничего делать не надо, жизнь сама справляется. Шутки уровня «ха-ха, я себя ненавижу» — все мы знаем, насколько это весело.

      Дрожащими руками она скидывает самое нужное в школьный рюкзак, плотно прижимая и пытаясь распихать по всем карманам — в большой летит две пары нижнего белья, растянутая футболка «Levi’s», подаренная Викой; рванные джинсы трубы глубокого синего цвета, которые девушка хранит, как зеницу Ока(конечно, три тысячи стоили!); две майки на тонких бретельках; юбка-шорты; лонгслив — мерч любимого блоггера, подаренный Герой; косметичка, наполненная всем, что влезло; под все это постаралась засунуть коробочку с украшениями, а поверх вещей положила альбом с фотками — пожалуй, самое бесценное, что она имеет. В маленький же карман запихнула по мелочи: небольшой флакон духов с запахом сирени, два зарядных устройства — для айфона, сейчас разбитого, и электронки.       Пока рылась в вещах, случайно порезалась о уголок лезвия, что находился запрятанным в дальний угол стола и использованный в последний раз четыре месяца назад — когда они расстались с Максом окончательно. Она одним движением руки захлопнула ящик, как дверь в комнату распахнулась без стука. –Кать…–Мама упала на колени, увидев собранные вещи.–Ты же знаешь его…успокоиться и нормально всё будет. –Да нихера нормально не будет. Вы меня уже задрали! Ты тоже — всегда на его стороне, что в детстве, что сейчас. Сначала орешь, из-за чего он и начинает тебя поддерживать, а потом делаешь вид, будто ничего и не произошло. Нахуя рожали меня, не пойму только? Агрессию и плохое настроение на мне срывать? Да нахуй бы вам не пойти?!       Мать пробило холодом. Слышать такое от родной кровинушки…больно. Это не забывается, а останется глубоко под кожей. И Катя по себе знает, как ранят слова. –Ты такая же как и он…–Тихо вдохнула она, снова вспоминая старшего брата. –Ты не понимаешь, как нам тяжело было воспитывать трех детей. Мы работаем, чтобы у вас было всё! Тебе не хватает внимания? Так ты сама с нами и не хочешь общаться! –Мать поднялась, видимо, не получилось разжаловать дочь. –Да тебе в актерское идти надо.–Зло фыркнула Катя, свысока продолжая смотреть на женщину. –Наглая, эгоистичная! Тоже хочешь уйти, как Матвей, и бросить свою семью?! –Да! Потому что я так больше жить не могу! И не хочу. Да, я тварь, мразь, овца, но ведь у вас есть ваша принцессочка Диана. Вот скажи мне: если бы вы относились по-другому, если бы отец ушел из семьи, думаешь и я, и Матвей не остались тут? –Голос у неё стал почти чужим, низким, сиплым, как у человека, которого окончательно задели за живое.       Мать, не говоря больше ни слова, пулей вылетела, оставляя Катю вновь задыхаться от слез. Она села на скрипучий диван, что в разложившемся виде служил кроватью, и стала тянуть себя за волосы, хватать за горло, пытаться сделать вдох. Её настигла паническая атака. Вновь открыв ящик, нащупала таблетки и стала глотать, чтобы успокоиться. Время тикало, звоном отдаваясь в ушах.

— Вот знаешь, я не понимаю, как можно с аутоагрессией, так называемой, залететь в ребуху. Вот я алкоголик, наркоман, и это нужно лечить. А как можно получать удовольствие от того, что ты наносишь себе урон? Что такое селфхарм?

— Ну, когда я это делаю, я испытываю чувство облегчения. И такое ощущение, что я играю на скрипке. И после того, как я опустошённо лежу в ванной, я ощущаю, что будто меня все простили, но всё равно испытываю чувство вины и я хочу просто спрятаться от всех.

      Лезвие ощущалось в пальцах не как холодный метал, а как медиатор от гитары. Она будто возила по струнам, чувствуя дрожь пальцев и бурлящую кровь, просившую выпустить себя наружу, словно лава из вулкана. Один порез — проба, второй, третий и четвертый — набирая оборот, пятый, шестой, седьмой — выплеск всего накопившегося. Пятнадцать или двадцать — она уже не считала, просто водила уже по по старым шрамам: ляшки, запястья, предплечья — всё украшали надрезы. Соленные слёзы, оставляющие горькие капли на шее, жгли глаза, а руки дальше продолжали водить по струнам, создавая грустную мелодию.       Катя ненавидела себя, что вновь не сдержалась. Это, пожалуй, единственное, за что ей стыдно. Она слабачка, а значит может себе позволить растереть кровь пальцами и опустошено смотреть в стену, где висят плакаты «три дня дождя». Как там говорится: «не можешь справиться с болью, тогда поступи как твой кумир»?       Набрав в легкие воздуха, она поднялась, на позволяя себе шикнуть от покалывания ран. Левзие оказалось под чехлом телефона, а в рюкзак полетела пачка успокоительных. Наспех надев первые попавшиеся вещи — спортивки и худи Макса, она надела свои вансы и выскочила в подъезд. Куда поддаться не знала: все кому написала, либо сказали, что нет места её приютить, либо просто проигнорили — во друзья, ничего не скажешь. С другой стороны, Катя их понимает: сама бы не смогла в такой ситуации ничем помочь. Остался всего один контакт, кто мог услужить, но она не собирается унижаться, поэтому, отключив мобильный, пошла вперед — переночует в заброшке, а дальше решит.       Было холодно и грязно, апрель всё таки. В окна со свистом задувал ветер, а шаги эхом раздавались по зданию. Катя держала в руках складной ножик, на всякий случай, и изучала территорию — надо забраться в доступное место, чтобы легко убежать от наркомана или маньяка какого-нибудь. Успокаивало то, что здесь были граффити, значит, место изученное шпаной, однако это не отменяет того факта, что кроме Кати ночью здесь может быть ещё один бомж. Всюду валялись шприцы и битое стекло, бетон не внушал доверия, готовый вот-вот обрушиться вниз. –Лучше бы в подъезде ночевать осталась.–Высказала мысли вслух девушка.       С обратной стороны заброшенной больницы раздался грохот, и Катя, не думав ни секунды, побежала прочь, ну его нахуй. Адреналин разлился по телу — кто-то гнался за ней! Кошкина петляла, выронив ножик. Сматерившись, она прыгнула через забор, зацепившись кофтой, от чего она и оказалось пойманной.       Время, наверное, было часа четыре утра, по крайне мере, так показывали часы на столе участкового. Или они были застывшие? Неважно. Она сидит в камере вот уже часа два, ожидая…а чего, собственно? Прихода родителей? Им же наверняка уже сообщили. –Второй привод, Катерина Вячеславовна…–Вздохнул полицейский.–Сначала поймана за дракой, теперь вот шастаешь по закрытой собственности государства. –Наверняка ещё и вандализмом занимается!–Поддакнул второй полицейский. –От родителей сбежала что ли? С вещами вон, смотрю. –В прошлый раз заслуженно было, та шлюха парня у меня увела.–Ответила девушка, кладя голову на прутья, намекая на первый привод. –Что же делать с тобой?–Задал риторический вопрос участковый, тяжело вздыхая. –Отпустить.–Нагло усмехнулась девушка. –Так это ж, Михалыч, в колонию детскую её. Места там ещё есть. Ну или пусть суток двенадцать посидит, подумает над своим поведением.–Улыбнулся напарник того самого «Михалыча». –А давай тебя в обезьяннике закроем — может меньше жрать будешь.–Посмотрела на него Катя, а чувак аж покраснел от смущения и злости. –Тихо!–Гаркнул Михалыч.–Сейчас составим протокол, дождемся твоих родителей…а вот и они!       Отец хмуро посмотрел на дочь, и она вся сжалась, мало ей было ссоры, так влетит ещё сильнее. –Понимаете, тут такое дело: вы можете подписать листы, чтобы забрать домой… –Пусть посидит, может одумается.–Ответил Вячеслав, обескуражив полицейского. –Тюрьма плачет по таким. –От зэка слышу. И вообще, лучше в тюрьме, чем с тобой! –Трудный подросток, понимаю, понимаю.–Покивал головой участковый.–Что же, мы можем предложить вам альтернативный вариант: отправить её в центр для трудных подростков, почти исправительная колония. Вася, принеси документы. –Чё? Какой ещё центр? За то, что я решила в заброшке заночевать?–Недовольно отозвалась Катя, тряся за прутья. –Эх, Катерина, Катерина, для вас же лучше. Мы лояльно отнеслись к избиению Анастасии… –Трое суток и месяц домашнего ареста — это лояльно? –Это заслужено. Хотя могли и посадить. Центр — ваша последняя надежда. Ещё один привод или исключение оттуда — мигом окажитесь за решеткой! И без пререканий!

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу.

      Все внутри кипело, горело, выворачивало. И тут, конечно же, понеслось. Отец, подписав бумаги, силой выволок дочь из участка, ехав всю дорогу молча, что означало лишь тотальный пиздец. Телефон оказался закинут поглубже в сумку, дома надо будет хорошенько спрятать. Если папа приехал один, значит и не расскажет маме о случившемся. Поощрение ждать — то же, что и солдата с войны, только в этом случае, Катя знает — приехать она может грузом двести. –С завтрашнего дня ты наказана. Школа — центр — дом. По времени сверять буду. Летом тоже самое. Я тебе такую сладкую жизнь устрою, что сразу помереть захочешь. –Он говорил жестоко, но в каждом слове чувствовалось что-то хрупкое, больное. Просто он не умел иначе, никогда не умел. Ломал тех, кого боялся потерять. Но если бы боялся, стал бы так говорить? Катя не знала. Она запуталась. –А я когда-то не нарушала твои наказания?–Она отвернулась к окну, крепко сжимая ладони, чтобы остались полумесяцы от ногтей. –Ты думаешь я тебя ненавижу,–хмыкнул он, смотря на дорогу.–Но я, как и мать, хотим для тебя лучшего. –Для Матвея тоже хотели? –Катя, научившись от отца, знала куда бить.       Матвей, слава Богу, живой, но всё равно являлся для родителей триггером. С чем это связано — хуй знает, но факт остается. –Ты думаешь, жизнь игрушка?!Думаешь, всё само придёт, само устроится?! Вечно эти сопли подростковые! Я в твоём возрасте работал, а не бегал ночами! Ты просто такая же слабачка, как и Матвей!–Машина резко затормозила, отец вышел, громко хлопнув дверью, и закурил. –Одни проблемы, которое вы же и создаете! –Так чего же вы в детский дом меня не сдали?! –Ходит, понимаешь, взрослая уже! Нашлась принцесса. Да ты спасибо должна сказать, что ты не в детском доме, в который рвешься! –Желчь так и вылетала изо рта, наровясь отравить. С каждым новым словом голос становился глухой, злой, уставший, будто отец сам себя не выносил, но продолжал давить, чтобы хоть как-то утопить собственную пустоту.–А ты знаешь, какого-то там таким как ты? Да тебя сразу бы по кругу постили или в первый же день на место — на колени с расстегнутой ширинкой — поставили!       Он говорил так, будто каждая его фраза повинна была пронзить, зацепить, оставить след. И оставляла.       За дверью Катя чувствовала, как слова врезаются в неё, как гвозди. Не потому что она с чем-то согласна, а потому что Вячеслав говорил так, будто она уже обречена, будто он уже не верит, что из неё может выйти хоть что-то хорошее.       И это било больнее любой пощёчины.

В голову пришла снова она

Та идея, что запряталась во мне надолго

Будто что-то делаю не так

Снова я кусаю свои руки до боли

Говори, что я не прав, что всё из-за меня

Что мало думаю о будущем, и все усилия зазря

Они лишь на зубах, и что мой голос вдруг уже не счесть

(Мой голос вдруг уже не счесть)

      Пшеничноволосая стояла за дверью комнаты, будто прижатая к ней всем телом, и не могла понять, дрожит она от злости или от страха. В ушах всё ещё звенело от его голоса. Отцовская грубость всегда обрушивалась внезапно, как лавина, и каждый раз она надеялась, что это в последний раз. Наивность — её вечный крест.       В спальне пахло пережжённой пылью от старой лампы и её собственными слезами. Хотелось рвать подушку ногтями, разбить телефон об стену, выть так же, как завыла сестра днём. Но вместо этого она просто скользнула по двери вниз и тихо села на пол.       По кругу. Всё снова повторяется.       Боль стояла внутри тяжёлым комом, словно что-то огромное и ледяное застряло в груди. Она чувствовала каждое биение сердца: резкое, неровное, как шаги по ломким стеклам в заброшке сегодня.       В голове крутилась одна фраза: «почему я вообще должна так жить?»       Она, не раздеваясь, легла на не заправленную, скомканную также, как и все внутри, постель, поджала к себе ноги, но так и не смогла уснуть, хотя морально и физически была вымотана. Вдыхая запах, что никак не выстирать и не пропадал, она глубже погружалась в счастливые воспоминания, потоком обрушившееся, чтобы снизить уровень стресса.       Но лучше не становилось. Боль только туже затягивалась петлей на шее.       Сообщение от Вики так и осталось непрочитанным, таблетка — на языке, а лезвие прошлось по щиколоткам, выступавшая кровь сразу пропитывала грязные штаны. –Сука!–Со стены одним рывком был сорвал плакат. Следом ещё два.       Тетради и учебники полетели на пол, любимая мягкая игрушка, подаренная на шестнадцатилетие Максом, была разорвана. Сил не было, но хотелось всё рушить, ломать, также испортить и затоптать, как всё внутри.

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу.

      Катю накрыло так, что даже дышать стало больно. Она сдёрнула со стола пенал, тот ударился об стену, крышка отлетела, ручки раскатились по полу. Ничего из этого не приносило облегчения. Только пустота ширилась, как рваная дыра. Пинком отбросила рюкзак. Снова и снова, пока ткань не лопнула на боковом шве. Комната вокруг казалась будто чужой, как будто это не её вещи валялись на полу, но девушке было всё равно. Она рухнула на пол, прямо на эти тетради, ручки и куски ткани. Лоб уткнулся в колени. Внутри всё орало, но ни звука не вышло. И всё, что она могла сейчас — просто пережить этот момент, чтобы не исчезнуть вместе с ним.       Боль не была острой. Острая хотя бы режет — её можно почувствовать, на неё можно отвлечься. Эта же была тупой, тягучей, вязкой, обволакивала всё изнутри. Катя сжала руками пульсирующие виски. Отца не слышно. Мать и сестру тоже. Мир сжался до узкой полоски воздуха между её губами. Сейчас никто не трогал, но она чувствовала себя так, будто её били. Сомнениями, разочарованием и собственными мыслями.       Почему именно она должна всё выдерживать? Почему, блять, никто даже не попытался понять, сколько в ней сил осталось? Почему, когда так нужно помощь, никого нет рядом…       Внутренний голос лишь подначивал: «давай, всем поебать, одним ребенком больше, одним меньше. Ты просто жалкая, никому ненужная.»       Она вцепилась пальцами в ковёр, ногти впились в ткань. Хотелось выть, как зверю, которого придавили к земле и ждут, пока перестанет шевелиться. Но вместо этого она сидела, шатаясь вперед-назад. Демоны одолевали, а самое херовое, что она готова согласиться с ними.

Она почему-то так долго спит (Так долго спит)

Кричу, пусть хоть кто-то её разбудит

Хватит бежать от всего и прятать то, что болит (То, что болит)

Обещала, что так больше не будет

Это всё, я тебе рисовал

И тебя тут никто не слышит, никто тебе не сказал

Что всё это страшный сон, и кровь та, что на руках

Останется на осколках, осколках, что не собрал

(Что я не собрал)

      Катю колотило изнутри так, будто в ней открылась дверь, которую она всю жизнь держала запертой. Она туда давно скрипела, но сегодня её просто вышибло с ноги.       Кошкина сидела на полу, и каждое движение будто тянуло за собой целую стаю внутренних голосов, которые она годами игнорировала. Теперь же они стояли вокруг неё плотным кольцом, не давая ни вдохнуть, ни подумать. Один шептал почти нежно, как друг, который хочет «поддержать», но делает только хуже: «ты слишком слабая. Даже игрушку порвала, потому что разрывает тебя саму». Другой — холодный, резкий, как лезвие: «ты им не нужна. Никогда не была. Просто удобная мишень, помойка для мусора». Третий говорил голосом отца, до боли узнаваемым: «ты разрушаешь семью. Это всё из-за тебя». А самый мерзкий, самый тихий звучал так, будто сидел прямо внутри груди: «а может, он прав? Может, правда проще уйти, чем снова пытаться доказать, что ты чего-то стоишь».       Она сжала колени крепче, будто могла заткнуть ими какофонию, но демоны только теснились ближе, тянули руки, цеплялись за её слабости. Вспоминались все мелочи, которые она сама считала ерундой: как в одиннадцать она плакала из-за двойки и ей сказали, что это «не повод для истерик»; как в двенадцать попросила помощи с уроками, а услышала, что у неё «тупая голова»; как в четырнадцать сбежала со школы, а отец на месяц изолировал от всех; в пятнадцать — крики и недовольства; в шестнадцать любила, а ей сказали «перебесится». Каждый такой момент становился подводным камнем, что теперь лежали в ней целой грудой, и каждый давил, не давая поднять голову. Катя пыталась сказать себе, успокоиться, что это всё временно, что она просто устала. Но внутренние голоса смеялись: «ты же сама знаешь, что это не первое, не второе и не десятое. Ты знаешь, что они сломали в тебе доверие. И ты знаешь, что никто не собирается это чинить».       Катя закрыла глаза. Слёз уже не было — всё выплакала. Она не заслуживает плакать. Это был выход — а у неё всё застряло внутри. Среди порванных тетрадей, внутренних голосов и собственной усталости, казалось, что сердце бьётся только по инерции. Просто потому что не знает, как остановиться.

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу

Спрятаться от всех надолго

Ангелы скажут: «Сильная»

На небо чисто синее я улечу

В отражении осколков

Ведь это не насилие

Со шрамами красивее, я так хочу.

***

      Макс обещал себе не заходить на ее профиль, удалить совместные фотографии и видео с телефона, в конце концов, перестать убиваться — это ведь не последняя девушка на Земле. Хватит — он даже произнёс это вслух, стоя в ванной перед зеркалом, глядя на собственное отражение, которое выглядело примерно как выжатый лимон, забытый на подоконнике. Проблема была одна: обещания он давал головой, а жил сердцем. И сердце у него, к несчастью, вело себя как уличный романтик, который любит страдать и не стесняется этого. Ккк Шекспировские и Тютчевские произведения, которые Макс прочитал, просто потому что они нравились Кате.       Каждую ночь она онлайн. И каждую ночь, будто специально оставляет профиль открытым. Знает, что он будет смотреть и пытаться понять по сохраненкам её настроение. Макс знал, что надо просто отпустить, но легко сказать, другое дело — сделать. Пацаны, шутя, хотели написать ей, мол, слушай, а Максимка-то скучает, иди помоги мальчику. А парень забирал их телефоны и был готов драться.       Они его бесили. Бесили тем, что были правы — нужно прекратить страдать, пойти с кем-то потрахаться и дать спокойно жить и ей, и себе.       Но пока на удавалось. Сообщения были недоступны — он везде в чёрном списке, оставалось довольствоваться с мобильных парней или девчонок группы «б». В школу она не ходит, может, его видеть не хочет, в окне постоянно задернуты шторы, через которые нельзя проглядеть её силуэт.       Макс пытался: почти получилось, но стоило полежать тридцать секунд, как телефон оказывался в руке, а фотографии, отправившиеся в корзину вновь мелькали перед глазами. Кнопка «вернуть» была удобно, жаль, не работала в реальности.       Сматерившись сквозь зубы, он откинул телефон и провел ладонью по короткостриженной голове. Парень пытался делать вид, что всё это не задевает, что он выше, взрослее, круче. Но правда была неприятно простой: он всё ещё ходил кругами вокруг её отсутствия, как будто оно могло вдруг превратиться обратно в присутствие.       И самое мерзкое — он скучал. По её крикам, слёзам, которые не мог терпеть; по объятиям и поцелуям, пробуждавший в нём чувство, что он кому-то нужен. Скучал по улыбке и по смеху, по тому, как она морщила нос и хватала парня за рукав.       Обещал ведь сдерживаться и ни сдержался. Снова обидел, расстроил, в который раз стал причиной её слёз и истерик. Безусловно, он очень сильно был перед ней виноват, но тогда сыграла гордость, разрушившая всё. Поклялся перестать улыбаться, при виде неё, раз сто. Поклялся не скучать — тысячу. Но каждый вечер заканчивался одинаково: Макс лежал, уткнувшись лицом в подушку, делал вид, что ему абсолютно плевать, и одновременно думал, где она сейчас и с кем, смеётся ли, дышит ли легче, чем он.       Самое смешное, что он понимал: так нельзя. Но ещё смешнее было то, что другого способа жить он пока не нашёл. Вот так и существовал: почти двигаясь дальше, почти отпуская, почти забывая. И каждый раз — почти.       Надо было выдохнуть и забить. Но как-то не дышалось.

Я болею тобой от заката до рассвета До прихода лета, в осознании, после эффекта На ночных дорогах и постоянных советов Мол, куда ты вообще лезешь? Нужно ли тебе это?И ветки бьют по окнам, согревая мою душу Только тобой был простужен в этом городе луж Не поднимаешь трубки, видимо, больше не нужен А я просто хотел, чтоб ты меня послушала

      «Всё норм» — говорил он пацанам, если вдруг утыкался в одну точку и сидел полчаса. Конечно, «норм», что даже не мог удалить последний скрин сообщений. Настолько всё заебись, что её мотало, ка кот ломки.       Он схватился за телефон, открывая галерею и папку со скринами. Их чат, в основном. Перечитал, где они только начали общаться, где смеялись, если вдруг в одно время писали одинаковые вещи, как «выпьем за любовь» — в контексте «надо выпить за то, что Вика с Герой сошлась» или «ты копируешь мои слова <3» — «ты копируешь мои смайлики <3». У них словно был один мозг на двоих. Тогда, это казалось важным и смешным. Были сохранены длинные сообщения о любви, как с его, так и с её стороны, и, признаться честно, это трогало — впервые раз, читая это, он даже плакал. Дошел до момента, где начались ссоры — даже это заскринил, первое «так давай расстанемся». И последнее: «Не будем держать друг на друга обиды, как маленькие дети. Хочу по-взрослому всё решить. Чтобы между нами в будущем не возникли недопонимания и мы не кидали вдруг друг другу претензии. Да, я была неидеальной девушкой. Надеюсь, ты найдешь лучше и будешь счастлив. Просто не держи на меня зла и обиды, пожалуйста, последнее о чем прошу. Не хочу, чтобы ты вспоминал меня как последнюю тварь в твоей жизни. Я правда любила тебя и люблю тебя до сих пор. Скучаю, ревную, но что поделать, в жизни не всегда всё идёт, как хочется нам.» Проебался, ты Макс, по полной.       Закрывал, снова открывал и перечитывал. И так по кругу. Хотелось ненавидеть её, написать всё, что он думает об этом, прийти к ней с извинениями и умолять, простить и наладить отношения. «Хуйня, давай по-новой», как обычно и было. А теперь это, видимо, с концами.

Так надоело слышать, что пиздят твои подружки Мол что во мне такого? Ты могла найти получше Могли бы они закрыть рот, чтобы не вяли уши Ты не станешь женой и я не стану мужем

      Зашел в черновики, там недописанные текста. Какое-то время назад специально учился играть на гитаре, обещая, посвятить ей песню. Там — его мысли о том, что подарить и как подкатить. Тупо, но искренне. На её день рождения, конечно, знатно обосрался: сорвал какие-то цветы в соседнем дворе с клумбы и всё, а она постаралась и потратила кучу денег и времени, делая ему открытки, футболку с поцелуйчиками и целую коробку воспоминаний. Всё это он сохранил.       Да, порой раздражала её беспочвенная(как он думал) ревность, иногда не хотелось и вовсе отвечать. Она злилась, игнорировала в ответ, но всегда прощала. Да, они сходили и расходились раз по десять, с перерывами в два месяца, в месяц, в две недели, неделю — но возвращались к друг другу. «Перебесились» — как говорили в компании. Он вспоминал эти куски их истории и вдруг понял, насколько странным и нелепым всё это было. И в то же время — насколько настоящим. «А кто это лайкнул твой пост?» или «почему ты так долго отвечаешь?» — он отвечал, что она придумывает себе проблемы. Ныли друзьям, что вообще не думают друг о друге и окончательно поставили точку, на что в компании закатывали глаза. Знали, что они вернуться.       Теперь нет никаких «их» — ни компании, ни Кошкиной с Игнатьевым.       Помириться с ней, кажется, всегда было легко. Стоило остыть, как он присылал глупый мем, с фразой «ну ты», «ну мы», «ну я» — а она в ответ: «придурок». Были и звонки с фразами «прости», были спонтанные объятия.       Сейчас — тотальный пиздец. Тишина.

Я приезжаю к тебе во двор и смотрю в окно С потерянной надеждой, что ты посмотришь в него Но нет, ты сказала: "В отношениях крест" Со слезали на глазах просила, чтобы я исчез

[]

–Что ты? –Что я?–Хлопала глазками она, выдыхая дым электронки.       Казалось бы, они не виделись всего два дня, но переписывались буквально каждую минуту, а Макс уже соскучился. По голосу, по запаху, по тому, что она рядом. Смешные стикеры, вечные «что делаешь?» каждые полчаса, бессмысленные аудио по двадцать секунд, где она просто вздыхает или шаркает ногой по полу. И он ловил себя на том, что слушает это десять раз подряд, как ненормальный. А сейчас она тут, смотрит на него, будто надеясь на что-то — и от этого взгляда к низу живота приливает кровь. –Если просто хотел меня поцеловать, то так бы и сказал. –Пожала она плечами.–Да и с сигаретой вряд ли получился «Циганочка».       Парень на секунду замер, но этого хватило, чтобы Катя отошла в стороны, чтобы зайти обратно в гараж. Видимо, замерзла. Он удерживает за плечо и разворачивает к себе, а потом впивается губами в её нежные, немного потрескавшиеся губы. Кошка мгновенно отвечает, заводя своим руки ему за шею. Макс тут же ощущает, как мурашки бегут вниз от прикосновения холодных пальцев, но это будоражит ещё больше. Шершавые ладони находят талию и кладутся так, будто им там и место. За два дня накопилась буря не вылитых чувств и нехватки тактильного контакта, поэтому Игнатьев чуть наклоняет её назад, притягивая ближе к своему телу. Пшеничноволосая тихо выдохнула ему в губы и с причмокиваем отстранилась, только чтобы вновь прижаться устами. Её дыхание смешалось с его, холодный воздух обдал лица, а внутри, наоборот, всё вспыхнуло. Короткостриженный провёл ладонью по порозовевшей щеке, чувствуя, как кожу обжигает от ветра, и от этого касания у него внутри что-то болезненно сладко сжалось. Катя, будто почувствовав, как у него перехватывает горло, чуть улыбнулась в поцелуй. Такая маленькая, колючая, упрямая. Его — только она об этом ещё не знает.       Макс медленно отстранился, но не отпустил, оставив лоб у её лба. Девушка шумно выдохнула и посмотрела снизу вверх, тут же прижимаясь носом в ворот его кофты. –Я думаю, нам надо поговорить…–Тихо говорит он.       Катя наклоняет голову, может, в заинтересованности, а может, в нежелании всё разрушить. Его серьезной голос и напрягшееся тело насторожили. Парень проводит ладонью по её плечу, ненавязчиво, словно проверяя, не оттолкнёт ли она его, но Кошкина ластиться, проводя своей ладонью в ответ по спине. –Кошка…я вот всё думал. О нас.–Она молчит, и он продолжает.–Это не правильно, что я ревную подругу к пацанам. Я не могу сдерживаться, когда вижу, как ты уделяешь кому-то больше внимания, чем мне.       Он выдохнул, от чего в воздухе образовался едва заметный пар. Макс чуть повернул голову, но Катя так и продолжала обнимать его и равномерно дышать, словно все его слова пролетали мимо её ушей. Он замолчал, пытаясь собраться с мыслями, бежавшими кросс. –Бля, короче, чувства у меня к тебе. Делай с этим, что хочешь. –Он отступил на шаг, отворачиваясь и сплёвывая слюну. –А чего хочешь ты, Макс?–Спросила она, поднимая голову. Значит, слушала. Только вот непонятно: его, или стук сердца? –Хочу, чтобы мы встречались…ну, официально типа. –А неофициально это как?–Катя будто смеялась: на губах легкая улыбка, мельком дрожащая, будто девушка тоже хотела в чем-то признаться, но так и не решалась. –Я типа это…дам время подумать, вы же девчонки такие… –Я вот всё думала, сделаешь первый шаг или мы так и останемся друзьями с привелегиями, –Екатерина засмеялась, прикрывая рот рукой. Макс опешил, ещё больше чувствуя неловкость. –Видимо, тебя это тоже не очень устраивает.       Он почесал затылок, пытаясь найти слова, которые не звучали бы глупо. Пожав плечами, парень дернул уголки губ вверх, не до конца понимая: она согласна или просто прикалывается. Но Катя закатила глаза и взяла всё в свои руки: –Ты тоже мне нравишься. Странно было бы, если бы я не согласилась.

Если я тебя увижу в компании с кем-то другим Значит, я убью обоих без объяснения причин Ты же знаешь, я не отпущу, сколько ты не кричи Как же много раз я ошибался и сказал: "Прости"

      Игнатьев рвано выдохнул, скорее от облегчения. Он вновь настиг её, крепко зажимая в объятиях. И снова поцеловал, только уже она — была его бесстрастно.

[]

      Разлука давалась больнее, чем Макс предполагал. В начале было сложно привыкнуть засыпать без её сообщений. На каждое уведомление, телефон оказывался в руках, но сразу отбрасывался. На что только надеется? Парень стал сам не свой: подмечал те детали, которые раньше казалось херней — закат и рассвет, которые она так любила наблюдать; запах въедливого никотина, исходивший от него, но она почему-то терпела; шагая по улице, мог обратить внимание на шаурмечую, около которой Катя останавливалась, и потом они покупали еду и весело шли дальше; её песни в своём плей-листе и очень много парочек вокруг.       Мир будто сузился и помрачнел, включив чёрно-белый фильтр. Короткостриженный ходил в центр, иногда в школу, в надежде увидеть её, после — мимо Кошкиного дома, останавливаясь покурить у подъезда, а потом занимался самобичеванием у себя в комнате. Парни: Никита, Гена и Егор, с которыми Макс сразу нашел общий язык, изредка выдергивали его куда-то, а Ленка с Яной и Женей не давали полностью погрузиться в свои мысли хотя бы в центре. Но всё было не то. Они были не те.       Ночи становились особенно длинными. Макс ворочался, ощущая тяжесть на груди, будто её отсутствие физически давило на него. Он мечтал о том, чтобы она вдруг появилась на пороге, чтобы просто взять за руку и сказать: «Ты мне нужен». Но вместо этого оставалась тишина и постоянное, едва уловимое чувство, что он теряет себя с каждым днём. Привычные вещи теряли смысл: еда кажется пресной, музыка — пустой, а смех новых друзей — будто из другой жизни. В голове всё время мелькали её глаза, улыбка, запах волос, голос, то, как она била куличком и назвала дураком.       Он реально им был. Влюбленным и преданным, как щенок, готовый побежать, как только хозяйка дернет за поводок. Она умела усмирить его пыл. Но была такой дурой, ревновавшей к каждому столбу и непонимающей, что на её фоне все девчонки, пусть и симпатичные, но не притягивающие. Пустышки. А флирт был как общение — Макс по-другому не умел, спасибо Гере.

Я потерялся в алкоголе, найдя там спасение С огромным состраданием, сменив свое влечение Другой способ лечения даже не вижу Ты не та, что была раньше Жаль, что все так вышло

      При этом он злился на неё за эту ревность, за её капризы, за то, что иногда она казалась недосягаемой, будто играла с его чувствами. Короткостриженный понимал, что стал зависимым от её внимания и реакции, от самой возможности просто быть рядом. И одновременно ненавидел себя за эту слабость. Каждое её слово, каждый взгляд становились для него поводом радости или боли. Даже мысль о том, что она может обидеться, ушла с кем-то другим, вызывала панику и холод по всему телу. Он хотел кричать, хотел её рядом, быть с ней, и вместе с этим ненавидел собственную зависимость, своё бессилие перед чувствами, которые правили им сильнее, чем он когда-либо мог представить. Она могла вертеть им как хочет, а он поддавался бы. Он злился на неё за то, что она заставляла его чувствовать, что он ни на что не способен без её внимания, что его настроение зависело от одного её «привет» или «пока». Эта потребность становилась почти физической. И чем сильнее Макс пытался контролировать себя, тем ярче становилось внутреннее напряжение: тоска, ревность, жажда быть рядом.       Макс всё больше уходил в себя, не находя выхода. Регулярные ссоры с родителями, отсутствие желанной девушки, постоянное ощущение пустоты и бессилия. Он всё больше замыкался, перестав делиться с друзьями из, уже распавшейся, компании, даже с теми, кто пытался поддержать. Школьные занятия казались ему лишь формальностью, а любое слово учителя — раздражающим шумом, который он едва слушал. Каждый вечер он возвращался домой, и тишина квартиры казалась невыносимой.       Ещё более невыносимыми были его мысли. Он перепробовал всё: курение давно перестало помогать, лезвие и ожоги от сигарет быстро затягивались, становясь шрамами и напоминанием о кратковременным самовнушением о том «что всё наладится». Пристрастие к наркотикам лишь усугубляло: сначала было хорошо, эйфория настигала и погружалась в мир забвения, где он был рядом с теми, с кем действительно хочет быть. Но удовольствие сменялось тем, что он просто зависал, уже находясь в прострации боли и всех тех моментов, которые хотел бы забыть. А затуманенная голова открывала все потайные ящики и вываливала оттуда неприятные воспоминания.

Больше никаких обид, мы с тобой квиты Вроде бы, где-то на проводе, текста в моем блокноте Посвященные тебе бессонными ночами Чтобы спасти от печали Но я не прочитал их

      Иконка загорелась зеленым цветов — она выложила новую историю в инстаграм. Ничего необычного — небо и луна, а снизу подпись: «Сонет 90. Шекспир. «Уж если ты разлюбишь — так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром — утром без отрады. Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее, Что нет невзгод, а есть одна беда — Твоей любви лишиться навсегда.»       Экран погас, оставив думать, что Катя имела ввиду. Она не знает, что он смотрит, так для него ли выложила? Макс откинулся на подушку, смотря в потолок. Спросит у девочек завтра — они-то лучше понимают эту бабскую херню.       А он устал. Не знает, что делать, как быть. Устал искать намёки там, где их нет. Он не живет, а существует. В бреду сознания, искусственными улыбками и фальшивой радостью. Макс устал скрываться, что очень скучает по Кате, по своей кошке.

Я болею тобой от заката до рассвета До прихода лета, в осознании, после эффекта На ночных дорогах и постоянных советов Мол, куда ты вообще лезешь? Нужно ли тебе это?И ветки бьют по окнам, согревая мою душу Только тобой был простужен в этом городе луж Не поднимаешь трубки, видимо, больше не нужен А я просто хотел, чтоб ты меня послушала