По кругу

      В голову, как на зло, ничего не приходило. Катя вертелась, смотрела на одногруппников, что сосредоточенно писали в своих листках, и вдруг поняла: расставаться она с ними не хочет. Конечно, все ждали комиссию, но именно центр стал тем местом, где произошло больше счастливых моментов за всю жизнь. Именно здесь история Кошкиной Екатерины пошла кривым почерком. Каждый: Лена, Яна, Женя, Егор, Фил, Никита, да даже чертов Макеев и Дрочер стали по-настоящему близкими людьми, с которыми хотелось бы продолжить общение, так же собираться вместе, плакать, веселиться.       Пшеничноволосая повернула голову в сторону окна, чувствуя, как в уголках глаз стали скапливаться слёзы. Мысли цеплялись одна за другой, ручка между пальцев была теплой, ладонь вспотела, а по телу разлилось вязкое сопротивление. Центр, который ещё в начале девушка воспринимала с иронией и грезила поскорее свалить, стал вторым домом. Хотя, пожалуй, первым. И самым уютным. Среди недовольных возгласов Ковалёва, вечно спокойного Эдика, саркастичного Германа Алексеевича, неприятной на первый взгляд Александры, всегда нервной Вероники. С пыльными полками, разукрашенными стенами, на которых подростки оставляли послание будущим уголовникам, просторной футбольной площадкой(ну это только при группе «Б» она стала такой), даже когда в подвале жили веб-камщицы центр всё равно оставался домом.       И друзья, конечно, уже стали семьей. Каждый со своими страхами и проблемами, каждый по-своему уникальный. Странная семья, зато в ней царит полное доверие и понимание. Они все были частью жизни, шумной и яркой, насыщенной и разнообразной. Они вместе прошли и горе, и радость, видели друг друга в плохие и счастливые дни. Не осуждали, находили слова для поддержки, помогали.       Катя вздохнула и наконец опустила взгляд в лист, на котором плясало несколько строк. Она не хотела ставить точку и продолжать. Потому что если поставит, то это будет конец. Это будет значит, что история подходит к логичному завершению: они все выпустятся, будут дальше или своей дорогой, оставив после себя лишь пепел, тёплый смех и приятные воспоминания.       Поэтому в голову ничего и не шло: Катя не считала, что попала в центр из-за ошибки. Она осознавала и до этого, что все действия имеют последствия. Долгое время, конечно, ушло, чтобы понять простую истину: все что ни делается, все к лучшему. Но вряд ли комиссия оценит такое объяснение.       В классе стояла тишина, разбавляемая скрипом стульев, пишущих ручек и вздохами бывшего директора. Платон сидел, поджав губы, как будто решал математическую задачку, Яна кусала колпачок ручки, читая написанное, Даня расслаблено приобнимал сидящую рядом Владу, Женя быстро строчила, а потом зачеркнула пол-листа, Ленка нахмурилась, исподтишка посмотрев на Белова.       Кошкина закусила губу. Осознала ли она свою ошибку? Да, осознала. Долгое время казалось, что она поступает правильно и справедливо, в какой-то степени даже эгоистично. Она объясняла это чередой страхов, желаний, людьми, собственной усталостью, потому что так было проще, чем реально принять самообман. Я — не я, и корова — не моя. Легче ведь перекинуть ответственность. Но тогда девушка просто не хотела разбираться в себе. Была слишком инфантильной и эмоциональной. И где-то на подкорке сознания до сих пор лежит обида на весь мир. Но стоило только задаться вопросом: «а если бы…», то груда совершенного навалилась на плечи, и это было невозможно игнорировать. –Напиши ещё: я увидела, что где-то можно поступить иначе, честнее, без драк.–Тихо шепнул Герман, прочитав небольшой текст.       Осознание собственной глупости, по которой и совершилось множество ошибок, приняло отношение к будущему. Это урок: как делать не стоит, чтобы события не повторились снова. Не исправление прошлого, а наставление на будущее.       Но будь Катя что раз уверена, что всё поняла, она бы точно повторила всё по кругу. Такая суть. Бесконечный цикл: ошибка — исправление, несдержанность — искупление, экс-уголовник — клеймо. Нескончаемый круговорот, осознанный на собственной шкуре. Осознание — это выбор, влияющий на восприятие жизни. Писать об этом, конечно же, не стала — видела, как одногруппники ждут комиссию. Но будь воля — Кошкина повторила бы всё сначала, без переписывания истории. –А мы напишем, и нас прям сразу выпустят?–Спросила рыжеволосая. –Это смотря, что напишешь,–вздохнул помощник Александры.–Но всё должно быть нормально: Ковалёв принес доказательство, что заправку не вы подорвали. Все же написали, что вас подставили?       Смотря, как ребята сдают исчерченные листы, из груди вырвался судорожный вздох. Пшеничноволосая мельком глянула на расстроенного Макса: он, будто дворняжка, чуть ли не скулил, переглядываясь с Бойко. Катя чуть улыбнулась, подбадривая саму себя: не одна она будет скучать. –А чё если я нормально написал, но у меня только проблема с запятыми? –Если у тебя проблема только запятыми, то я лично на коленях комиссию буду умолять выпустить тебя. –Мужчина забрал листок Гены, пробегаясь взглядом.–«Да»? Что это? –Ну, вопрос был: «осознал свою ошибку». Я и ответил: да. Осознал. –Улыбался Дрочер.       Все прыснули, наконец, атмосфера разбавилась. –Так, не годиться. Раскрой тему. Остальные свободны.       Катя сразу направилась в курилку, задумчиво уставившись на дружные компании других групп.

Я вижу только руки твои

И как-то также душат меня они

Но нам это не нужно

Ты знаешь сама

Да, беги

От суеты, проблем и наркоты

А на работе и дома снова траблы

Но ты не расстраивайся иди

В конце за все это точно получишь баллы

      Рядом возникла фигура Макса. Парень молча достал сигарету из пачки, так же мутно-задумчиво смотря вперед. С их диалога в гараже прошло больше недели, за которые они не общались ни в по переписке, ни в центре. Катя всем телом чувствовала присутствие до покалывания кончиков пальцев ног. –Че грустные такие?–Громко спросил Платон, закинув руки на плечи пары. –Комиссия скоро…–Выдохнула дым. –Так радоваться ж надо — после выпуска такую вечеринку закатим! Вы двое вообще улыбаться должны: вас центр снова свёл, так и общаться продолжите, про нас самые первые забудете.       Катя едва заметно дёрнулась, хотела было возразить, но парня уже и след исчез. Напряжение так и осталось висеть в воздухе. Девушка сделала затяжку, закашлялась, потушила сигарету раньше времени. –У него всё так просто,–тихо сказала под нос. –Людям, в целом, проще думать, что всё циклично.–На удивление, заговорил Игнатьев, заставив замереть.–Егор сам расстроен и пытается справиться с болью иронией. Так легче. –А тебе…как легче?       Он хмыкнул, продолжая смотреть на небо, подростков, куда угодно, только не на неё. –Мне легче наблюдать. Я не знаю, что будет после выпуска, но, конечно, хотелось бы остаться большой компанией. Нет — так я просто буду рад, что эти люди были в моей жизни. –Говоришь, будто уверен, что точка уже поставлена. –Рано или поздно точка всегда будет поставлена,–пожал плечами.–Неважно сколько эпитетов ты употребил, сколько многоточий или запятых расставил. –После точки можно начать новое предложение. И не всегда это будет начало другой истории.–Фыркнула девушка, смотря на окурки, вдавленные в землю.       Катя чувствовала Макса физически. Его присутствие будто меняло плотность воздуха. Слишком близко, даже когда между ними было расстояние. Слишком знакомо, чтобы игнорировать, и слишком чуждо, чтобы притворяться, что всё по-старому. Она ловила себя на том, что автоматически хочет сделать шаг в его сторону, а потом так же автоматически останавливает себя. Сам Игнатьев вёл себя сдержанно, не холодно, но всем своим видом показывал повисшую недосказанность. Пусть он и не смотрел на неё, однако точно улавливал краем глаза каждое движение.       Кошкина несколько раз открывала рот, чтобы сказать что-то важное, и каждый раз выбирала молчание. Потому что любое слово могло стать либо просьбой остаться, либо разрешением уйти. А она не была готова ни к тому, ни к другому. Между ними висело слишком много «потом». Потом поговорим, потом решим. Потом станет понятно. И это «потом» давило сильнее любых ссор, потому что оба понимали: если сейчас не сказать правду, она никуда не денется, а просто станет тяжелее.       Но никто не спешил затрагивать «их».

Вокруг лишь дураки

Думают что тупаки

Прыгать пить и так курить

Двигаются в тупики

У меня кредит

Незакрытый горит

Но не знаю как мне быть

Ведь пылаю изнутри

      Девушка первой поспешила уйти, чтобы не давить на него. И потому что она слишком хорошо знала себя: ещё минута этого молчания, и пшеничноволосая начнёт искать в его лице ответы, которых он сейчас не готов давать. Катя резко затушила сигарету, будто злилась на неё за то, что та закончилась.       Макс остался стоять, смотря вслед, пока она не скрылась за углом, и только потом медленно выдохнул, как будто всё это время держал воздух в лёгких. Он разблокировал телефон, и сразу открылось окно мессенджера с не отправленным утром сообщение: «я скучаю, Кошка, дай мне ещё один шанс…». Он провёл большим пальцем по экрану, стирая строки. Экран стал пустым и каким-то издевательски спокойным. Парень усмехнулся уголком рта, убрал телефон обратно в карман и снова посмотрел туда, где Катя исчезла. Им надо время. Иначе — всё будет через жопу.       Максим потер переносицу, сжав челюсть. Внутри всё ныло тупо и ровно, без привычного взрыва. Так, наверное, и выглядит взросление — когда не рвёт на части, а просто долго и противно тянет. Раньше, когда эмоции лились через край, он всегда находил выход: сигареты, алкоголь, наркотики, драка. Игнатьев всегда при ссорах возвращался первый, извинялся первый, бежал следом, как брошенный котенок. Хотя, по правде говоря, он и сейчас таким был. Пытался вывести на разговор, целовал на зло всему миру. Сейчас хотелось тишины. Просто лечь на кровать, как и было последнюю неделю, и тупо пялиться в потолок в надежде, что Макс разберется во всем происходящем: с Катей, Владой, родителями, своей жизнью.       Недели, конечно, было крайне мало, чтобы понять, что конкретно он испытывает. Удивляясь с самого себя, отказывался от тусовок с пацанами, бесцельно стал подолгу бродить вокруг дома, иногда натыкался на гуляющую Кошкину и, как тень, провожал, а она даже не замечала.       С Владой всё казалось понятным и одновременно фальшивым. Она была рядом, когда нужно было не быть одному, смеялась в нужных местах, не лезла в голову, не требовала больше, чем он готов был дать. Слишком удобно. Речи о любви никакой не шло, они оба это понимали. Макс знал, что девушке на него плевать, да и сам он был не лучше: разозлился на Катю с Артёмом, хотел переключиться, сделать больно в ответ. Как же инфантильно.       С Катей всё было наоборот. С ней он был живым: злым, ревнивым, растерянным, настоящим. С ней не получалось «нормально». Получалось только по-настоящему. Он уже давно понял, что эта девушка въелась в него, словно плющ, в сердце, голову, заполняла всё пространство вокруг, даже не пытаясь. Казалось, пшеничноволосая ничего не делала, но Макс всегда и везде находил её взглядом, обращал внимание на знакомый аромат, искал в толпе голос.       Игнатьев знал, что тянуть бесконечно не выйдет. Что рано или поздно придётся выбрать — не между Катей и Владой даже, а между честностью и бегством. И это был самый поганый выбор из всех возможных, потому что убежать хотелось, а врать — уже нет.       Он любит Катю. И она его. Это был упрямый факт, который не взрывался внутри фейерверком, как в тот день, когда она сказала эти слова. Макс усмехнулся — он столько времени тратил на то, чтобы доказать себе, что можно иначе: переждать, заменить, перетерпеть. Что любовь — это что-то временное, шумное, подростковое. А в итоге всё свелось к одной простой вещи: куда бы он ни шёл, внутри всё равно была Катя.       И он, пожалуй, впервые не знал, что делать.

***

Когда рядом ты

Пусть банальные слова

Но мне так сложно говорить

Пойми, на наших домов

Все понятно без слов

Если что я готов

Сука-любовь

Сука-любовь

Сука-любовь

Я на все готов

Чтобы быть лишь с тобой

      Они столкнулись случайно у входа в магазин. На улице был вечер, стоял липкий воздух, оседавший в волосах. Макс по привычке встал чуть поодаль от входа, открывая новую пачку сигарет. Пошарив по карманам, он не обнаружил зажигалки и сматерился. Хотел было направиться обратно, как рядом кто-то протянул железную коробочку. Игнатьев кивнул, поджигая фильтр, а стоящий рядом человек хмыкнул, проделав ту же махинацию. –Рядом живёшь?–Спросил оппонент, осматривая окрестность.       Не то чтобы тут было что рассматривать: обычный продуктовый магазин, в котором всем было абсолютно плевать сколько тебе лет, поэтому с легкостью продавали всё что полно и нельзя за улыбочку и шоколадку. Макса, да и в целом всю компанию, что наношу собиралась на детской площадке, находившейся неподалеку, знало все продавщицы. Вернее будет сказать, что в районе все друг друга знали, приходясь так или иначе соседями. Детскую площадку с двумя лавочками, песочницей, одинокой качелей, каруселью и горкой вокруг обхватывало несколько многоэтажек, словно закрывая куполом.       Игнатьев помнит, как они собирались во дворе вечером, если не получалось пойти в гараж или на крышу, и сидели на «островке», курили фольгу с местным наркошей, который, как оказалось, по образованию был психологом. Часто там же собирались компании взрослее: приятные девушки из парикмахерской, районные полицейские, подтягивались ребята из соседнего двора — и все дружно общались, щелкали семки, даже жгли костер. –Райончик, конечно, так себе,–чуть скривился собеседник.–Да и люди злые и неразговорчивые какие-то. –Ну да, куда нам до мажорских заскоков,–фыркнул Макс.–А ты потерялся? –Просто катаюсь по городу. Подумал к Катьке заглянуть…–Протянул Артём.–Если ты не против, конечно. А то ревнивые парни похуже ревнивых девушек.       Макс сдал челюсть. Терпеть не мог ни этого кудрявого, ни эти разговоры. –Говори прямо чё хотел и вали обратно к себе в сити. –Вот знаешь, смотрю на тебя и понять не могу: что она нашла в гопнике? Всё гадал, зачем она рвётся к отбросу общества, когда со мной Катя могла быть счастливой. У меня есть деньги, я мог положить перед ней всё, что она только захотела бы. И вот самое смешное: я всё равно надеялся. Думал, может, переболит. Может, ты окончательно всё проебёшь. Ты ж умеешь.–Макс дернулся, но промолчал. Потому что нечего было возразить. Артём затушил сигарету о край урны.–Сейчас также смотря на тебя и не понимаю: ты либо конченный идиот, который вместо того, чтобы помириться стоит здесь и спокойно курит, тот самый, из-за которого она ночами не спала…либо ты, наконец, повзрослел и сейчас уедешь мозговой штурм, взвешивая насколько больно ты сделаешь ей снова. –Намекаешь, что ты лучше меня?–Парень посмотрел в окно одного из домов: там горел свет, а два силуэта, кажется, парень и девушка, сидели на подоконнике. Парень что-то рассказывал, держа между пальцев сигарету, а девушка звонко смеялась — и этот смех доносился по округе. –Я лучше тебя,–пожал плечами Артём.–Любишь её? –Люблю.–Уверенно ответил Игнатьев, переведя взгляд прямо на кудрявого, приподнимая бровь. –Я тоже,–честно признался знакомый.–Именно поэтому хочу, чтобы она была счастлива. И если это счастье ей приносишь ты…я не собираюсь меряться, и если бы Катя тебя не любила, то я бы продолжил добиваться. И просто помни: твоя проблема в том, что она — всегда остается, когда хочется уйти. И если вдруг ты снова сделаешь ей больно, поверь, я закапаю тебя заживо. Любая твоя ошибка — и я сделаю всё, чтобы Катя была моей.

Сука-любовь

Сука-любовь

Сука-любовь

Я на все готов

Чтобы быть лишь с тобой

Сука-лю

      Макс хмыкнул, оглядывая двор, облупленные лавки, криво припаркованные машины. Слова Артёма роем пчел звучали в голове — они кусали, жалили, жгли, вызывая раздражение, но вместе с тем горькое уважение. Потому что Игнатьев поступил также. К сожалению, толкло сейчас он в полной мере осознает, сколько сам причинил любимой девушке боли, хотя клялся, что сожжет весь мир, лишь бы не видеть её слёзы.       Они обменялись взглядами. Не враждебными. Скорее признательными за честность. Артём задумчиво кинул каким-то своим мыслям, поправляя волосы. –Надеюсь, ты меня услышал. Подвезти? –Сам дойду. –Правильно, полезнее будет. Я так, из приличия спросил,–кудрявый усмехнулся, доставая ключи от машины.–Береги её.       Телефон издал звук оповещения: пацаны, группа «б», родители, Даня. И ни одного сообщения от Кати. Проходя мимо её дома, по привычке заглянул в окно — свет не горел, а форточка была приоткрыта. Выдохнув, парень поспешил домой.       А за тем самым окном находилась комната Кати. Девушка лежала в постели, накрытая одеялом. Папа зашел один раз, хотел что-то сказать, но, видимо подумал, что она уснула, поэтому тихо вздохнул и выключил свет.       Кошкина не спала. Она лихорадочно дрожала, бросало то в жар, то в холод. Каждый вдох давался с трудом, казалось, воздух будто густел от тяжести мыслей, и каждое движение приносило лёгкую боль — не физическую, а ту, что оставляет любовь, которая зарылась слишком глубоко. Пшеничноволосая пыталась отвлечься, перелистывая в голове всё, что происходило за последние дни: моменты радости и боли, короткие взгляды, случайные прикосновения, слова, которые звучали вроде бы просто, но оставляли след. Её ладони вспотели, когда она провела ими по лицу, будто хотела смыть тревогу и усталость одновременно, но ничего не помогало. Душа требовала объяснений, а разум упорно предлагал только бесконечные «если бы» и «почему».       Хотела ли она ему написать? Определенно. Катя набирала сообщение, стирала, потом снова. И в итоге выходила с диалога. Порывалась позвонить, проходила длинным путем, специально через его дом, делая вид, что просто прогуливается, что это случайно, что район маленький и дороги тут такие. Замедляла шаг у знакомого подъезда, поднимала глаза на окна, пытаясь угадать, почему каждый раз там не горит свет. Каждый раз убеждала себя, что не ждёт встречи. И каждый раз ловила себя на том, что сердце замирает при любом силуэте, выходящем из подъезда.       Сердце колотилось, ладони становились влажными, а внутри поднималось знакомое чувство — шаг вперёд и сразу два назад. Кошкина злилась на себя за эту трусость, но страх услышать не тот голос, не те слова или вообще ничего был сильнее.       Лена сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и крутила в пальцах зажигалку. Щёлкала, не зажигая. Этот звук действовал на нервы, но Катя почему-то не просила перестать. Она, облокотившись, смотрела в окно, в надежде, что к подъезду подойдет Макс, как раньше, будет звать её или попробует забраться, вновь получив увечья от хлестких веток дерева. –Сердце тупое,–хмыкнула блондинка.–Оно заведет тебя в такое место, из которого ты будешь выкарабкиваться. –А если это единственное место, где я чувствую, что живая? –Кать, ты дура. Ты живая пока дышишь, смеешься, орёшь на нас по пустякам, ссоришься с родителями. Я не спорю и знаю, какого это — проникнуться человеком, как хочется дружить и любить без всяких причин. Макс…да, он любит тебя, но это любовь, как болото — затягивает и тонущего, и спасателя. –Она уже,–тихо выдохнула пшеничноволосая.–Я не могу представить свою жизнь без него. Ни через год, ни через пять. Я думала, ещё тогда, что справлюсь, но когда услышала, что ему надо подумать…он ведь так и не разговаривал со мной, Лен.       Так и сидели обе девушки, каждая думая о своей любви, которая болью отдавалась в груди.

Где бы найти немного лайфа

Дым по легким для моего кайфа

Инь или янь, в голове дурман

Малышка пьяная, не пались, не буянь

В омутах судьбы не убежишь

Давай улетим, я заберу тебя в Париж

В лабиринт Фавна

Залетаю плавно

–Спишь?       Подруга будто прибавила уверенности, которой девушка не могла набраться. Сама Фокина уснула, но если бы увидела, то точно дала бы затрещину.       Сообщение висело не прочитанным, и Катя зажмурилась, отбрасывая телефон подальше, чтобы позволить себе слабость и не удалить. Будь что будет. Но каждую секунду оборачивалась на мигающие уведомления. Она схватила его обратно, переворачиваясь на бок. Она вспомнила, как раньше Макс отвечал сразу. Даже если был занят, даже если злился. «Не сплю», «чё случилось», «ты где». Раньше всегда было «раньше».       Электронная коробочка снова завибрировала, и сердце сжалось в одно мгновение.

–Блять, Кошка

–Пожалуйста, не надо

–Пусть я спятил

–Только перестало накрывать

–ты же знаешь меня,

я как щенок обратно прибегу…

      Она сглотнула, набрала ответ, стёрла. Потом снова. Хотелось написать всё сразу: что плохо, что страшно, что скучает, что ненавидит себя за это. Катя глубоко вдохнула, положила телефон на живот и закрыла глаза. Тишина в комнате была полной, почти осязаемой, но от этого не легче. –Пожалуйста…я бы сейчас, наверное, всё отдала

–Я рядом

–Я знаю –Но ещё я хочу знать…это конец?       Снова отключила, уставившись в спину блондинки. Что девушка хотела услышать? Да? Нет? Пшеничноволосая прикрыла глаза, чувствуя, как по носу стекает одна слезинка. Минуты тянулись слишком медленно, и казалось, что Макс печатал целую вечность. Наконец, телефон снова издал вибрацию, но это оказалось уведомление о низком заряде. Кошкина хрипло выдохнула и тихо засмеялась, почти истерично, потянувшись к зарядке.

–Я думаю об каждый день

–Не хочу, чтобы у нас

был такой конец

–Но так будет правильно

–Я не знаю, Кошка

–Не могу сейчас ничего

сказать

–Прости

–Спокойной ночи

      Внутри всё скрутилось узлом. С одной стороны он уже ответил, с другой — всё сложно. Всё одновременно и ничего. Катя вышла из сети и провела ладонями по лицу. Порывистые вздохи, разрезали плотную тишину. Или она казалась плотной, потому что уши заложило? Поджав губы, она беззвучно зарыдала, поджав пол себя подушку. Эта ночь была холодной, тело Кати — тоже, и только спящая Лена не ощущалась эфемерно, вдруг по шевелилась, словно почувствовала раздирающее отчаяние подруги.       Кошкина не знает, сколько прошло времени, но уснуть так и не удалось, а память продолжала подкидывать образ Игнатьева, от чего слёзы новым градом обрушились на ментальное состояние и пульсирующие виски. Катя едва нашла силы подняться, чтобы пройти на кухню и выпить воды. Стараясь делать всё бесшумно, однако скрипучий шкафчик, льющаяся вода, трясущиеся руки из которых выпал стакан, звучали слишком громко. Пшеничноволосая опустилась на разбившееся осколки, зарыдав снова, и стала собирать их руками, но пальцы дрожали так сильно, что часть стекла скользила между ними, царапая кожу. Мозг невольно стал сравнивая это со своим таким же разбитым и хрупким сердцем. Вода, что растеклась рядом, обожгла и стала окрашиваться в красный. Боль была острая, но внутри болело сильнее.       Катя прислонилась к ножке стола, что чуть подвинулся под весом, держа руки с осколками, впивающими в ладони. Всё, что она могла сейчас — это сидеть, дрожа и плача, и смотреть на стекающую кровь.

Пусть ориентиры потеряны

Ты меня ведешь

Я узнаю тебя заново

Ты можешь мне помочь

Держи мою руку, никогда не отпускай

Мосты догорают, впереди рассвет и рай

Ты мой секс в темноте, мой маяк в океане

Этот мир без тебя пуст, ты не знаешь

–Блять…Катя!–Лена, как ошпаренная, подлетела к подруге, хватая ту за руки.       Осколки упали на открытые шортами ляшки, чуть поцарапав. Фокина тянула девушку на себя, а Катя, словно безмолвная кукла, следовала за ней. Оказавшись в ванной, блондинка стала рыться в ящике, ища аптечку. Сматерившись себе под нос, девушка усадила Кошкину на бортик ванны, а сама стала бродить по квартире. Пшеничноволосая сидела с полминуты, а затем, мутно соображая, что делает, вздохнула и заперла дверь с тихим щелчком. Взяв пробку, заткнула дырку и включила горячую воду, с садистким удовольствием опуская туда руки. Под ванной находилась небольшая дырка, где находятся трубы. Она вновь опустилась на колени, протягивая одну руку к этому участку и нащупала свернутую бумажку, перевязанную резинкой.       Облизнув губы нервным движением, она уставилась на несколько таблеток, которые когда-то попросила спрятать Яна, чтобы не спровоцировать себя. Катя сто лет как забыла про них, но сейчас они казались единственным якорем. Медленно сходя с ума, она грезила тем, что Макс уйдет из мыслей, вернет сон, как в песне ТДД. Но она одержима найти похожего на парня, кого-то, кто также отправит душу, обуздает пламя. Кошкина была зависима, ничего не лезло, было тошно от одной только мысли, что где-то в своей квартире сейчас лежит Макс, затягивается дымом и также чувствует импульсы. Что ненавидит то, каким заложником стал, что ему тоже сейчас тяжело. –Катя!–Долбилась в дверь Лена, явно разнервничавшись.–Открой дверь!       Но голос проходит мимо затуманенного разума, попавшего в собственную ловушку. Так проще, и плевать на отходняк. Сейчас тормозов нет, пистолет заряжен, а игра в русскую рулетку давно началась.       Руки дрожали, дыхание сбивалось, и каждый вдох отдавался резью в груди. В голове мелькали воспоминания, слова Макса, слёзы от прошлых дней, все ссоры. На мгновение ей казалось, что всё кончено, что больше нельзя терпеть, что слёзы, табак, лезвие не спасают. Сердце Кати дернулось, но пальцы всё равно медленно тянулись к таблеткам.       Фокина, кажется, тоже была на грани. Она настойчиво продолжала стучать, хотя понимала, что это бессмысленно. Сердце в груди бешено стучало — она была беременна, и каждая мысль о том, что с подругой может случиться что-то страшное, доводила до паники. Она хватилась за телефон и начала звонить всем из группы «Б», звуки звонков сливались с гулом в ушах. –Фил! Пожалуйста!–Кричала в трубку, уже на грани. –Лен…–Устало вздохнул парень, но девушка его перебила. –Тут Катя…она заперлась в ванной. Вода уже вытекает…Фил, ты единственный взял трубку! Я…я не знаю, что делать… –Так, Лен, спокойно,–было слышно, как парень подорвался с кровати. Его было слышно плохо из-за шорохов.–Я сейчас приеду. Позвони в «скорую» на всякий, и…ещё кому-то звони. Сама не пытайся ничего делать. –Фил, пожалуйста, быстрее. –Голос дрогнул, выдав тревогу и нотки накатывающей истерики.       Парень сбросил трубку, а блондинка зажмурилась на секунду. Выдохнув, она стала слушать гудки больницы, кусая губы. Вода заглохла, но продрожала вытекать из-под двери. Фокина, похлюпывая босыми ногами, подобралась к двери, прислушавшись одним ухом. Стояла тишина, и сердце глухо ужарилось о грудную клетку. –Макс…       Он не взял. Ни с первого, ни с пятого звонка. Злость подобралась к горлу, и Лена пообещала, что если он попадается ей на глаза, то будет не жильцом. Голова закружилась, а живот невольно стал побаливать. Перенервничала. Блядская Катя! Блядский Игнатьев. Сколько Кошкина, бедная, настрадалась от него, а он даже на звонок ответить не может.       Квартира вздрогнула от стука в дверь, а потом дверь буквально распахнулась, когда влетел Фил с Никитой и Платоном. Белов подлетел к сидящей около двери Лене и поднял её на руки. Егор и Бойко переглянулись, и последний отошел, чтобы прыгнуть и выбить дверь.       Через минут десять в чате группы летали сообщения от Дрочера и Жени, которые ясно дали понять, что были разбужены, но увидев текст Лены, сорвались и ждут такси. Тут ворвалась Яна, чуть замедлившись на пороге, чтобы бросить быстрый взгляд на комнату и оценить, где Катя. За ней, уже почти с грохотом, влетели Даня и Влада, прибыв почти в одно время. –Блять!–Громко высказался Никита.–Она что, из чугуна?       Он выдохся, это было видно. Металл замка скрипел и выгибался под усилием, но не ломался, древесина под ударами трещала, вмятины появлялись, но отверстия для взлома не давали результата. Фокина дрожала в руках черноволосого, который кивнул подошедшему Дане, а потом передав в руки девочкам блондинку, подошел к ребятам.       Вместе они навалились на дверь ванной, надеясь, что она не навалиться на Кошкину. Наконец, древесина поддалась чуть сильнее, замок завибрировал, и петли слетели, но Платон и Макеев успели ее подхватить. Отставив в сторону, они переглянулись. Белов первым заглянул в ванную комнату, сразу обратив внимание на полулежавшую и до жути бледную девушку, изо рта которой шла пена. –Блять, блять, блять,–Фил схватил легкую руку, рывком поднимая Катю с закатившимися глазами.

В нашем с тобой мире только я и ты

На двоих одна душа и одни мечты

Сука-любовь

Сука-любовь

Сука-любовь

Я на все готов

Чтобы быть лишь с тобой

–На диван! И тазик принесите!–Скомандовала Яна, крутясь вокруг Фила, на руках которого лежала подруга.       Когда пшеничноволосая оказалась в удобном положении на боку, рыжеволосая одной рукой поддерживала шею и плечо, другой аккуратно убирала волосы, чтобы они не мешали, и следила, чтобы пена могла вытекать. Даня присел на корточки, трогая пульс на запястье. –Есть зеркало? –Серьезно?–Нервно выдохнула Влада, одетая в пижаму.–Конечно, это же обычная ночевка!       Макеев положил руку на грудную клетку, чувствуя как она медленно поднимается и опускается. –Дышит.–Кажется, все облегченно выдохнули. –Что там?!–В коридоре закопошились последние прибывшие: Хомякова и Гена. –Нельзя в скорую,–тихо вымолвила Яна, услышав под окнами гул. –Гонишь? –Катя нас убьет! –Она себя чуть не убила!–Потряс за плечи бывшую девушку Бойко. –Вообще, она права…если скорая узнает, проблем наберемся, а у нас комиссия.–Сказал Платон, остановившись у телевизора.–Катю в рехаб, а нас нас могут подозрения пасть, если в полицию сообщат. Ты посмотри сколько нас тут! Я — диллер, Яна — наркоша. Кого-то точно упекут. –Короче,–поднялся с колен Даня, проведя рукой по волосам.–Кто-то скажет, что это был ложный вызов, скинемся и выплатим штраф. Яна, капельницу установить сможешь?       Фил и сам Макеев пошли отслеживать медиков, чтобы заговорить им зубы. Влада с Яной и Никитой искали то, что может понадобиться для самодельной капельницы. Лена, облокотившись на спинку стула, вся сжалась, утирая слёзы.       Найдя пустую пластиковую бутылку в мусорке, рыжеволосая налила туда воды и сделала отверстие ножом для трубки. В аптечке нашелся шприц и, на удивление, трубка от ингалятора. Бойко с горем скрепил конструкцию, пока за дверью квартиры слышались голоса, и подвесил на стул.       Рудевич сжала кулак, чтобы не дрожать, и попыталась направить конец трубки так, чтобы жидкость начала стекать в вену. Никто не думал о стерильности, переживая за то, что они не смогут помочь.       Катя приходила в себя постепенно, медленно, словно просыпалась после долгого, мучительного сна. Сначала было туманное ощущение боли и тяжести в груди, затем — холод на коже от того, как она лежала на боку, мокрая и дрожащая. В ушах стоял гул, дыхание было тяжёлым, прерывистым, а руки и ноги словно не слушались. Она открыла глаза — сначала мутно, размыто, не сразу узнавая потолок и стены вокруг. Постепенно картинка становилась чётче: рядом стояла Яна, сжимая плечо, подбегали остальные, осторожно следя, чтобы она не дернулась слишком резко. –Тише,–погладила по голове её Лена. –Всё закончилось, ты в порядке. –Я…–Вышло хрипло от сухости во рту и слишком тихо от бессилия.       Кошкина закрыла глаза, глубоко вздохнула и ощутила, что ещё жива, что есть кто-то рядом, кто не даст упасть окончательно. Медленно, осторожно, она начала шевелить пальцами, втягивать воздух, понимать, что тело снова ей подчиняется. Туман постепенно рассеивался, и с каждой секундой возвращалась ясность сознания — болезненная, но настоящая. Она жутко боялась. Боялась, что кто-то увидел её слабость, что кто-то успел увидеть то, что она старалась скрывать сама от себя. –Простите, я не хотела…умирать.       Взгляд медленно сфокусировался, и девушка оглядела присутствующих. Фил, Лена, Яна, Женя с Дрочером, Никита и Егор, даже Даня с Владой. Но не было Макса.       И от этого в груди заныло с новой силой.

Сука-любовь

Сука-любовь

Сука-любовь

Я на все готов

Чтобы быть лишь с тобой

Сука-лю

***

      У девушки не было времени отлежаться и восстановиться, от того моральная и физическая составляющая верно сломила четвертную стену. Кате было паршиво. И, конечно, она сама была виновата, поэтому и платила тем, что не повелась на уговоры и все же пошла в центр. Рассеянная, бледная, как мертвец, с огромными мешками под глазами и широкой одеждой: черный худи, капюшон которого накинула на голову, и бесформенных джинсах. –Нет, вы посмотрите, завтра комиссия, а она нарушает правила центра,–сказала Александра, завидев фигуру в конце актового зала. –Я не буду участвовать.–Тихо вымолвила, проходя на задние сидения. –В смысле, «не буду участвовать»?! Все хотят выйти от сюда, а ты наоборот — остаться? Так, не неси чушь, ты будешь присутствовать на комиссии.       Кошкина поджала губы и опустила голову вниз, стараясь медленно дышать, ведь Макс всё это время обеспокоено наблюдал за ней. Пока директор, вместе с Германом и Эдиком рассказывали, что предстоит делать, как одеться и другие нюансы, пшеничноволосая залезла в телефон, заходя в переписку с контактом «мать». Та писала, что сегодня приедет, так как надо уложить некоторые вопросы. Закатив глаза, девушка фыркнула, отвечая, что это папина квартира и разрешение надо спрашивать у него.       Когда психология, или точнее, классный час подошел к концу, Катя первее всех выскочила из душного помещения. В курилке никого не было, и она достала последнюю сигарету, закурила и смотрела, как дым медленно рассеивается.       Лена понимала состояние подруги, но пережитое вчера сильно надавило, поэтому она написала, что Катя эгоистка, которую не заботит ничего, и затаила глубокую обиду.       Несколько сообщений высветилось в группе: Платон предлагал собраться завтра после комиссии и отметить «выпуск». Кошкина хмыкнула: группе «б» дай только повод побухать. Как бы после этого их обратно не загребли. Но даже эти мысли не подняли настроение. –Ты как?–Влада подошла тихо, заставляя чуть дернуться.       Пшеничноволосая рассеянным взглядом посмотрела на девушку, к которой питала исключительное безразличие…ну, может ещё немного злости за то, что та встречалась с Максом. –Слушай,–вздохнула Ионова, поняв всё по взгляду.–Мы не подруги… –Именно.–Хрипло и иронично подтвердила Катя.       Влада помолчала секунду, будто прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, а потом всё-таки села на бетонное ограждение. –Мне, честно говоря, совершенно плевать, зачем ты саморазрушаешься. Я просто хотела сказать, что Макс — придурок, который любит такую же дуру. –Вот это поддержка, даже Эдик позавидует.–Поджала губы девушка. –Я к тому, что ты вроде не дура…но показываешься себя именно так. И Макс не дурак, он из-за тебя такой. –Вау, гений мысли: он придирок, я дура, но вы не такие. Это тебя в школе эскорта такому научили? –Кать, он не приехал вчера, не потому что ему было похер,–проигнорировала колкое высказывание Ионова.–А потому, что как и ты нажрался таблов. Благо без последствий. –Ионова, что ты хочешь от меня услышать?–Повернулась к ней Кошкина, криво усмехнувшись.–Исповедь? Да, мне тяжело. Да, Максу тоже. И да, мы два кретина, которые не могут с этим разобраться. А что нам останется? Сказать: «привет, я все еще люблю тебя, давай снова по кругу сломает друг друга»? Спасибо, я пробовала, видишь, что получилось.       Катя выкинула окурок и уставилась в плитку, пытаясь совладать с бушующей бурей внутри. Влада выдохнула через нос, потирая переносицу. Эти непробиваемые стены начали утомлять. –Ты всё сводишь к крайностям. Или снова вместе и снова больно, или гордая тишина и самоуничтожение. А между этим ничего, да? По-твоему, ты сейчас живешь? Со стороны это выглядит как медленное самоубийство.       Кошкина знала, однако под ложечкой засосало. В груди знакомо потянуло, также, как ноют порезы от стекла на ладонях, когда утром девушка заливала их перекисью. Влада встала, стряхивая пыль с рук, собиралась уйти. –Парни того не стоят,–хмыкнула Ионова.–Но если ты его любишь…то перестань быть дурой. По рассказам, Макс постоянно делал всё возможное, чтобы снова быть вместе. Знаешь, даже пока мы встречались, то каждый наш разговор, каждый его взгляд, наши прогулки сводились к тебе. Настала твоя очередь показать, что он действительно важен. Хуже, чем сейчас, всё равно не будет.       Думается, что таблами легче накидаться, чем понять, с какой целью их тогда свела судьба.

В каждом твоём кино

Сценарий не меняется уже давно

На один и тот же мотив

Один негатив, а где позитив?

      Хуже было.       И это «хуже» никак не связно с Игнатьевым.       Вдвойне накатило от того, что Влада стала единственным человеком, который подошел к ней. Друзья же решили не трогать, Хотя Кошкиной уж очень нужна была их мнимая поддержка. Ну или её видимость. Потом подумалось, что она действительно эгоистка, ведь они вчера её буквально спасли, приехав посреди ночи, а она слишком неблагодарная: даже не поздоровалась и не поблагодарила.       А затем Катя задумчиво листала ленту, чтобы заглушить речь одногруппницы и переключиться на что-то другое. Мемы, реклама доставки, чьи-то фотографии с отдыха. Палец уже собирался закрыть приложение, когда взгляд зацепился за знакомые слова: в городе опять что-то произошло. Обычно это было интересно читать не чтобы посочувствовать, а чтобы охладить свой пыл горькой правдой: у кого-то могут быть проблемы серьезнее, чем страдания по парню. «Смертельное ДТП на Бульваре Дмитрия Донского Вчера вечером, по словам очевидцев и запись с камер видеонаблюдения, произошло столкновение двух автомобилей. По предварительным данным водитель чёрной «Лады» выехал на встречную полосу, в результате чего произошло лобовое столкновение. На месте происшествия работали экипажи скорой медицинской помощи и ГИБДД. Пострадавшие доставлены в больницу, однако владелец «Лады» получил травмы, несовместимые с жизнью. Просим автомобилистов быть внимательными на дорогах.»       К посту были приложены: видео с места происшествия и фотографии со смятой машиной, номера которой были частично скрыты. В комментариях писали о том, что «он сам виноват», «жалко, конечно, но правила для всех», «летят как бешеные». Как бы жестко это не было, но правда в том, что Кате было абсолютно плевать, к смерти она относилась равнодушно, особенно к чужим. В конце концов, человек был сам виноват в том, что уснул на дороге или купил права, не умея водить.       Однако, посмотрев видео с камеры, девушка обратила внимание на номера и лицо водителя машины. Что-то в этом неуловимом моменте показалось знакомым. Поставив на паузу и перемотав до того момента, как «Лада» вывернула на встречную полосу, она увидела чуть смазанные движением цифры.       Поверить было сложно. Ха, действительно, мало ли таких машин со знакомыми номерами. Кошкина хмурилась сильнее, сжимая телефон в руках. Скиринила каждый момент видео, закинула в приложение, чтобы сделать картинку четче. Сохранила фотографию с разбитой машиной, чтобы вернуть в прежнее состояние, убрав блюр. Лицо стало белеть от осознания, что это не бред от наркоты, не туман в голове от сигареты. Сердце сжалось, а в груди будто застрял комок, который нельзя было проглотить.       Она нервно стала искать отца в контактах, позвонила и…с первого, с пятого раза ей отвечал автоответчик. Мозг кричал «это не может быть правдой», а тело уже знало: да, это случилось. И случилось именно в тот период, когда и так было плохо, когда каждое утро давалось с усилием, а ночи были полны тревоги и одиночества. –Мама,–с усилием, переборов собственную гордость, позвонила Кошкина.–Ты…звонила папе? –Кать…–Начала женщина, и пшеничноволосая услышала, как она ушла в другую комнату.–Ты мне только из-за этого звонишь? А как же: «я скучаю», «во сколько вы сегодня приедете»? –Мне это неинтересно. –А с папой прям очень интересно! С каких пор? Звонит она мне, чтобы спросить про отца… –Ты должна была ему написать. –Чуть ли не рыком проговорила девушка.–Вот я и спрашиваю: пускать мне вас в квартиру или вы в другом месте поживете? –Конечно пускать! Катя, доченька, мне не было смысла договариваться с твоим отцом…–Мать тяжело вздохнула.–Я хотела сказать это вечером, но…Слава умер. Вылетел на встречку, мне вчера позвонили и…       Сначала хотелось отмахнуться, закрыть видео и забыть сказанное матерью, но всё просочилось, медленно, как туман, и теперь её жизнь изменилась окончательно. Пустота и боль смешались с ощущением непоправимого, а в голове словно повторялась тупая мысль: а что теперь?       Катя после каждой ссоры с родителями думала, что если кто-то из них погибнет, то она не будет сожалеть и скорбить, грустить и скучать. Это могло быть злостью, обидой, усталостью, истощением от бесконечной череды недопониманий и разладов. Она понимала, что это странно и страшно, но в те моменты внутри было пусто. И вот теперь, когда пришла настоящая новость о смерти отца, всё, что раньше было отторжением и холодной мыслью, обрушилось одновременно. Такой странный механизм — её разум готов был быть жестоким и равнодушным, но тело и сердце вдруг кричали болью, которой она не ожидала.       День проходил как в тумане. Друзья подходили, но натыкались на молчание, мама трезвонила, однако девушка просто отключила телефон. Шла домой, будто в вакууме: не слышала сигналы машин, не видела цвета светофора, не обращала внимания на лающих собак и истлевшую в руках сигарету.       Дом не встретил тишиной. Из кухни выпорхнула женщина, именуемая мамой, вытирая ладони о полотенце. –Катюша! Ты так рано…а мы вот с Дианочкой кушать приготовили.       Катя прошла мимо, не поднимая глаз. Слова как будто скользили мимо, не достигая сознания. Диана, стоявшая рядом, на цыпочках заглянула через плечо матери. Её маленькие пальцы цепко сжимали край рукава.       Вопросов о том, как они сюда попали, почему так рано приехали, почему ведут себя так…обычно — задавать сил не было. Хотелось просто лечь и смотреть в потолок.

Можно его ждать хоть вечно

Можно обогнать по встречной

В погоне друг от друга, друг за другом

И так по кругу!

–Кать,–мама заглянула в комнату как обычно без стука, с тарелкой пирога в руках. –Поешь, мы старались. Ой, ну что за бардак у тебя в комнате. Вот стоило мне уехать, как Слава спустил дисциплину.       Кошкина едва подняла глаза, сжав руки на одеяле. Мать шагнула ближе, опуская тарелку на стол с тихим стуком, а сама присела на край кровати. –Я переживаю. Понимаю, тебе не легко, хоть вы и не были с папой в хороших отношениях…но я с тобой, и Диана. Поэтому не надо вести себя, будто мы враги.       Катя опустила взгляд, стараясь не показывать, как внутри всё стягивает узлом. Слова матери звучали одновременно и мягко, и тяжело — как будто забота была смешана с привычной придирчивостью, которую она всегда чувствовала. –Мне тоже тяжело, и смерть Славы только добавила головных болей. Однако, я держусь ради Дианы и тебя.–Мать положила руку на её плечо, но Катя почти отдернулась. Женщина поджала губы.–Я же стараюсь для тебя, а ты как будто всё игнорируешь! Всегда была неблагодарная. –Я не могу…–Пшеничноволосая шептала, сжимая кулаки,–мне…просто нужно побыть одной! –Одна?–Мать наклонилась к ней, голос повышался. –Ты думаешь, что можешь закрыться и я буду стоять в сторонке? Что за глупости?! Ты не ценишь старания, Катюша! Правильно Слава говорил — ремнем по жопе и как шелковая будешь! Ой…он не стоит того, чтобы ты сейчас лежала и страдала. –Хватит!–Катя едва сдерживала голос, но он дрожал, рвался наружу.– Я не хочу слышать про старания! Я не хочу, чтобы кто-то решал за меня, как мне жить! Хочу и буду лежать, страдать, не есть твои блядские пироги! И папу сюда не приплетай. –Ты как разговариваешь?!–Взвизгнула женщина.–Это всё Славино воспитание. Копия отца. Вот и спелись. Забыла, кто тебя вырастил?       Хотелось усмехнуться: так было каждый раз. Мать просто конченная тварь, которую даже сейчас не заботит смерть бывшего мужа. Снова начинает ссору на пустом месте. Кошкина сжала зубы, чувствуя, как привычная горечь разливается внутри. Это было странно, горько и злорадно одновременно. –Да сколько можно!–Выдохнула девушка.–Папа умер, мне плохо, а тебе лишь бы устроить ссору!       Мать замерла, как будто слова ударили её в лицо. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но Катя перебила: –Мне не нужна твоя забота, твое «я боялась» и «как мне херово». Вот вообще не уперлось это всё. И ты мне как мать — тоже. Забирай Диану и вали обратно в деревню, я с тобой под одной крышей жить не буду. И папа этого не хотел бы.       Тишина в комнате стала давящей, почти осязаемой. Диана, прижавшись к матери, тихо всхлипнула, чувствуя напряжение, которое пробирало до костей. Катя же стояла, тяжело дыша, ощущая, как её тело дрожит от смеси усталости, злости и бессилия. Всё казалось абсурдным: она переживает смерть отца, а мать умудряется разжечь старые раны, приделав к этому новую боль. –Ты вообще слышишь себя?–С трудом выдавила мать, голос дрожал, но уже не в заботе, а в привычном требовательном тоне.

Между нами скандалы и споры

Мы попали в коридор из красных светофоров

Всё, как у всех — обычно;

Но так не привычно (так не логично)

      В самом разгаре по квартире разнеслась трель звонка, и женщина выгнала младшую дочь открывать, а сама продолжила стоять с раскрасневшимся от злости лицом. –Я любила твоего отца, мне больно от его потери. А ты вообще никого не любишь. Думаешь, я не вижу, что ты лишь делаешь вид, как тебе плохо? Катенька, я знаю тебя. –Ты…–Слов не находилось.–Совсем ебнутая? Что значит «делаю вид»? –За такие слова щас с окна полетишь! –Да лучше с окна, чем тебя слушать!–Катя обошла маму, направляясь с ванной комнате, путь в которую лежал через кухню. –Ты что, совсем разучилась уважать старших?! Ты ещё ребёнок, а ведёшь себя как… –Да пошла ты нахуй!–Выкрикнула Кошкина, резким движением опрокидывая со стола тарелку с ещё не остывшим пирогом.–Вот она как переживает смерть мужа: пирог напекла, дочку упрекнула. Святая нашлась тут! –Прекрати немедленно! –Да ты никогда папу не любила! И меня! Чё щас строишь из себя овцу невинную? Я знаю тебя — ты никогда не умела сострадать. Что, квартиру хочешь получить? А хер тебе.       Вслед полетела посуда с засерверованного стола. На глазах стали скапливаться слёзы: внутри что-то защемило, вспыхнула смесь ярости и бессилия. –Успокой эту психичку!–Сквозь толщу воды услышала пшениноволосая. –Пошла отсюда!–В ответ матери.–Все пошли нахуй с моего дома! –Ты сначала накопи на этот дом. И психи свои тут не показывай.       Кошкина пошла в коридор, задевая кого-то плечом, раздраженно сняла с крючков две легкие куртки, несмотря на то что за окном было лето, и швырнула матери в лицо. –Ты совсем охренела?! –Я сказала: собирай манатки и укатай в закат. –Так,–между двумя разъяренными людьми встала широкоплечая фигура, выпустив из своих рук плачущую Диану. –Я думаю, вам правда лучше сейчас уйти.       Катя перевела взгляд с лица матери на спину, облаченную в синее худи с принтом «BROOKLYN». Девушка почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Злость уже не держала, оставалась только пустота и дрожь. Макс, не оборачиваясь, протянул руку назад — не требовательно, просто предлагая. Она машинально за неё ухватилась. –Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Это моя дочь. И я никуда не уйду.–Упрямилась женщина. –Уйдешь!–Из-за спины ответила Кошкина.–Иначе я сама тебя вышвырну! –Это моя квартира… –Это папа её купил! Ты здесь никто.       Диана тихо всхлипнула. Женщина сжала губы, резко дернула девочку за руку. –Пойдём, –бросила сквозь зубы. –Нечего тут смотреть.       Дверь хлопнула. Квартира снова наполнилась тишиной — звенящей, пустой, почти оглушающей. Катя выдернула руку, сделала шаг назад и вдруг осела на пол, прямо в коридоре, прижимая ладони к лицу. Всё, что держалось на злости, рассыпалось. –Кошка…–Макс сел рядом, не прикасаясь. –Свали.–Бросила она тихо.–Тебя я видеть тем более не хочу.       Игнатьев выдохнул через нос, медленно, будто считал до десяти. Он опёрся локтями о колени, уставился в пол. –Если уйду сейчас — потом ты скажешь, что я снова сбежал. –А если останешься — я скажу, что ты давишь, –отрезала она. –Видишь? Беспроигрышная партия. –Ты правда думаешь, мне сейчас легко?–Макс коротко усмехнулся, без веселья.       Катя наконец посмотрела на него. Взгляд острый, выжженный. –А мне должно быть не похуй? –Кать, я хочу нормально поговорить… –А я уже нет. Я вообще ни хочу никаких разговоров, отношений, центра, друзей, жизни — мне уже плевать на всё. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое хотя бы на один гребаный день!       Молчание снова легло между ними, тяжёлое и липкое. Где-то в другой комнате тикали часы, слишком громко, как издевательство. Кошкина обхватила себя руками, будто ей было холодно, хотя в квартире стояла духота. –Ладно, –сказал парень глухо. Без обиды, нажима.–Я понял.       Он поднялся не сразу. Секунду посидел, глядя в пол, словно надеялся, что слова сами вернутся обратно, но девушка сидела, упрямо отвернувшись. Макс встал, сделал шаг, потом ещё один. Остановился у двери, положил ладонь на косяк. Не обернулся. –Я правда не хотел делать тебе больно. И если бы ты только позволила, а не защищалась, то я бы уберег.       Ответа не последовало. Только неровное дыхание за спиной и эта тишина, которая всегда была между ними самым громким. Макс, поджав губы, кивнул сам себе, как человек, который принял неприятное решение, и вышел. Дверь закрылась негромко, без хлопка. Катя на дрожащих ногах поднялась, едва шурша подошла к выходу, посмотреть в глазок. Мир за дверью сжался до узкого искажённого круга.       Парень прижался лбом к холодной облупленной и грязно-зеленой штукатурке, проводя ладонью по волосам нервным движением. Пшеничноволосая видела, как содрогнулись его плечи от судорожного выдоха. Он замахнулся, чтобы ударить стену, но рука зависла в воздухе, а потом лишь слегка коснулась стены подъезда. Катя смотрела, не моргая. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас услышит и Макс.       Игнатьев выпрямился, потер лицо ладонями, задержал их там на секунду дольше, чем нужно. Потом достал телефон, посмотрел на экран, но так и не разблокировал, усмехнувшись, засунув обратно в карман. Он сделал шаг к лестнице, потом остановился, будто что-то вспомнил, оборачиваясь к двери. Не подошёл. Просто посмотрел на неё, как смотрят на закрытую комнату, где осталась половина жизни.       Кошкина инстинктивно отступила на шаг, прижавшись спиной к стене. Она боялась, что он почувствует её взгляд сквозь эту чёртову дверь, через бетон, замки и собственное упрямство.       Парень постоял ещё пару секунд, глядя в одну точку, словно решая, что делать дальше. Потом тяжело опустился на пол прямо под дверью, прислонился спиной к косяку и уставился в пустоту лестничной клетки.       Катя перестала дышать, медленно опускаясь на колени, прислоняя голову к деревянной обшитой поверхности. Слёзы скатились по щекам. Злость никуда не делась. Боль тоже. Но стало ясно одно: они снова сделали шаг в разные стороны, и оба знали — это не конец.

Между нами двойная сплошная, Но на каждом фото — ты такая смешная! Всё, как у всех — обычно Так не логично (не привычно)

      Макс поселился где-то глубоко внутри — под кожей, под рёбрами. Так тихо, что было непонятно, когда пшеничноволосая успела дать слабину. Когда прониклась им? В ней парня слишком много: в мыслях, в паузах, в случайных фразах с упоминанием его имени. Даже спустя долгое время — всегда он. Только он. Игнатьев пророс корнями в сердце, голову, легкие, настолько, что кажется будто Кошкина осталась с этими корнями навсегда, не зная что делать и как избавиться. А хотелось ли?       Год за годом она училась существовать заново. Он научил быть рядом — но так и не научил, как быть без него.       И Катя больше не понимает, где заканчиваюсь «я» и где начинается «он». Где проходит эта тонкая граница, если она вообще ещё существует.       И самое страшное даже не то, что она потеряла себя. А то, что не хочет его из себя отпускать. Путаясь в собственных мыслях, в душе, в жизни, которая вроде бы её — но ощущается чужой.       Она не знает, сколько они там просидели, но слёзы иссякли, сердце медленно отливало ритм, а тело съежилось от внезапного холода. Девушка вздрогнула, когда в подъезде раздался шум — кто-то зашел. Или вышел. Подскочила, посмотрела в глазок. Игнатьев сидел, сгорбившись, локти упирались в колени, ладони безвольно свисали между ними. Провёл затылком по двери, тихо стукнулся лбом о дерево и замер.       Катя выдохнула, положив ладонь на ручку. Если откроет — пути назад не будет. Прикрыв глаза, она подумала о том, что устала от всего происходящего. Надо что-то решать. Максимум, что она может сделать сейчас — поговорить. Или просто побыть с ним рядом.       Щелчок замка прозвучал слишком громко. Катя вздрогнула, но не остановилась. Толкнула дверь и тут же шагнула в сторону, не глядя — потому что если посмотрит сейчас, может не выдержать. –Я…–Сглотнула и облизнула губы.       Парень тихо встал, сделал шаг вперед, но тут же одернул себя. Пшеничноволосая стояла бледная, маленькая, с опущенными плечами, словно над ней нависала чёрная туча, готовая вот-вот разразиться громом. Он опустил взгляд, словно давая ей возможность в любой момент передумать, захлопнуть дверь, выгнать его обратно в коридор. Он не тянулся к ней, не касался — только стоял рядом, присутствуя ровно настолько, насколько она позволила. –Можно?–Спросил Макс без нажима, почти шепотом.       Девушка на мгновение замерла, потом кивнула, не поднимая глаз. Он осторожно обнял её за плечи, прижимая к себе настолько, чтобы она почувствовала поддержку, но не настолько, чтобы стало душно. Его подбородок лёг на её макушку, руки сомкнулись с мягкой осторожностью, как будто боялись причинить боль. Кошкина ухватилась за спину, укладывая голову на плечо, и мельком задрожала. –Тебе надо поспать,–шепнул в волосы, проводя пальцами по позвонкам. –Я не хочу.–Едва мотнула головой, также тихо ответив.–Макс, я… –Тогда давай просто полежим, хорошо?       Её дыхание постепенно выровнялось, дрожь почти исчезла, а ком в груди стал легче. Она поняла, что в этом моменте, даже без слов, есть всё: забота, поддержка, тихая любовь. И пока Макс держал её, не отпуская, она могла просто быть. Просто существовать, без борьбы, без страха, без боли — хоть на мгновение, хоть на этот час, пока мир снаружи ещё шумел и рушился.       Он утянул её на кровать, укладывая голову на свою грудь. Укрыл одеялом, поцеловал в макушку, а сам смотрел в стену, слушая дыхание. –У меня папа умер.–Вновь заговорила Катя.–Маме будто плевать, она хочет продать квартиру и только. Завтра комиссия, а я…       Она замолчала, потому что слова застряли в горле. Слезы снова подступили, но она стиснула зубы, пытаясь удержать их. Макс сидел рядом, молчал, не перебивая, не предлагая пустых утешений. Он просто держал её, позволяя ей выплеснуть хотя бы часть боли, которую невозможно было спрятать. –Я не знаю, что делать… –продолжила почти шепотом, скользнув ладонью по его руке, будто ища опору. –Всё внутри будто разрывается, а никто не видит. Никто не слышит…и не понимает. –Я понимаю, вижу и слышу, Кошка. –Сжал её руку парень.–Ты имеешь право на боль. Да, много пиздеца произошло за несколько дней, и прийти на комиссия, когда тяжело — слишком невыносимо. Но я рядом. И теперь тебя не отпущу. Если будешь падать — просто скажи, я словлю.       Макс забрался руками под одеяло, обхватив рукой её плечи. Катя уткнулась носом в горячую руку, пальцами касаясь его ног, между которому лежала. –Тебе необязательно наряжаться. Просто прийди. Думаю, твой папа желал бы этого. А дальше разберемся. Я…откладывал на квартиру. На первое время хватит. А там уже тебе восемнадцать исполнится, и у тебя будет полное право на квартиру отца.–Он осторожно погладил по щеке.–Я не обещаю, что всё будет хорошо, что тебе станет легче и всё вдруг наладиться. Но…ты не одна, Кошка.

Опять пересеклись на взлётной полосе — случайно, вместе Опять не разобрать, что здесь произошло – на ровном месте Исписана лента новостей: подтекстами пасмурных дней, Протестами июльских дождей, ночными ливнями и приливами

      Прошло, кажется, около получаса — без разговоров, в объятиях, с теплом лицо друга и легкими касаниями, от которых внутри все будоражило. Макс посмотрел на неё, думая о том, что девушка начала засыпать, и сам прикрыл глаза.       Но Катя вдруг подняла голову с груди и чуть приподнялась. Пухлые губы со всей страстью и любовью врезались в его, и волны электричества прошлись по позвоночнику прямо в низ живота, а голова закружилась от нахлынувших чувств. Она целовала так, словно у них не было времени всего мира, словно каждое движение губ может быть последним. Кошкина прикусила нижнюю губу, чуть оттягивая, не заботясь о том, что это может быть больно, заставляя парня едва слышно пропустить вздох. Игнатьев, не ожидавший этого, осторожно обнял её за талию, приподнявшись на локтях, находя удобное положение сидя.       Пшеничноволосая села сверху, продолжая целовать и понемногу двигаться, от чего Макс снова выдохнул, уже сильнее сжимая тонкую кожу, оставляя на ней бледно-розовые отпечатки пальцев. Девушка провела руками по его торсу, спускаясь пальчиками ниже, а губами двигалась к подбородку, но парень вдруг перехватил ладонь. –Кать…–Произнёс он тихо, с чувством, будто в этом имени заключался весь мир.–Мне кажется, сейчас не подходящее время… –Ты не хочешь меня?–С напором спросила она, нахмурив светлые брови. –Хочу. Очень. Но не так, чтобы это был просто перепихон. Я буду выглядеть так, словно воспользовался тобой. –Блять, Макс,–запрокинула она голову.–Ты можешь хоть раз…сделать то, что я прошу? Сейчас как раз самое время: мне плохо, в жизни пиздец, ты наконец рядом и я просто хочу забыться. На время.       Он вздохнул, смотря в омут, что в темной комнате затягивал своей бездной. Максим медленно провёл ладонью по её спине, пальцами задевая края футболки, Катя приняла это как нерешительность, поэтому сама сбросила с себя элемент одежды, представляя взору парня небольшую грудь. –Это провокация.–Сказал сам себе, закрывая глаза и тяжело сглатывая.       Кошкина усмехнулась, беря его ладонь и кладя на открытую кожу. Прикусила губу, двигаясь, создавая трение, которое приподнимало член в штанах, и Игнатьев глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить свои чувства. Но она останавливаться не собиралась. Провела рукой, по его торсу, а потом и вовсе нагло начала стягивать худи. Парень сопротивляться уже не мог: руками массируя грудь и слегка давит на соски, другой рукой же спускается ниже, запуская её под шорты. Он начинает мягко водить по всей промежности, скрытой под бельем, пальцами слегка надавливая. Катя стонет, осыпая шею поцелуями.       Макс отодвигает трусы в стороны, начиная быстрее массировать клитор, а потом одним пальцем входит в нее и начинает двигать. Резким движением он перевернул пшеничноволосую, смотря в хитрый блеск, уже введя второй палец. Она в это время залезла свободной рукой в тумбу около кровати беря презерватив. Игнатьев судорожно припустил штаны вместе с боксерами, и развел ноги девушки у стороны, отодвинув край белья в сторону. Облизнул пальцы, вновь проведя по половым губам, а потом взял свой член, начиная тереться. Медленно вошёл в неё сперва головкой, но Катя резво двинулась навстречу, заставляя проникнуть в себя полностью.       Она делает вдох, когда Макс делает первый толчок. Будто им снова по пятнадцать, будто…пора признать, что секса действительно не хватало. Катя выгибается в спине, оставляя на коже парня несколько царапин. Он снова делает толчок, смотря в глаза, и Кошкина забывает как дышать.       Парень набирает темп, усиливая толчки, и Катя задыхается от переполнявших эмоций. Целует, кусает, стонет, сгорает. Мир кружится вокруг, но девушка цепляется за крепкие плечи, прижимая и настолько близко, насколько это возможно.       Игнатьев выходит, чтобы тут же перевернуть Кошкину на живот, покрывая горячими поцелуями спину. Катя хнычет от удовольствия, а Макс двигается быстро и глубоко, сам находясь на грани сумасшествия. Девушка сжимает простыню, выгибаюсь на встречу полотно кошке, позволяя кареглазому оставить несколько шлепков, возбуждающих ещё сильнее.       Ей мало его. Крайне мало просто чувствовать.

Между нами скандалы и споры Мы попали в коридор из красных светофоров Всё, как у всех — обычно Но так не привычно (так не логично)

Между нами двойная сплошная, Но на каждом фото — ты такая смешная! Всё, как у всех — обычно Так не логично (не привычно)

      Макс замедляется, рвано дыша, и останавливает процесс, когда сперма начинает вытекать из контрацептива. Пару минут она просто лежат рядом, прижимаясь лбом друг к другу. И Катя расслабленно улыбается. Впервые за эти несколько дней по-настоящему.       Парень медленно и без всяких церемоний прижимается к её мягким губам, поочередно сминая их в нежном поцелуе. Все крайне тепло и осторожно, однако медленные и аккуратные касания очень быстро превратились в страстные, и он, сжав талию девушки, уже не хотел прекращать. Язык сразу же проник в рот и стал изучать там каждый миллиметр, то проходясь по нижнему ряду зубов, то сплетая с чужим. –По второму кругу?–Хрипло пошутил Игнатьев. –Да хоть по десятому. Я скучала, Макс.