По кругу

      Стадион гудел ещё до стартового свистка. Небольшие трибуны, бетон, пластик, запах резины от бутс и слепящего в глаза солнца. Судья проверил сетку, мяч лёг в центр поля — начальный удар. Это тот самый момент, с которого официально начинается матч: мяч разыгрывают с центра.       Свисток. Мяч у Платона. Он делает короткий пас на Даню, Макеев сразу переводит игру на фланг, к Никите. Тот рвёт вперёд, обыгрывая защитника один в один. Соперник, оставшись позади, не успевает, цепляет воздух, а трибуны реагируют шумом.       Навес. В штрафной Платон и Фил борются за мяч корпусом, прижав локти. Мяч отскакивает, Даня подбирает и бьёт сходу. Вратарь тащит, переводит на угловой. Платон подаёт, и мяч летит точно в Дрочера, который выпрыгивает — удар головой, и мяч ударяется о штангу ворот. –Дрочер, блять!–Нервно выдыхает Ковалёв.       Игра становится жёстче. Соперники начинают прессинговать — это когда они активно давят на игрока с мячом, не давая спокойно принять или подумать. «Боги» контратакуют. Никита откатывается назад, делает подкат, выбивая мяч, который сразу перехватывает Фил и посылает в правую часть ворот, но соперник успевает перехватить и отдает другому номеру. Мяч летит в правую часть ворот, и Макс не успевает его словить.       Один-ноль, в пользу «ЗИЛа». Парни отходят к тренеру и присаживаются на скамью, пока трибуны ревут во всю голосину. –Напрягите булки, чё вы их расслабили,–орёт Антон Вадимыч,–Дрочер, выкинешь ещё что-нибудь подобное, и сядешь на скамью! Всё, идите!       Минуты тянутся вязко. Пот, дыхание сбивается, футболки липнут к спине. Даня перехватывает передачу и отдает пас Платону, который сразу разворачивается, видит свободную зону и идёт в прорыв. Его встречают двое. Он тянет на себя защитников и отдаёт скрытый пас пяткой на Фила. Белов бьёт в дальний угол, забивая гол!       Пацаны летят друг к другу, хлопают по плечам, кто-то орёт матом от счастья. Счёт один-один за первый тайм.       После перерыва игра меняется. Соперники злее, фолы жёстче. Один из них срубает Никиту, за что получает штрафной от судьи. Бойко ставит мяч и делает вид, что будет бить, но отдаёт коротко. Даня подключается вторым темпом. Удар — вратарь ЗИЛа ловит. Начинается давление. У «Богов футбола» садятся ноги, но никто не сливается. Платон пашет в защите, Фил страхует, закрывая зону. За пять минут до конца — ошибка в центре, самая дурацкая из возможных. Потеря при попытке сыграть в касание. Мяч срезается с ноги, уходит сопернику, и те не думают ни секунды.       Мгновенный перевод мяча на фланг. Один пас, второй — и это уже чистая контратака. Защита не успела перестроиться, линии разорваны. Даня рвётся назад, но поздно. Нападающий уходит от Платона на рывке, входит в штрафную. Фил пытается закрыть зону, но его тянут за спину, буквально на шаг опаздывая.       Удар низом. В ближний. Макс реагирует, цепляет кончиками пальцев, но мяч всё равно предательски заползает за линию ворот. Сетка дёргается, и табло загорается, оповещая, что соперники ведут со счетом два-один.       Ковалёв орёт с бровки, срывая голос. Мат, команды, жесты — всё вперемешку. Он машет руками, будто может физически вытолкнуть их вперёд. Макс сжимает кулаки. Пот течёт по вискам, дыхание рваное. Он смотрит на Даню — тот злой, с перекошенной челюстью, глаза стеклянные от концентрации. –Так, значит, нам либо щас надо поменять тактику, что очень опасно и неудобно, –Ковалёв замолкает, смотря на тренера ЗИЛа.–Либо вам надо забить хотя бы один гол, чтобы выравнять счёт…и победить, когда дадут доп.время.       Пять минут. Всё или ничего.       Макс уже стоял в воротах, сдвинув перчатки, чувствуя, как они липнут к ладоням от пота. Вратарская линия под ногами была стёрта, газон выбит шипами. Он сделал шаг вперёд — не на ленточке, а чуть ближе к линии штрафной. Это рискованная позиция. Соперники почуяли преимущество и начали давить позиционно — это когда команда долго держит мяч, гоняет его поперёк поля, выманивая защиту. Первый опасный момент — удар из-за штрафной. Плотный, с подкруткой. Макс читает траекторию заранее. Шаг влево, прыжок, мяч хлопает в перчатки, отдавая вибрацией в предплечья. Он отбивает в сторону, потому что впереди уже несётся добивание. –Вынос!–Орёт тренер.       Дрочер успевает, вынося мяч в аут. Следующая атака — навес, а за ним кросс. Макс выходит из ворот, задерживаясь секундным сомнением, и прыгает, выбивая мяч, сам падая и прокатываясь по газону, но тут же поднимается.       Счёт всё ещё тот же. Время тает. Соперники начинают играть проще — выбросы, дальние удары, давление. Это тактика удержания счёта. Перехват. Потеря в центре. Два паса — и выход один в один. Нападающий выскакивает почти вплотную, и Игнатьев делает шаг вперёд, опускается, расставляя руки и ноги, сокращая угол. Мяч летит низом в правый угол, парень падает, задевая его, от чего мяч меняет направление и уходит в штангу. –Поимейте уже, бля!–На выдохе орёт Макс друзьям.       Табло перешло на обратный отсчет от минут. Все уже чувствуют запах поражения, усталость висит в воздухе. Но «Боги» не сдаются. –Выносим!–Кричит Фил,– держи линию, держим до конца!       Но соперники прессингуют так, что ни один пас не идёт спокойно. Мяч у Платона, он с трудом прорвался через фланг, на спине цепко висит защитник. Егор делает финт, отводя защитника в сторону, мяч катится к Дане. Макеев принимает на грудь — секундная пауза, чтобы оценить поле. Он видит Макса на воротах, видит защитника, и бросается к линии штрафной. Остался один шанс: дальний удар. –Давай, Дань!–Кричат парни, дыхание почти сливается с шумом ветра.       Он бьёт. Мяч летит низом, резаный, точно в угол. Голкипер прыгает, полностью растягивается, но силы уже не хватает — с последней энергии он касается мяча только кончиками пальцев, и тот прошёл в сетку.       Весь стадион взрывается. Кричат, хлопают, бегут обниматься. Макс поднимается с газона и бежит к пацанам. –Рано,–качает головой Ковалёв.–Но все равно хорошо. Ещё немного поднажмем, всего тридцать минут, за которые надо забить третий гол. И, так уж и быть, сходим в бар. –Мотивация — во!–Показывает палец вверх Платон.–Я настолько заебался, что мне уже похер на празднование. –Реально,–хмыкнул, на удивление, Никита.–Приедем, и с девчонками отпразднуем. –Слушайте, может вам чаще тренировки проводить?–Хмыкнул Антон Вадимович.–Так и ЗОЖниками станете. –Иди нахер.–Хором ответили парни и с кряхтением поднялись, ведь судья просвистел в свисток, оповещая о начале дополнительного тайма.       Макс остался в воротах, как стена — он ощущал каждую атаку соперников. Даня и Платон держали центр поля, отбирая мяч и пытаясь организовать быстрый переход в контратаку. Игроки соперника были настырны: прессинг, перебросы на фланги, постоянные подкатки. Макс несколько раз выручал команду после мощных ударов с линии штрафной. Фил успевал накрывать соперников, а Никита пытался прорваться по левому флангу, но мяч ускользал в ноги противника. Энергия игроков билась в каждой минуте — каждый пас, каждый отбор, каждый рывок давался с трудом. К концу тайма обе команды выглядели уставшими, но счёт всё ещё был равный.       Даня и Платон снова работали в центре, Макс на воротах был на пределе, ловя каждый удар.       Команда «Боги футбола» начала активнее атаковать: длинные передачи на Платона, резкие проходы Дрочера по правому флангу, навесы в штрафную. Макс иногда отрывался от ворот, чтобы подключиться к игре, создавая ложные угрозы для соперников.       Последние минуты были настоящим напряжением: соперники поднимали прессинг, команды обменивались атаками, но ни один мяч больше не пересёк линию ворот. Платон получил длинную передачу с центра поля, уверенно обвел защитника, поднял голову и увидел открытого Дрочера на левом фланге. Резкий пас — и мяч оказался у ног Дрочера. Он одним касанием отправил его в штрафную, где Макс уже не мог помочь: соперник был вынужден отступить, и Дрочер с линии вратарской пробил точно в угол. –Го-о-о-ол! –Поднимает руки к небу Бойко, а затем показывает неприличный жест.–Отсосите!       Болельщики взорвались криками, а игроки «Богов футбола» обнялись, валясь на газон от усталости и счастья одновременно. Макс вытер пот с лба, улыбнулся, и впервые за весь матч позволил себе расслабиться. –Кто мы?–Спросил подошедший к ребятам Ковалёв. –Боги футбола! –Кто мы?! –Боги футбола!       Раздевалка встретила их гулом вентиляции и запахом пота, смешанного с резиновым ароматом мячей. Макс, сняв бутсы, ронял их на пол, как будто избавлялся от всей тяжести матча. Даня с Платоном уже хохотали, размахивая руками и подкидывая мяч, который почему-то оказался в их раздевалке. Дрочер запихнул на пол бутылку воды и смеялся, показывая, как чуть не сгорел в дополнительном тайме. –Ты видел, как я накрыл того голкипера в конце?–Хвастался Никита, подпрыгивая на одной ноге, словно забыв о боли в колене. –Да ты вообще как зверь!–Подкалывал Фил, хлопая его по плечу.       Макс уселся на скамейку, вытирая пот с лица. Ещё пару минут он просто слушал, как команда болтает, смеётся и дразнит друг друга.       Ковалёв, как всегда, стоял у доски с тактической схемой, размахивая руками: –Слушайте, вы, блять, молодчики! Но запомните: каждая ошибка в центре — почти гол соперника! Макс, Даня, Платон — вы эти два периода провели на грани! Вот это командная игра!       Макс слушал тренера, кивая, но мысли где-то далеко. Он, на радостях, отошел в туалет, чтобы позвонить Кате, но настроение сразу переменилось, когда он увидел её сообщения, отправленные во время матча: –Макс, я тебе изменила –С Даней. Перед поездкой в Сочи

Я не устану тянуть время, не устану падать Пока не не услышу твоих шагов Я думал так

И представлял тебя со мною рядом А оказалось, что ошибиться мог Но это не нужно мне нахуй Но хотел вернуть все обратно Но эти обиженные взгляды Заставляют думать: "зачем это надо"

      Победа на поле перестала иметь смысл. Макс не стал звонить. Он вообще на эмоциях не думал: белая пелена застелила глаза, будто парень накидался наркотой. Ударил по стене, от чего на костяшках сразу выступила кровь, а потом ворвался в раздевалку, ища Макеева. Блондин весело переговаривал с Платоном. –Макс, ты чё?–Спросил Никита, но Игнатьев его проигнорировал.       Парень рванулся к Макееву, ударяя кулаком по стене рядом, металл эхо отдавал по всей раздевалке. Кровь на костяшках горела, но парень даже не почувствовал боли, мысли слились в одну: месть, обвинение, гнев. Даня удивленно посмотрел на друга, но Макс снова занес руку для удара — только уже по лицу. Даня, стараясь вырваться, толкнул Макса в плечо — тот, не удержав равновесие, споткнулся, но тут же вернулся в атаку. Шлепки по скамейкам, удары по дверям, падение шлема и бутылок из-под воды — всё смешалось. Платон и остальные вскочили, пытаясь разнять друзей, и какой-то момент залетел Ковалёв, схватив обоих за руки и плечи. Макс тяжело дышал, грудь билась, в руках дрожь от адреналина, а Даня опирался о стену, глаза блестели, лицо покраснело, сердце колотилось. –Вы чё, блять, устроили, а?! Победили так всё, сразу в свои ипостаси вернулись?!–Он толкнул ранец по разные стороны и прижал пальцы к переносице.–Так, что уже произошло? –Да я чё, ебу?–Выдохнул Даня, прикладывая футболку к разбитому носу.–Он, блять, с нихуя налетел и начал кулаками махать! –С нихуя?!–Подскочил Игнатьев, но его удержал за плечи Платон.       Парень ощутил, как кровь в венах бежит быстрее, адреналин и ярость переплелись с болью и разочарованием. Каждое дыхание отдавалось в груди колотящимся молотом. –Макс, отойди, –Платон схватил его за плечо, но парень вырвался, глаза блестели от злости и обиды.       Даня, тоже уже вне себя, чуть не рванул обратно, чтобы ответить на агрессию, но почувствовал, как Ковалёв держит его за грудь и оттягивает.       Раздевалка постепенно наполнялась тишиной, но тишина была тяжелой, гнетущей. Макс стоял, прислонившись к стене, руки опустились, но кулаки всё ещё поджимались сами собой. Адреналин начал утихать, заменяясь колючей пустотой. Макеев, опираясь о стену напротив, дышал тяжело, глаза ещё блестели от гнева, но теперь смешанного с растерянностью. –Хорошо,–тяжело вздохнул тренер,–Макс, почему ты налетел на Даню? Я чё, как с детьми малыми, блять, вожусь! –Он с Катей переспал. –Чё, блять?–Не понял Макеев, смотря то на друга, то на Антона Вадимовича. –Она сама призналась. Сказала, что изменила с тобой перед сборами. –Да хуйня какая-то, Макс. Я не спал с ней. –А, ну просто пососались! Только дебила из меня делать не надо. –Да может ты не так понял! –Ага, головой ебнулся после того падения,–насмешливо фыркнул Никита, но после взгляда Ковалёва сделал вид, что он не при делах. –Что непонятного во фразах: «Макс, я изменила тебе. С Даней. Перед Сочи.»?!       Макеев нахмурился, пытаясь вспомнить. Да, он виделся с Катей, но они же просто сидели и пили…на утро он проснулся одетый, она — уехала. Не было ничего. Тогда хер ли она пишет Максу про измену? Получается, что всё таки что-то было? Пиздец. Просто пиздец.

Зачем это надо, зачем это надо Зачем это надо, зачем это надо

      Всю поездку до Москвы ребята веселились, один Игнатьев сидел, словно псих-одиночка, хмуро уставившись в окно. Даня изредка как-то виновато на него смотрел, пытаясь написать Кате, но девушка не отвечала. Более того, в сети её не было со вчерашнего дня.       Макс остыл и теперь просто хотел разобраться. Каждое движение автобуса, скрип сидений, шум мотора — всё казалось приглушённым. Казалось бы, говорить было не о чем: Катя ясно дала понять, что это произошло именно тогда, когда он перед поездкой предложил сходить куда-то, а она отказалась. Выбрала Макеева. Но вот злилось понять: почему? Сам Даня всё отрицает, оно и логично, но он рассказал, что между ними ничего не было: только позвонил, попросил приехать, они вместе напились…картина — прям самое то. Поэтому доверия пока не было, и парни поссорились.       Макс находился словно в вакууме, когда пацаны дёрнули сходить на заправку поссать, парень даже с места не сдвинулся. Воткнул в уши наушники, прикрыл глаза купленной бейсболкой и ехал всю дорогу молча. –А почему комиссии не будет?–Пришел, наконец, в себя парень, уже оказавшись в «кормушке», где курили пацаны и девочки. –О, брат, да ты походу это…–Стал щелкать пальцами Бойко.–Амнезия у тебя короче. Ты вообще помнишь, как мы приехали? –Нет,–честно ответил он и закатил глаза под хохот ребят. –ЗИЛовцы заправку подорвали, гондоны, чтобы нас подставить. –Да ладно, Ковалёв разрулит.–Пожала плечами Лена. –Слышь, Ленок, а Кошка где?       Фокина отвела взгляд, поджав накрашенные нюдом губы. Яна фыркнула и отвернулась. Макс поднял бровь и невесело ухмыльнулся. –Так она вчера уехала,–пожала плечами Женя,–отец её приходил к Александре, сказали, по семейным обстоятельствам несколько дней отсутствовать будет. –Женя…–Толкнула локтем её в бок рыжеволосая, напряженно переглянувшись с блондинкой. Та ойкнула и зажала рот ладонью, отворачиваясь. –Ясно.–Макс выкинул сигарету, прищурившись, словно пытаясь понять: пиздят или нет. –И чё за обстоятельства, вы, конечно, не знаете. Как и когда она приедет — тоже? –По семейным, сказали же!–Лена подхватила девочек под руку, направляясь в центр. –Я будто, блять, с НПС разговариваю! –Слушай,–повернулась она к нему.–Мы знаем не больше, чем ты. Иди к Александре.       Заебись, блять! Стало понятно, что эти три гадюки ему ничего не скажут. Можно, конечно, надавить на самое слабое звено — Женю…она всегда ломалась первой: начинала мяться, путаться в словах, смотреть в пол и краснеть. Или попытаться узнать что-то у Влады, что ещё тупее: во-первых, с последней Катя вряд ли близка. Во-вторых, Ионова— последний человек, у которого Макс хотел бы что-то спрашивать про Кошкину. Игнатьев скривился и потер переносицу, от нервов закуривая ещё одну сигарету. Он уверен: они знали больше. Просто решили молчать из солидарности. Приехал называется, теперь проходи новый квест: «найди кошку в трёх соснах».       Но искать он не собирался. Им надо побыть наедине. Переводить, подумать. Она правильно поступила, что свалила сейчас. Но это не значит, что потом — всё само решится. Ситуация не исчезнет, как дым. Всё равно придётся смотреть правде в глаза, разговаривать, разбирать свои ошибки.       Макс понимал: сейчас он может стоять на месте, копить эмоции, вариться в мысли о том, что произошло. Но каждый день промедления делает шаги назад. Катя — не кто-то чужой, кого можно подождать и вернуть без слов. Он достал телефон, собираясь написать ей первое сообщение после её исчезновения, но пальцы зависли. В голове крутились слова, которые могли что-то объяснить, а могли только ухудшить ситуацию. Парень отложил телефон в сторону и закрыл глаза. Нужно было просто подождать, дать себе время и пространство. Три года по кругу, по этим же граблям, научили его одному: нет смысла торопить пшеничноволосую, если он хочет, чтобы она пришла сама.

***

Я говорил что не устану, но устал Мне кажется жизнь расставит все сама по местам А ты щас где-то там       Где-то там, с кем-то там С трепетом к нему, с трепетом

      Катя с отцом выехали на рассвете, когда первые лучи солнца пробивались сквозь туман. Машина медленно ползла по лесной дороге, и город постепенно оставался позади, уступая место запаху хвои и сырой земли. В салоне было тихо, почти неловко, но это молчание не давило, а скорее давало возможность ощутить пространство между ними — спокойное, такое было впервые.       Они приехали к маленькой деревянной избушке на опушке, где запах костра и свежего воздуха сразу напомнил о детстве Кати, которого почти не было рядом с отцом. Он достал ружьё, показал, как правильно держать, как целиться, как прислушиваться к лесу.       Первые часы прошли в практических объяснениях, но потом они просто сидели у костра, держа кружки с горячим чаем. Катя впервые за долгое время почувствовала, что они действительно вместе: без наставлений, без давления, просто двое людей, разделяющих пространство и тишину. Отец рассказывал истории о своих первых охотах, о том, как учился выживать в тайге, и Катя слушала, смеясь над его неловкими промахами и удивляясь, как много у него опыта. Это было что-то новое, необычное. Кошкину сначала напряг такой контраст, ведь она давно не ощущала крепкого папиного плеча.       Он просто подошел и сказал: собирайся, едем на охоту. Заехали в центр, чтобы Вячеслав официально подтвердил отсутствие, потом включил дорожное радио, издававшее песни на последнем издыхании. На лесополосе пропала связь, поэтому он поставил диски и изредка вставлял комментарии: «под эту песню мы с твоей мамой в доме культуры отжигали», «о, это ранила была наша любимая».       Когда солнце скрылось за горизонтом, они уже ходили по лесу, прислушиваясь к каждому звуку. Отец учил её распознавать следы, находить птиц, понимать шорохи под ногами. Катя впервые почувствовала себя частью чего-то большого, важного, где не нужно было прятать эмоции или переживания. Она просто была рядом с человеком, который всегда казался чужим, но теперь становился ближе с каждым шагом по мшистой тропе.       К вечеру, сидя на корточках возле костра и наблюдая, как дым поднимается к звёздам, Катя поняла: этот день навсегда останется в памяти. Первый раз они были не просто отцом и дочерью по документам, а настоящими людьми, которые могли разделить момент, тишину и тепло друг друга. –Знаешь, Кать,–сказал он, смотря за огнем.–Я не был хорошим отцом. И знаю, что это уже не исправить. Ты выросла, я — постарел. И незачем нам быть, как кошка с собакой. Ты умная и понимаешь всё. И вряд ли сможешь меня, маму…простить. Да и не обязана. Но в каких бы мы не были отношениях, я всегда рядом, и если тебя что-то волнует…и, эм, беспокоит, то ты можешь просто прийти и сказать: «пап, мне плохо». И я разберусь.       Катя присела рядом на поваленный пень, ощущая тепло огня и тяжесть слов отца. Она молча слушала, глядя, как искры поднимаются к небу. Слова были простые, но как будто пробивали что-то внутри — ту стену, которую она строила годами. Люди в одночасье не меняются. Но так хотелось бы поверить его словам…хотя бы на одну ночь. –Пап,–тихо сказала, роняя мелкие слёзы на щеки,–мне плохо. –Я вижу,–мужчина провел махали той ладонью по мягким волосам дочери.–Поэтому и привез тебя сюда.       Она глубоко вдохнула аромат сосны и дыма, впервые ощущая тепло настоящей близости. Это было не «как раньше», не детская иллюзия идеальной семьи. Это было реальное, настоящее — и, может, этого достаточно. –Ты не обязана делиться, если не хочешь. Мне вот раньше очень хорошо помогали успокоиться и отпустить все эмоции лес, банки и ружье. Надо — мы пойдем завтра стрелять по ним. –Пап,–всхлипнула, но тут же утерла рукавом воду с глаз.–Почему жизнь — это сплошной пиздец?       Отец опёрся локтем о пень, глядя в темнеющее небо, где лишь редкие звёзды пробивались сквозь тёмный покров тайги. Он медленно вздохнул, словно собирая слова, каждое весомое, как булыжник на пути. –Жизнь…она не для слабых. –Усмехнулся, доставая из кармана сигареты, тут же протягивая дочке.–Чаще всего мы сами выдумываем этот «пиздец», а потом страдаем. И сила…она ведь не в том, чтобы избегать пиздеца, а в том, чтобы не натворить ещё большего. Я по молодости тоже много хуйни творил: ругался с родителями, сбегал из дома…да и сейчас не лучше: даю дочке курево и всё также продолжаю не любить свою жизнь.–Вячеслав затянулся. Тепло костра отражалось в глазах, и внутри словно что-то чуть приоткрылось — старые обиды и недоверие, зажатые в уголках души. –Мы делаем ошибки. Мы теряем, ссоримся, любим не тех, кого стоит…но это и есть сама жизнь. Без пиздеца она не имеет смысл. И ещё, Кать…важно быть честным. Не с миром, не с другими, а с собой. Понимать, чего хочешь, что тебе дорого и, если что-то разрушает тебя изнутри, — не держи это. Отпускай. Даже если страшно, если кажется, что потеряешь всё. Часто именно так остаётся то, что действительно важно.       Катя смотрела на него, слушая каждое слово. Ветер трепал волосы, костер потрескивал, а внутри вновь за долгое время было чувство…облегчения. –А что делать…если ты очень любишь человека и…ну, не можешь…и быть с ним тяжело, и не быть — тоже?       Он вздохнул, снова глядя на огонь, будто пытался найти слова в его треске. Посмотрел на дочь, что свернулась колачиком, и накинул на неё свою куртку. Дым от сигареты поднялся и растворился в воздухе вместе с дымом от огня. –Вот смотрю я на вас, молодых, и понимаю, что вы ещё глупые. Ты ведь не пробовала быть с кем-то ещё кроме Максима своего. С чего ты взяла, что он — тот, кто тебе нужен? –Ты так говоришь, потому что он тебе не нравится,–буркнула тихо, опуская голову, от чего куртка скрыла нос. –Он парень хороший, я же вижу его поступки. И замечаю, как он смотрит на тебя. Но…Кать, любовь — это не значит наносить друг другу травмы.–Вячеслав нахмурился, вслушиваясь в стрекотание сверчков и вспоминая свои отношения с бывшей женой.–И да, он не нравится мне, потому что делает больно тебе. Отвечая на твой вопрос: думаю, нужно разобраться, что для тебя важнее — сохранение себя или сохранение отношений. Иногда любовь и терпение сильнее тяжести, иногда — нет. И это тоже нормально.       Катя нахмурилась, почувствовав, как слова отца цепляют за что-то глубже обычного.

Как же я заебался думать о шансах Этом последнем шансе Кто-то из нас не старался, не пошевелил пальцем Не пошевелил пальцем

      Девушка хмыкнула, уставившись в огонь. Долго молчала, будто подбирала не слова, а силы. Она провела ладонью по колену, сжимая ткань брюк и взглянула на отца. –Я долго не могла ему сказать. Думала, что любовь — не про нас. Но…недавно я сказала ему, что изменила, хотя на самом деле не изменяла…подумала, что так будет проще: если мы разойдемся. Опять. И мне опять хуево: от своего поступка. От его поступка. От того, что…я вроде головой понимаю, что мне тяжело в этих отношениях, а сердце — рвётся к нему. Он не плохой…по крайней мере, не хуже меня. Но…сейчас, сидя здесь, я вдруг осознала, что люблю его. Вот внезапная мысль.       Отец долго молчал. Не тянул с ответом, не лез с мудростью, Просто подкинул ветку в костёр, посмотрел, как пламя лизнуло кору, и только потом заговорил. –Легче? От признания. –Легче,–выдохнула, поднимая с земли термос.–Самое паршивое сказала себе, а ему — говно на блюдечке. Пап, я такой хуйни наворотила… –Ну и что дальше? Думаешь, ты первая? Или последняя?–Он подкинул ещё одну ветку, искры взметнулись вверх и тут же погасли.–Слушай сюда: самая большая ошибка — считать, что после косяка человек автоматически становится плохим. Плохими становятся те, кто делает вид, что ничего не было. А ты сидишь тут, трясёшься, жрёшь себя изнутри. Значит, совесть жива. Ты сказала ему неправду не потому, что хотела сделать больно, а потому что хотела всё закончить быстро. Но если после этого тебе стало хуже жить — значит, где-то ты свернула не туда. Не в сторону него даже. В сторону себя. Ты не обязана сейчас бежать и всё исправлять. Но ты обязана перестать делать вид, что тебе всё равно. Потому что тебе не всё равно. И пока ты это отрицаешь, будешь делать ещё больше глупостей. Любовь — она не про чистые поступки, а про ответственность за грязные.       Утро в тайге ощущалось сыро, холодно, с запахом дыма, который въелся в крутку и волосы. Катя проснулась от щелчка термоса и звука шагов по мёрзлой земле. Отец уже был на ногах, спокойный и собранный: затушил огонь, на газовой горелке накипятил воду и заварил два чая, разместив рядом с бутербродами в контейнере.       После завтрака они собрали вещи и поехали на небольшую поляну. Папа снова достал из багажника ружьё, коробку с патронами и пакет с пустыми жестяными банками из-под тушёнки и пива. Расставлял их молча, методично, на пнях, на бревне, на земле. –Не бойся отдачи, –сказал он, когда протянул ей ружьё. –Если зажмёшься, будет хуже. Вспомни всё, чему я тебя учил вчера.       Катя кивнула. Руки сначала дрожали — не от страха, от непривычки. Она прижала приклад к плечу, прищурилась, целясь в ближайшую банку. Мир сузился до металлического круга и мушки. Выстрел прозвучал резко. Банку отбросило в сторону, она с глухим звоном покатилась по земле.       Кошкина моргнула. Потом ещё раз. И вдруг рассмеялась — коротко, удивлённо, почти по-детски. –Неплохо, –хмыкнул отец. –Для первого раза. Давай ещё. Выпусти все накопившиеся эмоции, будто банки — это тот «пиздец», а ты — вершитель над ним.       Она стреляла ещё. И ещё. Не все попадания были точными, некоторые банки оставались стоять, но с каждым выстрелом внутри становилось тише. Злость выходила не словами, не слезами — грохотом, отдачей в плечо, пустыми жестянками, падающими в грязь. Отец стоял рядом, не комментировал лишнего, не лез с советами. Просто был. Как и обещал ночью. –Ну как? –Круто! –Да, надо бы почаще выбираться. Ты главное сразу говори… –«Пап, мне плохо».–Девушка улыбнулась, подставляя лицо лучам солнца. –Ладно, поехали,–мужчина потер плечо дочери и, собрав банки в пакет, сел в машину.–А то директриса центра вашего…как у вас говорят щас? –Душнила.–Пшеничноволосая запрыгнула на сидение.

***

Кто же это был Сейчас ищем, тот кричал, кто из всех сил Те самые слова Те самые строчки а после говорил Что это не нарочно

      Катя специально пришла чуть позже, боясь пересечься с Максом. Будь её воля, она бы и вовсе не приходила. Но Игнатьев же как-то набрался смелости, а значит и она может. Перед тркнировкой с парнем тем более не хотелось говорить — он и так нервный и на эмоциях после сообщения, вон как агрессивно смотрит по сторонам, будто ищет лицо Кошкиной. Или Макеева.       Твоя мать, Даня…девушка ведь так и не сказала ему про свое вранье. –Лена,–тихонько подкралась девушка, чем изрядно напугала подругу. –Ебать тебе в жопу, Катя,–выдохнула Фокина, оборачиваясь, чтобы слегка ударить пшеничноволосую. –Ебать тебя в пизду, блять, Катя!–Подпрыгнула на месте Женя. –Тише, внимание привлечете!–Кошкина спряталась за лавку, когда увидела, как Макс поворачивает голову.–И не надо меня ебать! –А ты реально Максу с Даней изменила? –Так, сколько до урока? Время есть — пошлите покурим.       Девочки, иногда оборачиваясь на парней, быстрым шагом направились в курилку. Катя шла чуть впереди, машинально сжимая пачку сигарет. В курилке было тесно и шумно: кто-то смеялся, кто-то молча смотрел в телефон. Идеально — на них могут не обратить внимания. Кошкина облокотилась на стену, прикуривая. –Ты где вообще была?–Спросила Яна, доставая свою пачку. –Да мы с папой в тайгу ездили. Не важно. И нет, Жень, я не изменяла Максу. Там всё сложно: он поцеловался с Владой, я покумекала с Макеевым, мы напились…и всё. –А нахер ты тогда ему написала, что изменила?–Запутавшись, спросила рыжеволосая. –Так надо было. Я уже не стану хуже в его глазах. Типа сравняла счет. –Пиздец ты, подруга. Он, между прочим, спрашивал про тебя. –Ага,–поддакнула Фокина, смотря на свои ногти.–В первый день. –Блин, это получается, Макс зря с Даней подрался?–Хомякова сказала это расстроенно. –Макс подрался с Даней?–Удивилась Катя. Обычно Игнатьев был не из тех людей, кто сразу идет в бой. –Ну, Макеев с фингалом приехал и рассеченной бровью. –Так, ладно, хватит о парнях,–фыркнула Яна, стряхивая пепел.–Кать, скажи, ты чат хоть читала? –Эм…нет? –Ковалёв в ЗИЛ ушёл, именно поэтому ему была так важна победа в Сочи. Эти же ЗИЛовцы подставили наших, из-за чего у нас не было комиссии.–Рассказала последние главные новости Рудевич. –Я думала он нормальный мужик,–разочарованно ответила Катя, делая затяжку.–А он как был гандоном, так им и остался. И чё теперь? –А теперь пацаны решили, что им надо обыграть ЗИЛ. И им плюс в карму, и Вадимычу поднасрут. –И ЗИЛовцам сразу!–Посмеялась Женя. –Ну, получается всё равно карма в минус уйдет,–хмыкнула пшеничноволосая.–А на личном у вас как? Ниче не изменилось за три дня? –Новенький пришел…не к нам, конечно…Паша. –Так, девки, мы вроде закрыли тему с парнями.–Лена нахмурилась, печатая что-то в телефоне.–Катя, ты-то чё будешь делать? Вы с Максом в любом случае щас увидитесь. Перемена не вечная. –Так, девки, тему с парнями закрыли,–передразнила подругу девушка, закатывая глаза.–Чё делать, чё делать…не видеть его? Не получится. Сделать вид, что ничего не было? Тоже мимо. Сесть и всё честно вывалить? Я уже один раз «честно» вывалила, спасибо, больше не хочется. Короче, я пока с отцом была многое переосмыслила. И хочу, чтобы он был счастлив. А со мной он счастлив не будет. Так что…стойко выдерживаю его нападки и остаюсь ебанной предательницей.       Девочки вернулись на поле вовремя: со стороны раздался свисток, вот только если все думали, что раз Ковалёв ушел, то теперь физру будут снова вести Эдик, то, на всеобщее удивление, перед ними стояла женщина в спортивной форме, придирчиво оглядывая и парней, что бесхозно пинали мяч, и девушек, не переодетых к занятию. –Вам особое приглашение нужно?–Сказала она.–Добро пожаловать на урок физкультуры, а не в кабак. Пять кругов, и в следующий раз приходите в форме, так удобнее. –А нам Ковалёв сидеть разрешал.–Накрутив прядь волос на палец, сказала Лена. –А я не Ковалёв.–Гаркнула тренерша.–Значит, бежать десять будете. Насиделись — хватит с вас. –Извините… –Екатерина. –Екатерина, не зная, как вас по отчеству,–продолжила Катя,–у меня освобождение. –Знаю,–улыбнулась женщина ехидно,–поэтому ты бежишь все пятнадцать. За вранье. –Она свистнула в свисток и обратилась уже ко всем.–Я, прежде чем тренировать вас, посмотрела досье. Так что, если у вас вдруг есть справки, выписки и освобождения, то они были бы занесены туда. С Ковалёвым, может, и прокатило бы, но со мной — нет. –Она через каждое слово его упомянуть будет?–Выдохлась уже на третьем круге девушка. –Если она щас заставит нас приседать, то я у всех богов буду умолять вернуть нам Антона Вадимовича.–С паузами на выдохи ответила Хомякова.

Это не нарочно, это не нарочно Это не нарочно, это не нарочно

      Макс подошёл к Кате, в глазах — смесь злости, непонимания и обиды. Он не пытался пригласить её в сторону, не пытался говорить тихо. Просто встал прямо перед ней, не давая бежать круг. Кошкина почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от стыда даже, а от ощущения, что её вытащили под прожекторы. Девушка оглянулась на тренершу, что сейчас, как на зло, отошла в сторону, разговаривая по телефону. Группа бегала, иногда смотря на пару, но Игнатьева это не волновало. –Меня просто интересует — почему? –Макс, давай не сейчас…–Она попыталась обойти его. –А когда? Ты опять начнешь бегать. Ты всегда выбираешь уйти от разговора!       Сзади кто-то нервно кашлянул. Лена закусила губу. Яна закатила глаза, когда пробегала мимо. Даня плелся чуть поодаль, напряжённый, как струна, и явно проклинал тот день, когда вообще оказался в этой истории. –М-м-м, а ты значит — нет? Чем ты лучше, Макс? Тем, что сначала целуешься с Владой, а потом предъявляешь мне за измену? Я тебе хотя бы сразу сказала, а не молчала в тряпочку!–Катя выпрямилась. Вот теперь отступать было некуда.–Кроме того, я изменила уже после расставания. Не моя вина, что ты этого не понял. –Расставания? Ты, блять, серьезно?–Макс моргнул и коротко, напряженно рассмеялся.–Как я должен был понять, что ты меня, оказывается, бросила? По «я тоже скучаю»? Или поцелуям? Или «я и так говорю, что ты мой парень»?       Парень провёл рукой по лицу, отступил на шаг, будто наконец дал себе воздух, а потом снова посмотрел на неё. Пшеничноволосая закусила губу, почувствовав, как сжимается горло. –Знаешь, в чём прикол? Я бы, может, и понял, если бы ты сказала: «мне херово. Я не могу. Я запуталась». Я бы бесился, психовал, но понял. А ты выбрала самый мерзкий способом — изменить.       Катя сжала пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони, готовая сорваться: на слезы или на крик. –Говорит тот, кто даже не признался в собственной измене первым! –Это просто поцелуй, который для меня ничего не значит. Это вообще Влада сама полезла. –А это просто секс, Макс,–невесело усмехнулась девушка, подходя ближе.–А ещё прикинь, он был не единственным. Помнишь, когда ты позвонил и сказал, что скучаешь? Я тогда была с другим парнем.       Катя подняла на него взгляд. Глаза блестели, но слёз всё ещё не было. Повисла пауза. Та самая, после которой уже не бывает прежнего «мы». Макс выдохнул, будто сдался. Он развернулся, сделал пару шагов, потом остановился и, не оборачиваясь, сплюнул на землю и сказал: –Не думал, что ты такая шлюха.       Пощёчина вышла звонкой, резкой, будто кто-то хлопнул пакет с воздухом. Ладонь обожгло, у Макса дернулась челюсть, голова чуть повернулась в сторону. Лена с Яной замерли, так и не добежав седьмой круг, а за ними остановились и остальные ребята. Со стороны раздался свист и голос Александры, которая неспешно шла к ним. –Не делай из меня монстра, и сам не останешься в дураках. Я не горжусь тем, что сделала, но я хотя бы была честной, а ты…ты решил, что если для тебя поцелуй «ничего не значит», то и мне должно быть похуй.

Я не устану тянуть время, не устану падать

Пока не не услышу твоих шагов

Я думал так

И представлял тебя со мною рядом

А оказалось, что ошибиться мог

Но это не нужно мне нахуй

Но хотел вернуть все обратно

Но эти обиженные взгляды

Заставляют думать: "зачем это надо"

Но это не нужно мне нахуй

Но хотел вернуть все обратно

Но эти обиженные взгляды

Заставляют думать: "зачем это надо"

      Игнатьев стоял , будто ему нужно было переварить удар не по щеке, а по самолюбию. Потом резко выдохнул и усмехнулся, оглядевшись по сторонам. Девушка сглотнула. Гнев начал уступать место чему-то неприятному и вязкому. –Окей. Пусть так. Тогда давай честно, –парень сделал шаг назад. –Если бы ты мне не написала про Даню, ты бы вообще собиралась что-то объяснять? Или я так и остался бы «всё сложно, потом поговорим»?       Катя открыла рот и…замолчала. Ответа не было. Или он был слишком неприятный. –Ты вообще слышишь себя?!–Голос сорвался на крик, а Кошкина ударила кулаком в грудь.–Ты целовался с Владой, врал мне в глаза, делал вид, что ничего не произошло, а потом устроил мне суд присяжных. Ты хотел, чтобы я возненавидела тебя? –Отцепись, истеричка!–Макс пытался схватить руки девушки, которая продолжала бить по груди. –Что происходит?–Новая замена Ковалёва подбежала сразу, как заметила «драку» и встала между парне с девушкой.–Вы охранели? Это не ПВП-арена.       Катя тяжело дышала. Лицо горело, в ушах звенело. Она даже не сразу поняла, что по щекам текут слёзы. Парень фыркнул, провёл рукой по волосам, избегая смотреть на неё. –Пошла ты нахуй,–сказал он пшениноволосой и развернулся. Даже не обернулся, когда уходил. –Только после тебя!–Катя осталась стоять, ощущая, как злость окончательно испарилась, оставив после себя пустоту и мерзкое понимание: она добилась того, чего хотела. Разрушила всё до конца.       Только почему-то победой это совсем не ощущалось. –Я пойду, –сказала она и, не дожидаясь разрешения, развернулась в противоположную сторону.       Шла быстро, почти бежала, чувствуя спиной взгляд друзей. Никто не окликнул, не попытался остановить. И от этого стало хуже, чем от пощёчины, криков и всех этих слов вместе взятых.

Зачем это надо, зачем это надо Зачем это надо, зачем это надо

***

      Пространство перед глазами плыло, будто кто-то выкрутил резкость на минимум: лица, двери, окна — всё смешалось в одно мутное пятно. Она шла на автомате, цепляясь взглядом за пол, чтобы не споткнуться и не разреветься прямо здесь, посреди этого бетонного муравейника. В туалете было пусто — это даже порадовало.       Она оперлась ладонями о холодный подоконник, сделала глубокий вдох — и тут же сорвалась. Плечи затряслись, дыхание стало рваным, а слёзы лились беззвучно, злые и горячие. Перед глазами всплыла его фраза: «это просто поцелуй». Смешно. У Макса всегда всё «просто». Просто поцелуй, просто слова, просто ошибся. Просто не подумал. А ей потом — живи с этим «просто», разгребай, объясняй, оправдывайся.       Катя вытерла лицо рукавом, зло шмыгнула носом и закурила, не думая, кто может зайти. Руки всё ещё дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках.       Через несколько минут дверь всё-таки скрипнула. Екатерина остановилась у входа, смотря на спину девушки. –Я ведь и пропуск могу поставить. –Плевать.–Хрипло ответила пшеничноволосая, стряхивая пепел. –Здесь курить запрещено. –Вы нотации пришли читать?–Кошкина затушила сигарету, оборачиваясь, чтобы направится к выходу.–Писайте и не обращайте на меня внимания.       Девушке подумалось, что поддержка Антона Вадимовича ей сейчас бы не помешала: он всегда умел найти правильные слова. Сейчас же вместо этого была только пустота и странная тяжесть в груди — никто не говорил, что правильно, никто не подсказывал, куда двигаться, а эмоции словно перекатывались валом, не оставляя ни сантиметра покоя. Экс-футболист, ныне тренер ЗИЛа, был вторым отцом: наставлял, давал опору и решал проблемы. –Вы же взрослые люди,–выдохнула тренерша, чуть поморщивший от запаха, стоявшего в туалете.–Что произошло? –Это не ваше дело. –Катя сжала ручку двери. Пальцы дрогнули.       В глазах Екатерины мелькнуло понимание — она не стала давить, не стала спрашивать лишнего, лишь кивнула: –Ладно. Но иногда бывает полезно не держать всё внутри.       Фыркнув, девушка вышла, направляясь в актовый зал, где должна проходить очередная лекция Эдика. В группу ребята уже прислали видео с ЗИЛом и Ковалёвым, в следующим прилетело видео с новой тренершой весьма пикантного характера. Ясно, решили её сливать, как и Ковалёва в первые дни. Не став идти к ребятам, Катя вошла в пустое помещение, расположившись подальше от всех — на верхних рядах.       Зашла в чат с Леной, которая беспокоилась за состояние подруги. Потом ответила Артёму, что согласна сегодня покататься по ночной Москве.       Дверь скрипнула. Подняв голову, Катя увидела незнакомую девчонку, которая её не заметила и прошла на первый ряд. Через пару минут в зал с ноги ввалились Платон и Никита, следом за ними подтянулись девочки. Лениво позади плёлся Даня, который один из первых увидел Кошкину и подсел рядом. –Кать,–чуть толкнул её в плечо.–Чё за херня? Ничего же не было. –Прости,–с выдохом ответила девушка и поджала губы.–Так надо было. –Надо-не надо, а я перед Максом мудаком остался.–Макеев тяжело вздохнул, опустив руку на колено. Казалось, он хочет что-то сказать, но не находит слов. –Мы друзья, но…я не знаю, что творится у тебя в бошке. И не хочу быть на два фронта. Разберись сначала в себе, Кать, а потом я сам впутаюсь в твою заварушку, если надо. –Ребят, у нас сегодня важная тема.–Начал вещать Эдуард Валентинович.– На "С" начинается… –Секс!–Подняв руку вверх, закричал Дрочер. –На "уицыд" заканчивается,–закончил психолог. –Сексуцид, –вновь выкрикнул Дрочер. –Ребят, постараюсь говорить с вами на понятном вам языке... –Замолчал Эдик, пытаясь подобрать слова и полностью игнорируя смешки и реплики Гены.–Суицид — это лажа. Оно вам не надо. А теперь посмотрим слайды.       Мужчина, что держал пульт от проектора, нажал на кнопку, и тут с громким звуком появилось лицо нового тренера в порнухе. Актовый зал наполнился смехом подростков, а психолог пытался выключить видео, но пульт, как назло, не слушался. –Моя работа, –развалился на кресле довольный Дрочер.       Катя едва заметно улыбнулась и решила записать кружок Артёму, мол, смотри какие теперь уроки психологии в центре. –Эдуард!–В актовый зал залетела Александра, с ужасом смотря на экран.       Видео так и продолжало идти, уже куча зевак собрались у входа, чтоб посмотреть. Директор закрыла двери и вновь уставилась на психолога. Тот лишь пожал плечами и развел руки. Видео остановилось, только когда кончилось. Эдика тут же срочно директриса повела в свой кабинет, а подростки, все ещё шутя, пошли на выход.       Девочки стали рассказывать план парней, который ранее обсуждали в курилке, и сейчас они могли лицезреть картину, как Даша — та белобрысая девчонка — стоит на крыше, говоря, что сейчас спрыгнет. Началась какая-то вакханалия: Эдик просил её не прыгать, толпа вокруг всё снимала на телефон и только Екатерина побежала на крышу спасать девочку. Фил побежал за ней, чтобы закрыть дверь, как когда-то с Ковалёвым. –А ну-ка, поднялись и дверь открыли! Иначе ваши условные сроки в реальные превратятся!–С угрозами кричала она. –Так, телефон отдайте и все, делов-то,–с улыбкой крикнул Платонов. –Открыли дверь! Я в ваши игры идиотские играть не собираюсь!       Ребята в ответ лишь рассмеялись. Катя обернулась и увидела машину Антона Вадимовича, тут же толкнув в бок стоявшую рядом Яну. –Здрасьте!–Крикнула та, от чего все остальные обернулись. –О, Ковалёв,–хмыкнул Егор, снимая с головы невидимую шляпу.

–Совсем ахренели, твари?–Бывший тренер бегом направился к лестнице на крышу.–Кать, я иду! Но, видимо, у них там были свои тёрки: Мечникова, как назвал её Ковалёв, вышла из центра, не слушая крики мужчины. Встав около ребят, она показала ему два средних пальца, заставляя парней удивленно переглянуться. Тренерша ушла вперед, а остальные хвостиком подтянулись за ней. Катя же стояла и ждала Артёма, обещавшего заехать за ней после центра, как рядом встал Макс. –Кошка, я это…перегнул,–виновато сказал он, почесав затылок.–Давай нормально поговорим?

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал...забывал

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал...забывал

–Кошка,–орал с крыши Антон Вадимович,–Макс! Ну не будьте вы…блять! –Нормально?–Хмыкнула пшеничноволосая, не обращая внимания на здание.–Ты вообще знаешь, что это значит? –Прости, я сорвался. Знаешь, не каждый день тебе девушка пишет, что изменила с другом, а потом исчезает и не дает шанса всё обсудить.       Катя на секунду оценила его взгляд. В нём не было претензий, не было давления, только желание быть услышанным. Сжав руки в карманах, девушка вытащила пачку сигарет, предлагая бывшему парню. –Я…не знаю, как правильно говорить о том, что произошло. Но я хочу, чтобы ты знала: ни один поцелуй, ни одно действие…не означает, что я перестал тебя любить. –Дело даже не в том, что ты сделал.–Взмахнула рукой Кошкина.–А в том, что ты даже не сказал. Да, Макс, прикинь, мне было больно, когда я узнала. Я всё ждала твоего признания, но ты выбрал молчать. И это больнее.       Игнатьев дёрнулся и опустил взгляд, стиснув челюсть. Молчал, явно переваривая сказанное девушкой. –Я молчал, потому что боялся. Да звучит глупо и нелепо,–он потер ладони о штаны.–Боялся снова потерять тебя. Я ж не вывезу опять твоего ухода. –Поздно, Макс…–Выдохнула через нос она, смотря в сторону.–Мне жаль, правда. Но так будет лучше.       Между ними повисла тишина. Не та, что давит, а та, в которой уже всё сказано. Вскоре на дорогу подъехал знакомый черный седан. Артём вышел, открывая дверь и радостно махнул Кате. Девушка, улыбнувшись, подошла, не спеша, и на миг остановилась, будто собираясь с мыслями. Макс увидел, как она подняла сумку, аккуратно кладя на заднее сиденье, а сама села вперед и пристегнулась.       Он стоял, не подавая вида, но в груди скребло. Она смотрела в окно, и её взгляд случайно пересёкся с ним на долю секунды. В этом взгляде было столько непроговорённого, столько слов, которые они оба ещё не успели сказать.       Артём закрыл дверь, сев за руль, машина тронулась, а Макс всё ещё стоял на тротуаре, наблюдая, как та маленькая фигура в черном седане уходит из поля его зрения. С каждым метром она удалялась, оставляя после себя шлейф мыслей, и главная из них: «они снова проебались».       Игнатьев сжал кулаки, глубоко вздохнул и медленно развернулся, уходя в сторону центра, чтобы открыть дверь на крышу, оставляя за собой звук удаляющегося двигателя и холодное чувство пустоты в груди.

***

«И, в конце концов, мы все были просто людьми, пьяными от мысли, что любовь может исцелить нашу сломленность»

Ф. Скотт Фицджеральд

      Странно, каких только путей мы не выбираем, чтобы скрыть свои истинные чувства. Прячем страх под злостью, любовь под гордостью, а боль под лживыми словами и поступками, которые легче объяснить, нежели то, что творится внутри тебя.       Катя выбирает чувствовать тихо, потому что тишина не отталкивает. Выбирает любить в одиночку, потому что так ты остаёшься свободным, а не чьей-то собственностью. Хочет держаться на расстоянии, потому что оно притупляет боль, касаться воздухом, потому что он нежнее и безопаснее рук. Она выбирает любить Макса в мыслях, потому что там он не уходит, потому что там — она остается.       Но, дать может, она просто сбегает. Как всегда. Так ведь проще.       Кошкина, конечно, имеет право, ведь пока тебе не будет комфортно наедине с собой, ты не сможешь понять, выбираешь ты кого-то от любви или от одиночества. –Всё в порядке?–Спрашивает Артём, смотря на дорогу, но изредка поглядывая на грустную девушку. –Тот парень, что был рядом…он тебя расстроил? –Что?–Она переводит взгляд на кудрявого и чуть хмурится.–Нет, нет…просто глупые мысли. –Ты можешь поделиться, если хочешь. –Всё в порядке,–пшеничноволосая приподнимает корпус и улыбается.       Парень кивнул, не настаивая. За всё время общения, почти целый месяц, он не показался тем, кто будет лезть с ненужными вопросами и выбивать ответ, а просто принимает слова и двигается дальше, будто ставит галочку: «не надо торопить».       Машина мягко шуршала по асфальту, за окнами тянулись фонари. Катя отвернулась к стеклу. Улыбка ещё держалась пару секунд, а потом сползла. В отражении окна было видно усталое лицо девушки. Кошкина дышала неглубоко, словно боялась снова расплакаться, и тогда уже было бы не отвертеться от беспокойства знакомого.       Катя не знает, что именно любила в Игнатьеве, но почему-то с ним хотелось поделиться всем, что на душе, почему-то хотелось стараться, несмотря ни на что. Да, дико бесили обиды и постоянная недосказанность, но что поделать, если дико тянуло? Она засыпала и просыпалась с мыслями о нём, и даже в самой шумной компании не хватало его улыбки и до боли родного смеха. С Максом хотелось говорить обо всем на свете, не хотелось ругаться и что-то выяснять. Что же это, если не любовь?       Но при этом у них получалось всё ровно наоборот. Каждый разговор рано или поздно сворачивал не туда, они будто разговаривали на разных языках, и смысл терялся между паузами, интонацией и недосказанностью. Он слышал и прекрасно понимал, — девушка знала — но при этом они заново проходили круг: боль, умиротворение, боль, счастье, боль…любовь. С ним она чувствовала себя живой, но одновременно постоянно уставшей. Любовь вроде бы должна была давать опору, а у них она превращалась в качели — вверх до эйфории, вниз до опустошения.       Макс не был чудовищем. Может, Кошкина тоже им не была. Они — просто запутавшийся клубок, состоявший из эмоций, конфликтов, боли, которую не хотели бы причинить, но причиняли. Два человека, которые слишком много чувствуют и не знают, как с этим справляться.       Иногда казалось, что они встретились слишком рано. Если бы это случилось позже — когда научились бы справляться, быть более сдержанными и честными, перебороли бы собственные проблемы, научились исправлять ошибки, то всё могло сложиться бы иначе. Сейчас — они просто два незрелых подростка.       Но жизнь не подстраивается под «если бы», она просто прокладывает путь к нужным людям, в нужное время..?       Катя усмехнулась, понимая всю абсурдность: любовь вроде есть, а вот счастья — нет.

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал...забывал

–Слушай, у меня приятель щас в клуб зовет,–начал Артём.–Если хочешь можем сходить, как раз развеешься. –Если честно, я домой хочу.       Он, как обычно, не стал настаивать, а лишь кивнул, разворачивая машину в спальные районы. Катя выдохнула, снова уставившись в окно. Сейчас она очень сильно почувствовала разницу между кудрявым и Максом.       С Артёмом было просто. Он был, как холодная крепость, в которой ты чувствуешь защиту, спокойствие, стабильность, удобство и заботу. Он не требовал ничего в замен, давал пространство и не заставлял угадывать, какое настроение сегодня. Если ты скажешь «нет» — то он отойдут, не будет мешать.       С Игнатьевым всё было иначе. Парень, как война за этой крепостью. Яростная, жестовая битва, минное поле. Он был непредсказуем. Требовал, злился, на каждое «нет» возражал и настаивал на «да». Он не был романтиком, который повезет кататься по ночной Москве, но всегда находил способ проявиться в мелочах.       Любовь к Максу — это страсть, постоянная буря, но в ней есть и глубокая привязанность, и зависимость, и ощущение того, что без него чего-то в её мире не хватает. И с каждым разом эта любовь переходила в болезнь.       Любовь ведь основана на взаимопонимании, доверии и свободе. Когда двое могут быть собой, не пряча мысли и чувства, не подстраиваясь под чужие ожидания. А если же один из партнёров теряет себя, постоянно подчиняется или живёт ради другого, это уже не настоящая любовь, а зависимость.       Катя, исходя из своих мыслей, решила, что Максу нужна не она. Ему, чтобы быть по-настоящему счастливым, нужен тот мне нужен тот, кто придет в его жизнь, и скажет «хочешь, не хочешь, но я останусь, ты моя семья», а не тот, который сам не может определиться, чего хочет на самом деле.       А самой Кошкиной нужен тот, кто не побоится трудностей и придет, даже если она будет отталкивать. Ей нужен Макс. –Зайдешь на чай?–Спрашивает, когда они стоят у подъезда.       Парень кивнул, слегка улыбнувшись, и последовал за пшеничноволосой. На пороге квартиры он замялся от неловкости. Пройдя на кухню, она включила чайник и села за стол, приглашая сесть молодого человека. Артём с интересом рассматривал убранство, подмечая где-то ободранные обои.       Так как кухня плавно переходила в гостиную, то он также заметил и скромный потрёпанный диван зеленого цвета, старый ковёр, оставшийся со времен СССР и полки с книгами. –Читать любишь?–Кивнул на них.       Катя покраснела и смущено заправила прядь волос за ухо, прослеживая за его взором. В квартиру обычно кроме Макса, что жил в похожих условиях, и девчонок девушка больше никого не приводила, поэтому испытывала лёгкое волнение. Вдруг он после презрительно посмотрит на неё или посмеется? –Это дедушкины. Раньше их было больше, но…некоторые выкинуть пришлось, некоторые, что были в хорошем состоянии — продать. –Чайник закипел, и Кошкина вскочила. Наливая воду в кружки и доставая заварку, она продолжила говорить:–Ты не обращай внимания, мы давно ремонт не делали.       По сравнению с его квартирой, её выглядела, мягко говоря, убого. Но какая разница? Она не выбирала финансовое положение, не выбирала, где жить. Так бы, конечно, у неё были хоромы не скромнее, чем у Макеева.       И тут снова настигли мысли о сравнении. Макс понимал её в этом плане, потому что у него было не лучше. Они привыкли. А вот Артём, которого сочли бы за второго Даню, явно столкнулся с таким впервые. Хотя…он же был в центре, а значит, что в его группе могли быть друзья с похожей историей и похожими квартирами.       Вдруг дверь квартиры тихо заскрипела, и в прихожей появился отец Кати, неся несколько пакетов с продуктами. Девушка слегка подпрыгнула от неожиданности, уронив ложку в кружке с чаем и пошла проверить, кто пришел. –Пап?–Удивлённо выдохнула она, моргая. –Разве ты не на работе? Ты же до одиннадцати, а время только девять.       Отец оперся на дверной косяк и поставил пакеты на пол, поднял взгляд на дочь. –Я уволился. –Как уволился? –Задрал меня завод, всю жизнь на нём пашу. Вот, искал несколько дней другую работу, и нашел — через неделю на вахту уеду. Целый месяц одна куковать будешь,–мужчина потрепал девушку по голове, но тут же одернул себя, словно понимая, что один разговор, состоявшийся в тайге сильно их отношения вряд ли поменял.       Вячеслав прошел в кухню, заметил Артёма, сидевшего за столом, и его брови мгновенно взлетели вверх. –А это кто у тебя? –Сурово, но с заметным удивлением спросил он.       Между тремя людьми воцарилась странная тишина, каждый будто пытался понять, что происходит, кто чей и как себя вести. Катя быстро встала, пытаясь сгладить неловкость. –Это Артём, мой…друг. Он подвез меня после центра, ну я пригласила на чай. Названный парень встал, слегка смущённый, и кивнул: –Приятно познакомиться.       Отец молча посмотрел на него, потом снова на дочь, вздохнул и усмехнулся, садясь на соседний стул. Кошкина вздохнула, понимая, какой сейчас будет цирк. –Артём значит…Артём, Артём…имя-то какое. –Словно пробуя на вкус, проговаривал мужчина, а потом повернулся на Катю.–Катька, рюмки доставай. –Он за рулем сегодня.–Сложила руки на груди пшеничноволосая. –А у Артёма языка нет?       Кудрявый смущено посмотрел на отца девушки, затем перевел взгляд на неё: Кошкина качала головой и закатила глаза, как бы говоря «не стоит». Парень вздохнул, выпрямил спину и улыбнулся: –При всем уважении, я откажусь — за рулем сегодня.       Мужчина усмехнулся, покачав головой, поднял бровь, внимательно разглядывая парня, и в воздухе повисла странная пауза — смесь любопытства, недоверия и лёгкой насмешки. Катя почувствовала, как напряжение подступает к горлу, а ладони сами сжимаются в кулаки: неловкость, стеснение и лёгкое волнение одновременно. Её глаза метались между отцом и Артёмом, пытаясь прочитать мысли обоих, но с каждой секундой ситуация становилась всё страннее. –А вот Макс проявил своё уважение и выпил. –Пап!–Катя стояла рядом, ощущая, что слова отца одновременно лёгкий урок и тихое признание: история с Максом была, и она её не забудет, но жизнь продолжается, и новые встречи тоже имеют значение. Она никогда не забудет его, и, может быть, это единственная вечность, которая была предназначена для них. –Да-а-а, он тогда меня на слабо взял. Я даже удивился: нормальный парень иначе бы отреагировал.–Продолжал «ностальгировать» Вячеслав, скосив взгляд на Артёма, словно проверяя реакцию.–Ну что же…тогда пейте чай, молодежь. Кать, я там пряники купил, положи на стол, а то чё это гость без сладкого.       Вячеслав поднялся из-за стола, подходя к холодильнику, пока девушка разбиралась пакет, и взял бутылку водки, наливая себе рюмку и выпивая. С громким стуком он поставил её на столешницу, а потом пошел к себе в комнату.       Катя неловко и напряженно раскладывала продукты в холодильник, стараясь не обращать внимание на неловкий взгляд кудрявого, который явно чувствовал уязвимость девушки в данный момент. Со вздохом она закрыла дверцу, выставляя на стол прозрачный пакетик с мятно-сладкими пряниками небольшого размера. Она глубоко вздохнула, отпуская напряжение плеч, и попыталась перевести внимание на чай, но сердце всё ещё слегка колотилось. Теперь пшеничноволосая вновь была с мыслями, с воспоминаниями, с лёгкой тревогой. –А Макс — это..? –Мой бывший,–проговорила Кошкина, закусив губу и нервно посмеялась.–Папа ему однажды тоже устроил проверку, как ты понял. –А почему расстались?–Артему действительно было интересно, кажется, его даже не волновало, что это они сейчас на её кухне, после странного поведения отца, начинают разговор про её бывшего. Он просто улыбался, тепло смотря на девушку, почти как на младшую сестру. –Выебонами не сошлись,–усмехнулась, беря пряник.–Но это было давно, так что не имеет уже никакого значения.       Поставила точку, соврав. Парень, если и понял это, то не подал вида, мягко улыбаясь.       И всё-таки Артём очень сильно отличался от Макса: тот бы сидел с явным напряжением и каменным лицом, а потом потребовал бы рассказать ещё что-нибудь о бывшем, сделав вид, что «просто интересно, какой человек, чтобы не повторить его ошибок», и весь вечер скрывал обиду от «что у неё вообще есть бывший» до «почему ты помнишь это».       Этот контраст жёг внутри — любовь к Максу была всепоглощающей, а Артём давал ощущение редкого покоя, почти недостижимого. Она с трудом понимала, что сердце может хотеть и того, и другого, и что иногда просто нужно научиться держать это в себе, пока не станет ясно, куда ведёт путь. Но не зря же говорят: «второй бы не появился, если бы ты был уверен в первом»?

А я кричу, ищу себя, теряюсь во дворах Среди похожих на тебя, нет не одной с кем был бы рад Ругаюсь матом, порой не контролирую свой смех Ищу тебя в каждой из них, но не могу найти и след

      Придя на стадион, девушка заметила, что уже все собрались на поле, кроме Платона и Фила, которые куда-то отошли. Она села на скамейку и стала скучающее смотреть на происходящее. Рядом сел Артём, которого пшеничноволосая позвала на матч. Краем взгляда она заметила, как Макеев говорит с Ковалёвым, что изредка поглядывал в сторону трибун, прямо на Катю, а потом отводил взгляд на Даню и Макса, который в это время разминался, тоже смотря на Кошкину. В груди вновь не приятно защемило, и только кудрявый парень, кажется, с интересом наблюдал вокруг.       Он как-то рассказал, что никогда не был на футболе, да и вид спорта не то чтобы очень ему нравится, но когда услышал, что у центра есть собственная футбольная команда, захотел посмотреть и на известного Антона Вадимовича(про которого Катя тоже упомянула), и на сборную «Богов». –Так парни, я хотела сказать вам пару слов, –собрала тренерша всех, кто был на поле, в кучу. –Подождите пожалуйста, там Платон ещё идёт, –прервал её Гена.–А вот и он. –Чё смотрите? Чё случилось?–Грубо спросил Егор. Он явно был не в настроение, но из-за чего, никто не понимал. –Давай быстрее, команда без тебя заряжаться не может, –поторапливал его Белов.       Екатерина начала давать установку в круге, каждый положил руки на плечи друг друга.       Кошкина обернулась на трибуны, где Ковалёв звал её, махая рукой. Девушка лишь цокнула языком и посмотрела на поле.       Начался матч. Первый тайм шёл как-то не очень: Платон был будто не на поле, постоянно находясь в своих мыслях. –Платонов, будь внимательней!–Кричала Екатерина. –Да-а-а, что-то «Боги» пока…–Зевнул Артём.       Катя нахмурилась. Было немного обидно, кудрявый ведь не видел, как они играли. А что сейчас провал какой-то? Прозвучал свист, и назван или пенальти в сторону соперника, что было хорошим шансом открыть счёт.       Фил отдал мяч Егору, а тренерша развела руками и начала орать, что пассовать должен был Белов. Катя, если честно, ничего не понимала: почему Платон играет за то, чтобы проиграть? Опять какие-то ставки сделали? –Пошел вон с поля!–Крикнула Мечнекова, когда мяч прилетел ей в нос. –Я-то пойду,–ответил Егор,–а вы идите нахуй со своими установками.       После, весь матч вывез Гена, что забил гол, отбив мяч грудной клеткой. Кошкина подскочила и на радостях крепко обняла Артёма, уткнувшись лбом куда-то в плечо. Он не растерялся — прижал к себе в ответ, положив теплую ладонь между лопаток. –Беги,–сказал он на ухо.–Поздравляй команду.       Катя быстро спустилась вниз, где в кругу прыгали друзья, вместе с тренершой и Эдиком. –Дрочер!–Крикнула Кошкина и рассмеялась.–Круче Месси!       Тут её вдруг кто-то подхватил за талию и закружил, пшеничноволосая даже вначале не поняла, что произошло, но когда ноги снова почувствовали опору, она развернулась и увидела широкую улыбку Макса, что смотрел на неё так, будто между ними ничего не изменилось. Девушка почувствовала странную смесь эмоций: радость, злость, растерянность и ту самую проклятую теплоту, от которой хотелось выть. Его ладони лежали привычно, слишком привычно, и именно это злило больше всего.       Кошкина почти сразу упёрлась руками ему в грудь и отстранилась, делая шаг назад, поняв, что он наклонился для поцелуя. –Ты охренел?–Прозвучало холоднее и тише. –Сорян,–отошел он на шаг, усмехнувшись.–По привычке.       Её будто дернули в разные стороны одновременно. Сердце предательски ёкнуло, тело вспомнило его руки, прикосновения быстрее головы, а потом накрыла волна раздражения. За наглость. За уверенность. Девушка посмотрела на трибуны, где стоял Артём — чуть напряженный, прожигающий изучающим взглядом, а потом он вдруг ей подмигнул, спускаясь вниз. –Забудь, Макс.       Парень на секунду завис. Улыбка дрогнула, взгляд стал жёстче, будто её слова не вписывались в его картину мира. –Я просто…–Хотел сказать что-то и замолчал, скользнув взглядом к кудрявому. –Ясно.       Это «ясно» прозвучало совсем не ясно.       Пшеничноволосая отступила ещё на шаг, криво улыбнувшись, словно оборонилась от этой минутной близости и слабости. –Поздравляю с победой,–рядом возник Артём, уверенно улыбаясь, посмотрев оценивающе на Игнатьева и протянул ему ладонь.–Артём. –Макс,–коротко ответил он, пожимая руку. Взгляд, направленный на кудрявого, был нечитаемым. –Ладно…–Девушка запнулась, раздражённая этим собственным тоном, будто оправдываться собралась.–Нам пора. –Увидимся,–кивнул Макс, поджимая губы и смотря тем самым взглядом, будто ищет между строк какое-то скрытое дополнение.       Не «поговорим». Не «созвонимся». Просто «увидимся». Как обещание и как угроза одновременно.

***

      Она просто до ела провести вечер дома, досмотреть «Улицу» с энергосом и чипсами. По итогу — бродит по улице в наушниках, слушает кальяный рэп, как Энн, и мокнет под дождем.       А началось всё с того, что придя домой девушку встретила не тишина, как ожидалось, а громкие стоны из спальни отца. И, ладно, хер с этим — пусть водит кого хочет. Проблема была в том, что Вячеслав должен был умотать на вахту. А ещё — это девица оказалась не просто эскортницей, а чуть ли не ровесницей Кати. –Ей двадцать три!–Крикнул в ответ папа. –А, ну это прям дело меняет. –Фыркнула Кошкина, разведя руки.–Мне семнадцать, этой шалаве — двадцать три. А тебе, папуль, сорок один. Хорошо устроился, а!       Ну и завелась пластинка: «ты такая же, как мать», «катись к своей матери», «это не твое малолетнее дело» и бла-бла-бла. Катя даже до конца не стала дослушивать — натянула обувь, которую успела снять, и выбежала, хлопнув дверью. Кажется, в коридоре что-то жалобно звякнуло, от чего отец сматерился, проорав что-то в след.       На улице моросил мелкий дождь — такой же противный, как настроение. Пшеничноволосая сунула руки в карман и пошла куда глаза глядят. К сожалению, вход на крышу был запрещен — там поменяли замки. Никому звонить не хотелось. Дождь усилился. Капли стекали по волосам, по щекам, смешиваясь с тем, что Катя упрямо называла не слезами. Она не плакала. Просто вода. Просто всё сразу навалилось.       Девушка остановилась у пешеходного перехода, подняла голову к серому небу и выдохнула. –Заебись жизнь,–буркнула себе под нос, делая шаг вперёд, когда загорелся зелёный.       Села на крыльцо у магазина, под навесом, и закурила. –Кошка?–Из этого же магазина, по иронии судьбы, вышел Игнатьев.       Катя сразу поднялась и хотела уйти, но парень её остановил, машинально перехватил запястье. Навес глухо барабанил от дождя. В свете уличного фонаря дым от сигареты выглядел плотным, почти осязаемым. Катя подняла на него взгляд: злой, уставший, пустой одновременно. –Ты чего здесь?–Кажется, он впрямь волновался. –Это не твоё дело. Пусти! –Серьёзно? Ты посреди ночи, одна, куришь у магаза. Не моё дело? –А кем ты мне приходишься, чтобы было твоё?–Резко отозвалась она, вырывая руку. –Кать, ну не чужие же друг другу люди,–парень провел ладонью по волосам, отводя взгляд на дождь, что переходил в ливень.–Тебя обиде кто-то? Отец или твой новый…Артём?       Она докурила, щелчком отправив окурок в урну, и снова посмотрела на него. Вблизи он был всё таким же: родным до боли и раздражающим до желания сбежать. –Знаешь, Макс, да. Меня обидели. Жизнь, семья, я сама…выбирай, что больше нравится.        –Поехали ко мне. Высохнешь. Поговорим нормально.       Катя закрыла глаза и медленно покачала головой. –Вот видишь,–тихо сказала она.–Ты всё ещё думаешь, что «поехали» и «поговорим» решают всё. А я больше так не могу.       Кошкина шагнула в сторону, обходя его, и уже проходя мимо, добавила: –Иногда нужно просто отпустить. Даже если очень не хочется. –Кошка!–Голос растворился в щупе дождя, но он всё равно рванул за ней, перепрыгивая лужи, скользя на мокром асфальте.       Макс догнал её у пешеходного перехода, снова схватил за руку, но уже иначе, как-то умоляюще. –Пять минут, пожалуйста. Я больше не потяну. –А я тянула, Макс, месяцами, годами!–Пшеничноволосая резко развернулась. –Я не знал как по-другому…не умею, Кать. Я боялся…боюсь потерять тебя. Опять.–Сбивчиво говорил парень. Он вдруг снял с себя худи, которое ещё не успело насквозь промокнуть, и протянул девушке.–Возьми, замерзнешь. –Я уже ушла, Макс. Просто, видимо, ты заметил это только сейчас.       Она вновь развернулась и шагнула на дорогу, где как раз с поворота вылетела машина. Катя не успела ничего понять — Игнатьев уже потянул тело и прижал к себе. –По сторонам смотри, дурочка.       Дождь заливал лицо, ресницы слипались, волосы прилипли к щекам. Катя чувствовала, как внутри всё дрожит, но плакать не хотелось. Всё, что могло болеть, давно переболело. –Ты знаешь, что самое обидное?–Кошкина посмотрела ему в глаза, не понима, что говорит: в голове — каша, мысли скачут быстрее, чем рот успевает отфильтровать. –То, что я люблю тебя. И этого больше недостаточно. Любовь — это не повод остаться с тобой…иногда лучше уйти вовремя.

А что я сам? Так что, никто не знал всех моих чувств?

Учусь как минимум нормально выражать что я хочу

А я хочу, забыть тебя и знаешь я не вру

Тут бесконечно о тебе что то поют, замкнутый круг

И я пытаюсь в сотый раз, может все просто на словах

Я тут честно пару лет искал тебе похожих дам

Ты уверено считаешь что все это ерунда

Но только бархат твоих рук меня вдруг валит наповал

      Макс, всё ещё прижимая к себе, поддался вперед, впиваясь своими губами в её — аккуратно, нежно, будто пытаясь доказать, что ещё не всё потеряно. Дождь бил по плечам, по щекам, по их сцепленным телам, и мир на секунду сузился до этого глупого, болезненного «мы».       Катя медленно упёрлась ладонями ему в грудь и отстранилась, словно отодвигая старую мебель, пропахшую пивом, виной и этими мятными сигаретами. –Хватит, Макс! Хватит целовать, когда я не разрешала, хватит делать вид, что это временное расставание, хватит…хватит быть таким. Ты думаешь, что от поцелуя что-то изменится?–Пшеничноволосая горько усмехнулась, проводя ладонями по лицу и волосам.–Ты ведь даже не понял ничего.       Она сделала несколько шагов назад, а потом развернулась и быстрым шагом направилась к аллее, освещенной фонарями. По лужам, не разбирая дороги, чувствуя, как мокрые кроссовки скользят, как в горле жжёт, как внутри всё рвётся назад. Но нельзя.       Игнатьев остался стоять, с привкусом фруктовой гигиенички, со стекающими с волос каплями дождя, с омерзительным чувством под названием «совесть». Смысл её слов дошедший не сразу, но как только мозг сообразил, распробовал на вкус, так выдал: «иногда бежать — не значит выиграть. Ты можешь опоздать.»

[]

      Самое начало лето, когда они ещё не знали, какой бывает взрослая жизнь, когда ещё никто не задумывался какого это — быть серьезным.       Они сидели на крыше, свесив ноги, ели пачку чипсов, принесенную парнем, наблюдали за закатом и смеялись до боли в животе, когда уже неважно над чем именно смеяться, потому что вдвоем было легко.       В воздухе приятно пахло листвой, пылью и чем-то сладким. Может от пролитой колы или химозных чипсов? –Знаешь, я вот не верю в серьезные отношения и всю эту чепуху с любовью,–вдруг сказал парень, тогда ещё короткостриженный.       Катя повернулась к нему, прищурилась, рассматривая профиль на фоне оранжевого неба. –А тебя кто-то уже успел обидеть?–Усмехнулась она. –Да не,–пожал плечами, щурясь.–Просто смотрю на все эти парочки: родители, Гера с Викой…они всё время что-то обещают, доказывают, планируют, ругаются. А конец по итогу один — расставание. Я не хочу так. Разве это любовь? –Я тоже не хочу «так»,–хмыкнула пшеничноволосая, потянувшись за чипсами.–Вот это как раз и несерьезно: постоянно ссорится, ебать мозги по поводу и без, проверять телефон, устраивать истерики из-за каждой фигни. Понима-а-а-аю.       Кошкина зевнула, смахивая с ладони крошки, и покосилась на него искоса, как делают, когда вроде бы не придают значения, но на самом деле зацепило. –Но если не любовь это, то что? –Любовь…–Протянул Игнатьев, запрокинув голову, смотря на небо, где уже стали появляться первые звезды.–Это когда рядом с человеком можно быть собой, не бояться быть слабым, когда не надо строить из себя кого-то другого. Наверное, понимаешь: даже если завтра всё развалится, тебе не придётся убегать от самого себя. Это про доверие и взаимопонимание.       Он повернулся к Кате, глаза чуть сузились, в них было тепло и прямота одновременно: –Свобода, понимаешь? Вот это для меня любовь. –Звучит красиво,–фыркнула девушка, –статусов в «ВКонтакте» начитался? Люди на идеальны. И любовь тоже. –А я не хочу, как у всех, Кать…все вечно терпят, мучаются, но гордо называют это любовью. Зачем? Если тяжело — значит, не твоё. –Он говорил горячо, почти с азартом, будто спорил не с ней, а с кем-то невидимым, накопленным внутри. –А как же ответственность? –Смотря, что она означает. Ответственность за слова и поступки — нормально, забота — хорошо. А если ответственность — это удерживать то, что тебе не по силам…часто происходит так, что от этого ты пытаешься быть удобным, угодить своей второй половине. А я целым родился. –М-да, и вовсе ты не романтичный.–Подметила пшеничноволосая с лёгкоц насмешкой.–Любовь это тяжело. –Вот именно!–Щелкнул он пальцами.–Поэтому я и говорю, что мне это всё не нужно. –Ты сказал, что не веришь, а не «не нужно». –Ой, не придирайся к словам.–Он рассмеялся, толкнул её плечом, слишком близко, слишком легко. Катя сделала вид, что возмущена, но не отодвинулась.       В том моменте всё было просто. Никто никого не ранил. Никто ничего не скрывал. Никто не думал, кто кому больше должен.       Она тогда не знала, что именно этот разговор когда-нибудь станет точкой отсчёта, и Кошкина с Игнатьевым перестанут быть друзьями, но не будут дотягивать до отношений. А он не знал, что «я не верю в любовь» — это иногда не защита, а просто страх, который придётся догонять годами.       Они снова потянулись к чипсам, плечи на секунду соприкоснулись, и ни один из них не отодвинулся. Тогда это ничего не значило. Или, наоборот, значило слишком много, просто они ещё не умели это распознавать.       Лето заканчивалось. И никто из них ещё не мог предугадать, что именно эти слова однажды будут болеть сильнее всего.

[]

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал…забывал

      Единственная причина, по которой ты не можешь отпустить то, что огорчает тебя сейчас, заключается в том, что это было единственное, что делало тебя счастливым. Но так ли это на самом деле? Может, ты просто успел привязаться, может, это было слишком громким, самым привычным?       Катя думала, что деградирует. Иначе как объяснить то, что она опять лежит, пересматривает старые фото и видео, только уже с теми, что накопились за год в центре. Этого хватило, чтобы сердце болезненно дёрнулось, а память услужливо подкинула всё хорошее: ночи, смех, ощущение «мы», разговоры до утра, объятия. Кошкина пролистывает дальше, хотя сама себе что раз уже сказала «хватит».       «Перемотать бы плёнку в самое начало, туда, где мы были счастливы. Я скучаю…» — пел Баста в наушниках.       Это тупо, это ни к чему, нормальные люди в такие моменты живут дальше, а не лежат в темноте с телефоном над лицом, как будто там спрятан ответ на все вопросы. Но палец всё равно тянулся вверх, кадр за кадром, будто если дойти до самого начала, можно что-то отменить.       «–Я изменюсь» — это даже смешно звучит. И с его слов, и с её. Потому что, блять, ни черта они не изменились. И вряд ли уже изменятся.       Катя уронила телефон на грудь и уставилась в потолок. Мысли путались. Она пыталась честно ответить себе на тот самый вопрос: а было ли это единственным, что делало её счастливой? Любовь ли это — или страх остаться без чего-то, что долго заполняло всю пустоту? Ей вдруг стало ясно, что она держится не только за человека, а за ту версию себя. За ту Катю, которая верила, терпела, ждала, надеялась, что однажды всё сложится само собой. Отпустить — значит признать, что она тогда ошибалась. А это всегда больнее, чем скучать.       Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри накатывает усталость. Назад дороги нет, как ни листай эти чёртовы фото. Счастье не обязано быть таким тяжёлым, а любовь — не должна ломать.       Кошкина села на край кровати, отставив ноги на пол, ощущая, как мышцы отвыкли от движения после целого дня. В комнате пахло холодным воздухом, проникавшим через приоткрытое окно, смешанным с еле уловимым запахом сигарет на столе. Она потянулась, зевнула и решила, что просто не сможет уснуть, если останется лежать, застрявшая в воспоминаниях. Встала, включила лампу с мягким светом и пошла на кухню — налить воды. Села за стол, поставив стакан перед собой, и рассматривала свет, отражающийся в каплях дождя на стекле. Открыла заметки и начала писать о всем, что накопилось.       И заметила закономерность — в каждой строке есть хоть одно упоминание Макса. –Так, футболисты и неожиданно к ним примкнувшие, центр неожиданно выделил много денег на вашу команду, –поднялась по ступенькам Екатерина. – Опа, давайте купим креак-камеру,– перебил её тут же Дрочер.  –Не настолько много, –огорчила его Мечникова. –О, тогда давайте купим туалетку в тубзик, в раздевалку, –нашёл другой вариант Гена.  –У Дрочера есть мечты под любой бюджет.–Пошутил Платон, и тут же все его поддержали. –А может центр мне на новый скейт скинется? –Так, туалетку купим, скейт — нет, – ответила им на вопросы тренер.– А сегодня я решила записать вас в бассейн, будем тренировать дыхалку.       Мечникова сказала, мол, идите за купальниками, встречаемся у центра через час. Катя не то чтобы очень любила плавать, по крайне мере на море или в тот же самый бассейн она не ездила, была один раз в аквапарке, ну и в деревне с озером, так купальник и остался с того времени — облегающий, чёрный и немного откровенный(на зло родителям). Но если девушка такой наденет, Екатерина вряд ли оценит.       Она стояла перед шкафом, перебирая вещи, как будто там мог внезапно появиться второй, более приличный вариант. Не появился. Кошкина фыркнула, села на корточки и уставилась на дверцу, будто та была виновата во всех её жизненных решениях. –Ну класс,–сказала пшеничноволосая, разговаривая с Леной.–Дибо выглядеть как монашка в футболке и шортах, либо как Меган Фокс в свои лучшие годы. И ведь не факт, что он налезет. –Ну давай я принесу тебе,–сказала Фокина по ту сторону телефона, красуясь в камере своим белым купальником. –Ага, тогда Дрочер точно обкончается, –фыркнула, залезая в одежду. –Ну…не плохо. По крайне мере ты не похожа на порноактрису.       Катя посмотрела на себя в зеркало, оценивая, насколько внешний вид выглядит от нуля до пяти, где нуль — это «Королевство полной луны», а пять — «Голубая лагуна». Остановилась на том, что на низ, где, как выражался Макс, «какие-то нитки» наденет ведосипедки. –Вот и как за два года ты не по толстела?–Вздохнула блондинка. –Потому что с презиками трахалась,–усмехнулась Кошкина.–Ну…средний уровень грехопадения. –Так, Кошка, ты идешь плавать. Если кто и подумает что — их проблемы, не ты же управляешь фантазией. Тем более там будет Макс… –Лен, у нас не операция «соблазни бывшего». –Одно другому не мешает.       Из раздевалок тянуло влажным теплом, запахом хлорки, дешёвого геля для душа и чьих-то духов, перебивающих всё подряд. Двери хлопали, пацаны смеялись слишком громко, было даже слышно, как Дрочер орет «где мой второй шлёпанец», кто-то молчал и сидел, уставившись в телефон, будто там можно было спрятаться от реальности — тут обойдутся без имен.       По лавкам разложены полотенца, сумки, бутылки с водой. Женя нервно поправляла лямки купальника, Лена стояла перед зеркалом и делала вид, что вообще плевать, как она выглядит. Парни сбивались в кучки, обсуждали какую-то ерунду, но всё равно косились в сторону женской раздевалки, будто ждали выхода главного события.       Катя села у спуска в бассейн, краем уха слушая разговоры девочек. –Лен, а у тебя с Филом также, что ты заставляла себя быть с ним?–Спросила Влада, подтягивая к себе ноги. –Я заставляла себя не быть с ним,–ответила Фокина. –Кать,–обратилась девушка к ней,–а у тебя с Максом как было? Я просто слышала, что вы постоянно сходитесь и расходитесь… –Знаешь, Влад,–вздохнула раздраженно пшеничноволосая.–Тебя это не касается. Но мой совет: если ты заставляешь себя встречаться с кем-то, то лучше прекрати. Не делай больно ни ему, ни себе. –Блин, ваша пара мне сердечко разбила,–грустно сказала Хомякова, смотря на идущих парней.–Влада, не в обиду, но Катя с Максом реально топовые были. –Подожди, ты чё с Максом?–Повернулась к ней Катя, непонимающе поднимая бровь.       Ионова закусила губу, отводя взгляд, а девочки, что назывались подругами, молча переглянулись. –Ты не знала что ли?–Аккуратно спросила Женя. –Ну, мы неделю уже вместе. Вы же расстались.–Тихо ответила Влада, уже более уверенно смотря на девушку.       Сначала было тупое непонимание, вязкое, как вата в ушах. Потом — холод. Такой, который не щекочет, а медленно расползается под кожей, сжимая грудь изнутри. Она посмотрела на Владу, потом на Лену, на Женю — и это молчание ударило сильнее любых слов. Не удивление, не возмущение, а осознание. Типа: все знали, кроме неё. Подруги блин, даже не рассказали. –Ясно,–спокойно кивнула Кошкина, чуть усмехаясь.–Ну тогда точно не стерпится и не слюбиться.

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал…забывал

      Катя посмотрела на гладкую воду, думая над тем, что утопиться сейчас было бы неплохой идеей. Решила прыгнуть в воду — чтобы освежиться. Девочки взвизгнули, а потом, когда она поплыла вдоль бортиков, стали орать что-то типа: «осторожнее!». Вода глушила звуки, мысли путались, а потом что-то обрушилось сверху: область между грудей пронзил удар чей-то ногой, от чего выбило воздух. Грудную клетку сдавило, будто её сжали изнутри, и она инстинктивно попыталась вдохнуть. Вода хлынула в рот. Паника накрыла мгновенно. Руки дёрнулись, но движения стали рваными, непослушными. Лёгкие жгло, дыхание не возвращалось. Бортик был рядом, но расстояние внезапно показалось слишком длинным. Она цеплялась, пыталась выплыть, оттолкнуться ногами, но ничего не выходило.       Гена не увидел девушку и не понял, что произошло. Сверху раздались крики. Уже не визг, а резкий, сорванный шум. Кто-то орал её имя. Кто-то матерился.       Её выдернули резко. Чьи-то руки вцепились под плечи, потащили к поверхности. Катя закашлялась ещё до того, как вынырнула, выгибаясь от боли, хватая ртом воздух. На бортике начался хаос. Кто-то держал её за спину, кто-то повторял «дыши, дыши», слишком громко и слишком близко. В глазах темнело, в груди ломило, каждый вдох отдавался болью. Катя сидела, согнувшись, обхватив себя руками, кашляла и дышала, дышала и кашляла. Вода стекала по волосам, по ключицам, по дрожащим пальцам. –Вы, блять, с ума сошли?!–Орала Мечникова, накинув полотенце на тело Кошкиной.–Что непонятного во фразе «не лезть в воду»?       Дрочер стоял рядом бледный, как мел, повторял «я не видел, я клянусь, я не видел», а девочки суетились вокруг. –Я здесь,–сказал Макс хрипло и тихо на ухо.–Всё, я рядом. Слышишь?       Игнатьев держал ладонь у неё между лопаток, второй — на плече, не давая снова съехать в воду. Он смотрел только на неё, не слышал ни криков, ни суматохи вокруг. Побледнел только потом, когда убедился, что она дышит. Тогда руки начали дрожать, челюсть сжалась, а взгляд стал злым и испуганным одновременно. Он резко обернулся на Гену, что стоял в стороне, потерянный, но ничего не сказал.       Катя смотрела на него снизу вверх, мокрая, дрожащая, живая. Сердце колотилось где-то в горле. И в этот момент стало особенно больно осознавать: вот так он всегда и был — появлялся, когда страшно, когда край, когда уже почти поздно. Спасал. А потом всё снова рушилось.       Парень осторожно, почти неловко прижал её к себе, прикрывая от чужих взглядов, от шума, от мира. –Дрочер, блять, придурок!–Женя громко хлопнула его по спине.       Стернум покраснел, что означало наличие синяка. Мечникова сказала Максу довести пшеничноволосую до раздевалки(точнее, попросила она девочек, но Катя слишком вцепилась в парня).       Войдя в женскую раздевалку, он стал шариться на полках, где лежало полотенца. –Сходи в душ,–сказал Игнатьев, повернувшись, но тут же замер, закрывая глаза и глубоко вздыхая.–Кошка…если это приз для спасителя, то это слишком…перебор.       Катя стояла перед ним полностью обложенная, с ещё дрожащими губами, но горящими глазами. Она подошла ближе, забирая с рук полотенце, а потом приподнялась на цыпочках, втягивая парня в поцелуй. На вкус её губы были пресными от воды, но одновременно чувствовалась сладость слюны: видимо, она ела конфетки–таблетки, иначе Макс не может объяснить, почему у него так кружится голова. Кошкина подошла близко, всасывая в себя тепло и запах Игнатьева, её руки инстинктивно обхватили его плечи, а пальцы сжимали кожу. Он замер, словно оцепенев от потока эмоций, что обрушился на него, ощущая её отчаянную уязвимость.       Макс не мог противостоять, сразу потек, голова перестала соображать. Девушка отстранилась, но только для того чтобы посмотреть на выход, а затем обхватила его ладонь и потянула к себе в кабинку. Игнатьев потянул дверь за собой, закрывая на щеколду, и вновь пшеничноволосая припала с желанным поцелуем, включая воду. Она стала целовать его шею, пальцами скользя к трусам для плаванья, но парень перехватил руку. –Кать, –прошептал на ухо, от чего девушка едва не застонала.–У нас презервативов нет. И тут много лишних людей. –Кроме нас двоих я здесь никого не вижу,–посмотрела по сторонам, усмехнувшись, а ладони нагло по скользили по торсу вверх к шее. Кошкина выдохнула ему в ухо:–Давай без них. –Твою…–Он едва сдержался, чувствую, как в паху все наливается, когда она провела языком по мочке уха.–Нас потеряют. –Ты меня не хочешь? –Хочу, Кать,–тут же отозвался, руками упираясь в стену.–Очень хочу… –Тогда будь осторожен.       И бошку снесло окончательно — пшеничноволосая проникла языком в его рот, Игнатьев тут же подхватил её под бедра, прижимаясь слишком тесно и прижимая её тело к стене. Он припал к тонкой, нежной кожи шее, с причмокиванием проходясь по каждому миллиметру, и застонал, когда её пальцы вновь скользнули под плавки. Макс провел ладонью по пояснице, заставляя девушку выгнуться навстречу, а потом снял ненужный элемент одежды и вошел в разгоряченное тело. Когда она застонала, то приложил ладонь к губам, намекая, что нудно быть тише.       Грудь подпрыгивала в такт, вздохи выходили едва слышными, потому что нужно было сдерживаться, глаза закатывались от наслаждения. Кошкина развернулась и чуть нагнулась, разрешая войти парня сзади. Вода из душа стекала по телам, а прохладная плитка лишь добавляла контрастна для запотевшего стекла.

Рано стемнело, зажглись фонари вдоль тёмных аллей Попытки тщетны — тобой в этот вечер переболеть И сколько будет ещё таких вечеров и ночей? В которых ищет твой голос, вечно потерянный чел

      Они оба уже были на грани, хотя прошло не больше трёх минут, как в раздевалке раздался голос тренерши и ребят. Катя не хотела обращать внимания, но игнорировать не получалось, поэтому она отстранилась, резко выключив воду, и показала Максу жест «тихо». Шлепая босыми ногами по полу, девушка схватила полотенце и обернула его вокруг тело, махнув рукой, чтобы парень спрятался, пшеничноволосая распахнула дверь, выходя к собранному народу. –Так, Кошкина, дай свою карту от шкафчика,–сразу сказала Мечникова, не обращая внимания на гулкое «о-о-у-у» от Дрочера, смешки парней и «эй» Жени.–Долго объяснять, но надо проверить ваши вещи.       Катя лишь пожала плечами, роясь в сухих вещах, лежавших на скамье. –А Макс где?–Спросил лукаво Бойко, подержав бровями. –Ушел,–ответила она, отдавая ключ-карту Екатерине.       Та мгновенно распахнула дверцы, доставая небольшой рюкзачок. Вытаскивать вещи не стала, порылась немного и со выдохом отдала его в руки владелицы. Кошкина заснула руку внутрь, нащупывая чужое нижнее белье, и хотела уже достать, но поняла, что кроме этого там больше ничего нет, хотя должно было быть колечко. –У меня кольцо украли!–Сразу взвизгнула она, пока остальные уже толпились на выходе. –Может, ты его дома оставила? –Нет, я точно помню, что снимала его тут и в рюкзак положила. –Так, спокойно.–Тренерша провела ладонью по волосам.–Как оно выглядит?       Пшеничноволосая схватила телефон, заходя в галерею, а потом потянула фотографию. –Такое серебряное, со звездочкой. Оно шестьдесят косарей стоит, мне Артём подарил!       Макс, сидевший все это время в душевой, нахмурился и сжал кулаки. Жевалки заходили — только что он переживал за Катю после бассейна, только что чувствовал, что между ними что-то сдвинулось, а тут — этот Артём. –Ясно, Катя, оденься пока, а мы пойдем искать. И мой кошелек проверим,–Мечникова метнула взгляд на парней и вышла из женской раздевалки. Все последовало за ней. –М-м-м, кольцо под сотку кэсов,–протянул парень, выходя из душевой.–Чё, Ленка больше не блядствует, решила на замену пойти? –Ты охренел?–Катя удивлённо подняла глаза, её щеки чуть розовели, но она не выглядела растерянной. –Да, он подарил мне кольцо, но это ничего не значит! –Как же, сначала потрахалась с ним, сейчас изменила со мной. Удобно. С милым рай и в шалаше, но выбирает ты в Порше, да? –Да я не встречаюсь с ним! И не трахаюсь! И с Макеевым я не трахалась!–Крикнула она, голос эхом отразился от кафеля. –Какая ты лживая сука,–пробормотал он сквозь зубы, голос дрожал от сдерживаемой ярости. –Ты знаешь, что значит для меня всё это?! Каждое твоё слово, каждый твой жест, каждая мысль о другом…это меня убивает, Кать! –Да катись ты…к Владе!–Взмахнула руками девушка.–Или нахуй — сам выбери куда удобнее. Чё я вообще перед тобой оправдываюсь.       Макс ничего не сказал, вышел за дверь, оставляя Кошкину в напряжении. Она уселась на лавку, смотря на фото с кольцом, которое планировала продать, чтобы отец выплатил долг по алиментам для Дианы, и вспомнила тот проклятый день, когда Артём подарил его.

[]

–Ну как тебе тут?–Ослепительно улыбнулся кудрявый, когда они сделали заказ.       Катя неловко улыбнулась в ответ, стараясь не показывать, что внутри как-то некомфортно. Она не привыкла посещать такие места. Артём отодвинул ей стул, сел напротив, положил телефон экраном вниз. Весь вечер он был таким: собранным, внимательным, будто заранее решил быть «хорошим вариантом». Спрашивал про учёбу, кивал в нужных местах, шутил аккуратно, и Кошкина ловила себя на мысли, что с ним спокойно. Не бросает из стороны в сторону. И от этого становилось странно пусто. –Знаю, ты не любишь громкие слова, – начал он. –И я тоже. Но мне с тобой…хорошо. Я хочу, чтобы ты была рядом. Не сегодня, не завтра. В целом. –Ты…–Выдохнула девушка, не находя слов.       Он поставил на стол бархатную коробочку. Серебро холодно блеснуло на экране. Звёздочка. Чёртова аккуратная, дорогая, слишком красивая для всех тех причин, по которым она вообще могла такое носила. Пшеничноволосая провела пальцем по бархату, словно могла стереть сам факт его существования, рассматривала колечко, но Артём вытащил его, сам надевая на средний палец. –Ты не подумай ничего такого. Просто кольцо, просто подарок. –Он…красивый. Но слишком дорогой, я не могу такое принять. Ты добрый, хороший, но мне кажется, что мы друг другу не подходим…я…я тебя не люблю, прости.       Кудрявый чуть крепче сжал её ладонь, не переставая улыбаться, будто давал время привыкнуть к сказанному. А Катя стала чувствовать себя ещё более неловко, но в то же время свободно. В груди неожиданно полегчало от слов, и девушка сама невольно улыбнулась. –Мне правда жаль, –тихо сказала она. –Я не хочу врать ни тебе, ни себе. –Спасибо,–Артём вздохнул, провел ладонью по волосам, продолжая мягко смотреть в ответ. –За что?–Искреннее была обескуражена пшеничноволосая.–За то, что дала тебе ложную надежду, а теперь разбиваю сердце? Кошкина подняла глаза. В этот момент ей захотелось сделать что-нибудь неправильное: пообещать, что передумает, остаться ещё, позволить ему быть рядом просто потому, что он удобный. Но она не стала. –За честность. –Ты хороший… –Знаю,–кивнул, залпом выпивая вино из бокала.–Но какой от этого смысл, если любишь ты другого? –Я не хотела, чтобы так вышло, – произнесла она, уставившись в стол. –Я правда думала, что смогу. Что если рядом будет человек правильный, то и чувства подтянутся. Что любовь — это привычка, комфорт, стабильность, как у всех нормальных людей. –И…оказалось, что бывший — еще не пройденный этап.–Усмехнулся, смотря внимательно на Катя, будто запоминал её лицо именно в этот момент.–Ты всё правильно сделала, Кать. Если бы ты согласись быть со мной, чтобы запомнить пустоту внутри, чтобы забыть бывшего…я бы возненавидел нас обоих.

Забыть тебя насовсем, задача не из простых Мой гаджет почти уже сел, но я пишу в сотый раз «прости» Найти себя не поможет ни дым, ни n-ая чарка Ведь ты в моей голове, как тупая песня из чарта Помнит тебя наизусть ведь тут моя каждая чакра А всё кричит мне «забудь», ведь ты давно вышла из чата

–Любовь вообще странная штука,–он встал из-за стула, проходя к вставшей девушке.–Но, правда, спасибо, что не стала врать. Кольцо можешь оставить себе, в знак дружбы. –А мы друзья?–Обернулась, пока он помогал надеть кожанку. –Конечно. Я не хочу терять такого человека, как ты. Тем более, границы ты установила, так что…ты можешь позвонить или приехать в любой момент, помогу, чем смогу.

***

      Музыка глухо долбила сквозь стены. Катя замерла на секунду, собираясь с духом, будто собиралась нырять в холодную воду. Потом толкнула дверь.       Гера с Викой сидели на старом диване. Пустые бутылки на полу, кружки, пепельница, забитая под завязку. Макс был там же — облокотился на капот, курил, смотрел в телефон так, будто ему вообще плевать на весь мир и особенно на неё. Конечно, заметил сразу. Конечно, сделал вид, что нет. –О, –протянула Вика, первой её увидев, словно не знала, что она придет.–Кошка. –Привет, –коротко кивнула Катя и почти сразу посмотрела на Игнатьева.–Можно тебя на минуту? –Занят, –бросил сухо, даже не подняв головы.       Гера кашлянул, делая вид, что вдруг очень заинтересовался бутылкой. –Макс, не будь долбо…–Начала подруга, но Кошкина её перебила. –Пожалуйста, –сказала тихо.–Нам правда нужно поговорить.       Парень затянулся, выдохнул дым в сторону, наконец поднял глаза. Взгляд тяжёлый, закрытый. Такой, которым обычно смотрят на людей, от которых уже устал, но до конца не отпустил.       Пауза затянулась. Потом он щёлкнул сигарету в пепельницу. –Гера, пойдем покурить,–схватила за руку своего молодого человека Вика, подмигнув пшеничноволосой. –О, начинается, – пробормотал Гера, но всё-таки встал.       Дверь захлопнулась. В гараже стало тише, только музыка и их дыхание. Катя переминалась с ноги на ногу, не зная, с чего начать. Все заготовленные фразы рассыпались, как только он оказался напротив. –Ну, –сказал Макс. –Говори. Ты же за этим пришла. –Я знаю, что не имею права… –Начала она и тут же остановилась. Сжала губы. – Ладно. Имею. Потому что мне плохо. И потому что ты важен. –Удобно,–кивнул сам себе, сложив руки на груди.–Мне тебя утешить? Прости, забыл, мы же расстались.       Она глубоко вдохнула, оперлась ладонями о холодный металл верстака. –Я ушла не потому, что разлюбила. А потому что поняла, что мы убиваем друг друга. Ты бежишь от ответственности, я цепляюсь. Ты молчишь, я додумываю. И мы снова и снова ходим по одному и тому же кругу, делая вид, что это любовь.–Выпалила девушка, пока Макс не прогнал. –И ты решила всё это сказать сейчас? –Он напрягся. Челюсть дёрнулась. –Да. Потому что если я сейчас промолчу, то завтра опять приду. И послезавтра. И через год. А я так больше не могу. –Кошка, знаешь,–он подошел настолько близко, что между ними не осталось и сантиметра.–Определись чего ты хочешь. И кого. Я за тобой побегал — больше не собираюсь.       Кошкина видела, как парень сжал кулаки. Стало понятно: врать так и не научился. –Если бы не определилась, то не была бы здесь сейчас. Ты знаешь: я не из тех, кто бегает.       Макс отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя раздражение. Металл под его рукой тихо скрипнул. –Тогда не юли и скажи уже прямо,–усмехнулся без привычной бравады.–Или мне теперь тоже додумывать? –Я хотя бы пытаюсь сделать первый шаг к применению… –Я тоже пытался, Кать. Только вот всегда эти первые шаги делал я. И остальные девяносто девять тоже! Что. Ты. Хочешь?! –Вернуться…–тихо ответила, опуская голову.–Если позволишь — я всё расскажу. Если прогонишь — я не вернусь. –И какого ответа ты хочешь от меня сейчас, Катя? Чтобы я пообещал измениться? Сказать, что всё будет по-другому? –Усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. –Мы это уже проходили. Или ты думала, что со мной вдруг станет легко? Что я…я перестану понимать свои косяки? Я не умею по-другому. И не уверен, что научусь. Не потому что не хочу…а потому что, видимо, вот такой я. –Давай хотя бы перестанем делать вид, что нам друг без друга нормально. Потому что это пиздёж. И ты это знаешь. И я знаю.–Катя отвернулась, обнимая себя за плечи. –Я была неправой дурой, признаю! Я не хочу тебя терять, Макс. И не хочу жить так, будто тебя в моей жизни не было.       Он молчал. Снаружи раздавались приглушенные голоса друзей и их тихий смех. Со стороны лицо девушки озаряла неоновая подсветка в виде рубинового сердца, а в воздухе повисла напряженность и уныние. Даже некогда яркое граффити с пальмами сейчас казалась слишком тусклой и не радостной. Глухо треснула металлическая бочка, которую использовали как стол — на неё присел Игнатьев, складывая руки на груди. –И что мне с тобой делать, Кошкина?–Тихо спросил, будто у самого себя. –Мне надо подумать, Кать. Прости.       Пшеничноволосая кивнула, хотя он вряд ли это видел, смотря в потолок. Вздохнула, потоптавшись на месте, а потом подошла к нему, доставая из кармана подвеску с лезвием, которую когда-то парень забыл. Положила рядом, на ту самую бочку, и отошла к выходу из гаража. –Поговорили?–Спросила Вика, стоя в объятиях своего парня.       Катя промычала «ага», махнув ребятам рукой, и скрылась за гаражами, направляясь по улице домой. Внутри — неприятно, словно кошки скребли по стеклу или пенопласту. Заправив пряди волос за уши, сунула руку в карман, доставая «Kent», но только засунув сигарету в рот, поняла, что не взяла зажигалку. Положила обратно в пачку, девушка присела на остановку, осознавая, что домой не хочется. Села на первый подъехавший автобус, уставившись в окно. В наушниках заиграл Эсчевский со своим «замкнутым кругом», а погода сменилась на потемневшую, пасмурную — такую же, какая сейчас внутри. –Девушка,–потормошил кондуктор, заставляя вынырнуть из мыслей.–Конечная.       Катя схватилась за спинку сидения и поднялась, выходя из транспорта. Не заметила, как оказалась у «ТЭЦ-26», что, кажется, работал и день, и ночь. Трубы тянулись в небо, из них медленно валил пар, и этот гул — низкий, ровный — давил на виски. Кошкина села на бетонную ограду, где часто зависала с друзьями из центра, и посмотрела на пар, сливающийся с обломками на тёмном небе. Она достала телефон. Экран мигнул уведомлениями, но девушка даже не стала их открывать. Просто погасила экран и убрала обратно.       «Мне надо подумать», когда раньше Макс сразу срывался, даже если пшеничноволосая была что раз неправа, даже когда она говорила «прекрати». Раньше у него всё было просто: либо да, либо нет, либо уйти покурить и переждать. Игнатьев прятался за молчанием, за шутками, за этой своей вечной бравадой, будто если не называть вещи своими именами, они перестанут существовать. Он делал как хотел, от одного звонка бежал через весь город, прощал и никогда не прощался. Просто обнимал, надеясь, что Катя растает.       Девушка провела ладонью по холодному бетону и закрыла глаза. Она ведь тоже раньше не думала. Чувствовала — и шла. Обжигалась — и возвращалась. Прощала, прощалась и никогда не просила прощение сама. Но стоило сказать всё вслух, сделать тот самый шаг, которого она боялась, оказалось, что не зря. Они оба жили на чувствах, как на бензине — вспыхнули, поехали, сгорели, снова заправились. Никто не считал километры, никто не думал, куда вообще этот маршрут ведёт.       А теперь пришлось думать. Ей — о себе, ему — о себе. И в этом «о себе» больше не было гарантированного «о нас».       Интересно, Макс, когда Катя каждый раз мучила своим «отвернись, повернись, вернись, уйди, прийди» тоже чувствовал себя так погано? Ведь была же причина, по которой он всё принимал, терпел. Её всегда злило, что парень не умел говорить прямо. Но сейчас, когда он впервые честно признался о незнание, что делать дальше, Кошкиной стало не по себе. Потому что «мне надо подумать» означало «я не уверен, что готов». Потому что пшеничноволосая смогла осознать всё слишком поздно. Катя прикусила губу, ощущая, как начал моросить дождь, а под рёбрами сердце заныло, тянуло тягуче в разные стороны, будто вот-вот расколется на части.       Наверное, причина, по которой он всё принимал и терпел, была до банальности простой и оттого особенно жестокой: Макс верил, что если продержаться, если не сломаться, то в какой-то момент всё станет нормально. Что их качели — это этап.       А Кошкина в это время думала, что он равнодушен, что ему всё легко.       Вот в этом месте они и разъехались: оба страдали, но каждый был уверен, что страдает в одиночку.       Неужели они, наконец, смогут разорвать этот замкнутый круг? Катя почувствовала сильное отчаяние и противостояние, потому что, как бы не пыталась сделать это раньше, сейчас совершенно не хотелось такого конца.

Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат ее рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал…забывал Замкнутый наш круг, ну или овал Бархат её рук валит наповал Я тебя так долго ведь забывал Забывал…забывал