Эффект домино: игра на опережение

Звон домофона мгновенно оживил Малиновского, и он прогнал, куда подальше от себя, непреодолимое желание дремать, сидя на диване. Шаркая тапочками по коридору, он доковылял до прихожей и впустил девушку в подъезд. Женька ввалилась в квартиру, как продырявленный мешок с картошкой. Захмелевший, но ещё не потерявший самообладания, Роман еле-еле успел поймать её в падении. От неё пахло гремучей смесью грушевого ликёра, дешёвого коньяка или полусладкого вина, кажется; сладким, душащим своими парами парфюмом (вероятно, не без феромонов: Малиновский способен был услышать их нотки из тысячи композиций) и ещё чем-то странно-цитрусовым. Упираясь лбом в его грудь, она сдавленно проскулила. Его не на шутку охватил шок и тревога. Он ожидал увидеть всё, что угодно, но не это живое воплощение хаоса. Тушь размазана по щекам, волосы растрёпаны — и это ещё меньшая часть её образа. Она пьяна в хлам, но (вроде как?) ещё держится. В глазах — буря из обиды, ярости и детской беспомощности. — Жень, ты чего? — недоумевая от такого скоропалительного взрыва эмоций, спросил он, легонько похлопывая её по спине, как старого доброго друга. Она не ответила ему ничего. Только коротко и часто шмыгала носом, будто пыталась напоследок горделиво сохранить свою честь, скрывая то, что было написано прямо лице. Спустя минут пятнадцать-двадцать Роману всё-таки удалось разговорить её. То ли это был уникальный дар психолога в нём, присущий после длительной работы в сфере маркетинга, то ли на этом сказывался уже личный стаж и громадный послужной список в области коммуникаций с прекрасным полом. В просторной гостиной с панорамными окнами и тёплым приглушённым, нижним светом было уютно. Женя сидела на диване с принесённым Романом стаканом ледяной воды в руке и большой коробкой с салфетками на коленях. Он сидел напротив, в кресле, создавая безопасную дистанцию, как будто бы он для неё совсем не друг семьи, а в действительности частный психолог. — То, что ты выпускаешь свои эмоции наружу, это, конечно же, хорошо. Но давай начнём сначала и не будем отклоняться от структуры повествования. — он покручивал рюмку с очередной порцией виски, разглядывая кубики льда на дне, и желал опустошить её до того момента, как лёд успеет растаять. — Давай ещё раз и по порядку: что? где? с кем? когда? Она опустила вниз заново наливающиеся горючими слезами глаза и громко выдохнула, собираясь с новыми силами. — Кароче, козёл, этот.. — прерывисто начинала так, как будто каждое новое слово было для неё сродни вонзённой в тело иголке, — он.. он.. — однако Женька успела сдержать свой пыл и, сжав руку со скомканной мокрой бумажной салфеткой до побеления костяшек, с пониженной интонацией, где и таился весь её гнев, сказала, возвратив свой взгляд к нему. — он мне изменил. Малиновский молчал, не прерывая зрительного контакта. Внутреннее напряжение ворвалось в его тело, подобно разряду тока. Тема достаточно опасная для дискуссий, тем более в данной ситуации, когда её душа вот так оголена перед ним и выволочена на разрыв аорты, как очередной пациент на столе у хирурга. А сколько раз он сам был на стороне этого парня?  А не забыл ли как жёстко он сам рвал отношения со своими девушками в былые времена?  И что теперь сказать ей?..  Тишина звенела на всю комнату, и он остро ощущал её каждой клеточкой тела.  Она продолжила свой монолог, наблюдая за тем, с каким пристальным и неподдельным энтузиазмом он слушает её: — А самое ужасное в том, что я сама всё видела. — Женя на несколько секунд замешкалась, словно запуталась в собственных мыслях. — Ну.. то есть я не имею в виду, что не хотела об этом узнать вообще. Лучше сейчас, чем потом… Потом, наверное, больнее.. — она задумалась, опять опустив взгляд.  Злая обида вновь подступала к горлу, и Жданову понесло, сорвав стоп-кран, этот новый поток сносил всё на своём пути: — Но я, блять, зашла ровно в тот момент, как он её ебал! Прикинь! В туалете! На стиральной машине! — с каждой гневной искромётной фразой Женькины густые и тёмные брови подлетали всё выше и выше, стремясь спрыгнуть с её лица насовсем. — Романтик ёбаный.. Приехала помириться, нахуй.. супер!.. молодец.. помирились, блять… И главное, чё вот он в ней, сука, нашёл?.. — дерзко, с предъявой кинула она, вопрошающе глядя на Малиновского, как будто бы это он здесь и сейчас держал ответ перед ней, как будто бы это он должен был оправдаться за то самое предательство. Грань стала подрагивать, посылая ему предупредительные звоночки. И несмотря на то, что Роман смотрит на неё не без сочувствия к её мучительным душевным истязаниям, он, к несчастью, сам уже ловит себя на том, что думает не о том, какая же бедная девочка, а о том, какой же пацан идиот, променять такое... да и на что?! Эти длинные тёмно-каштановые волосы, как горький швейцарский шоколад, небрежно упавшие на плечи, эти длинные ноги и вытянутые щиколотки, что не хуже, чем у профессиональных моделей, эти карие, словно поздний летний вечер, глаза; а эта ярость, эта страсть?.. Девочка, которую он некогда знал, выросла и теперь перед ним сидит молодая, симпатичная девушка, а он только сейчас и смог её разглядеть. Он залпом опрокинул остатки спиртного в рюмке под рукой, раскусывая небольшие кусочки подтаявшего льда. Нарыв в маленькой чёрной сумочке ашку, она затянулась, выпуская обильный слой дыма через опухшие ноздри. — Так вот откуда этот сладковато-кислый запах. — с укоризной в голосе заметил он, хитро глядя на неё. — Дядь Ром, ну хоть ты не начинай! — Я тебя, конечно, родителям с потрохами не сдам, не сомневайся, но давай договоримся, что этой разноцветной химозной херни по крайней мере в моём доме не будет?! — Так ты сам куришь. — умело парировала она. — Да, я курю. Но я хотя бы знаю, что я курю! — он достал из кармана тёмно-синего шёлкового халата пачку Marlboro, повернув стороной с картинками, которые по идее призывали снижать потребление никотина среди населения. — Вот лично у меня сейчас в руках табак сорта Вирджиния, обёрнутый в бумагу и содержащий фильтр, состоящий в свою очереди из ацетата целлюлозы, и.. импотенция. — в этот момент он осёкся; — Кхм… Забавно. Как бы не так. Живым не дамся! — усмехнулся он, понимая, что сам ненароком выставил напоказ тему, которая ещё оставляла неприятный осадок на душе и не выветрилась из его сознания вместе со всем количеством выпитого алкоголя. Он открыл пачку и достал себе сигарету, попутно ища в карманах зажигалку. — И мне можно? — несмело, с долей смущения спросила Женя. Зажав папиросу в зубах, он покорно протянул ей раскрытую пачку. Как истинный джентльмен он сначала дал подкурить даме, а после засмолил и сам. Затем достал из нижнего ящика тумбочки чистую хрустальную пепельницу, поставив её на столик, что находился между диваном и креслом. — Красотка, а ты не догадываешься, что у тебя стрела на колготках? Или это часть твоего уникального стиля? — пытаясь сменить тему, спросил Малиновский, отходя к барной стойке, чтобы пополнить пустеющий сосуд и в этот раз закинуть льда в два раза больше. — Оу, и правда.. А я как-то и не заметила. Повернувшись лицом к ней с наполненной значительно меньше обычного рюмкой, он вздрогнул. "И всё-таки льда нужно было класть больше…" Евгения Андреевна в короткое время успела снять злополучный дырявый чулок с правой ноги. Теперь же, закинув оголённую ногу поверх той, что оставалась в чулке, она откинулась на спинку дивана, изящно выпуская табачный дым кольцами. Белоснежная, фарфоровая кожа разбавлялась розоватыми пятнами, которые напоминали о том, что сейчас на дворе всё-таки не месяц май, а январь! А Женька продолжает таскаться по морозу "с фактически голой задницей!" — как неустанно продолжал истерить отец.  Подойдя к своему месту, он старался не поднимать на неё глаз. — Как говорит бабуля: "Пусть лучше у меня будет морщина на лице, чем на чулке!" — пародийным голосом процитировала Женька. — Маргарита Рудольфовна? Вот уж никогда бы не подумал. — удивился он её семейным откровениям, туго затянувшись. — Да какой! Елена Санна! — с детской улыбкой ответила она.  Не являясь любительницей асимметрии, она так же скоро стянула с себя и второй чулок. Положила его рядом с первым и немного подогнула ноги под себя. Малиновский, наблюдающий эту картину боковым зрением, чуть не подавился от её раскрепощённости, не заметив, как целый кусок льда встал у него поперёк горла. Она затушила окурок, медленно вдавливая его в дно пепельницы. Затем плавно спустилась с дивана на пол с новым отчаянием во взгляде: — Ты понимаешь, что я больше и не хочу, и не могу там появиться? — глядя на него исподлобья, в тихой мольбе продолжала она. — Все это видели. Все об этом узнали.. Да я от сплетен теперь никогда не отмоюсь!.. — голос срывался, и, издав жалобный всхлип, она закрыла лицо руками. Малиновский так же оставил тлеющую на бортике хрустального сосуда сигарету и подсел к ней с рюмкой в руке, обнимая правой рукой её за плечи. — Так и зачем тогда тебе такие друзья?.. — желая поддержать её и взбодрить, начал он, — Ты, что самое главное, пойми: пройдёт какое-то время и ты об этом забудешь, как о страшном сне. Время лечит. И это горькая правда жизни, её не понять, пока не столкнёшься лицом к лицу. — в этот момент она подняла на него покрасневшие, полные слёз глаза, которые, как будто выжидали подходящего момента, чтобы выпустить из себя тоненькие струйки маленьких ручейков, что вырвутся прямо на её щёки.  Женя молча нахмурила брови и обиженно надула губы, глядя на него. — Дядь Ром.. — с горечью прошептала она, и её солдатская выдержка вмиг осыпалась, подобно старой штукатурке, из левого глаза вырвалась первая капля.  — Ну ты только не думай, что это за несколько дней проходит! — попытался переубедить он, не дослушав её, — Иной раз и месяца.. и двух.. и года бывает недостаточно!.. — Малиновский вещал, немного нервничая, потому что он до конца не понимал, что она хочет от него услышать. Утешает ли он её своими речами вообще? — Дядь Ром, я его любила.. и верила ему.. — с придыханием отчаянья, боли и.. и даже некоторой ностальгией тихо шептала она, — Я не знаю, поймёшь ли ты меня когда-нибудь вообще, но я никогда.. никого в жизни вообще не любила. — Женька взмыла глазами к потолку, склонив свою голову к нему на плечо. — Знаешь, мне всегда казалось, что у нас взгляды и интересы сходятся во всём-во всём, ценности там.. и всё такое.. Мне даже казалось, что замуж за него выйду, да-да!.. — ..И румяных карапузов нарожаете, скажем, штук пять-десять, и каждый отпуск летом в Египет летать будете, и счастье, любовь — дом полная чаша!.. — уподобляясь её милым мечтам, иронизировал Малиновский, протянув ей остатки виски. — Даа… было и было. А сейчас так хочется, чтобы либо его бульдозер сбил ко всем херам, либо.. либо, чтобы он очень сильно пожалел. — приняв стакан, она выпила, сильно зажмурившись в конце. — Ууууу! — загоготал Малиновский. — Да, да, именно так! Пожалел!  — Прибежал, упал к ногам, раскаялся!.. Боже мой, как же романтично! — он посмеивался, но не над ней, а над нотками инфантилизма в её мировоззрении, что сохранились до сих пор у двадцатилетней барышни. — И ты бы его простила? — с серьёзным видом поинтересовался он. Женька посмотрела на него так, как будто бы он достал из своего арсенала одновременно очень смешную, но вместе с тем и очень чёрную шутку про аборты или голодающих в Африке детей:  — Да нет, конечно, я ж не дура совсем?! — на этой фразе они оба рассмеялись. — Просто он мне в душу насрал, хочется, чтобы месть была достойной. — Ну вообще-то есть один проверенный годами метод. — с лисьей ухмылкой проговорил он. — Да ну?! И чё? — она с жадностью была готова выслушать любой план действий, лишь бы он сработал. — Всё просто: найди себе кого-нибудь, кто был бы круче него. Если ревнует, то реакция последует незамедлительно. А если нет, то значит ты ой как сильно в нём ошиблась, раз строила такие грандиозные планы с человеком, о котором ничего толком и не знала. И в этом же случае тем более — на кой чёрт он тебе нужен?! — То есть переспать с кем-то назло? — у Ждановой засверкали глаза от внезапно поданной Малиновским идеи, которую она уловила, но уже по-своему выделив основные ориентиры. — Не обязательно. Но, если хочешь, кто ж тебе запрещать станет?! Но, Женёк, самое главное тут — это засветиться у него на виду, у его компании. И можно сказать, что дело в шляпе.  Они так и сидели бы на полу голова к голове, пока Женя не решила ошарашить его в одночасье: — А что если мне уже и искать никого не надо?! — томительно-игривым голоском пролепетала она.  — В каком это смысле? — зыркнул он на неё в подозрительном недоумении.  Ответом на его вопрос была лишь молчаливая улыбка, полная безрассудного азарта и пьяной решимости. Понимая её намёк, он решил аккуратно напомнить ей о той самой дистанции, что была между ними в начале сеанса. Малиновский поспешно встал, ища опоры у дивана, тараторя параллельно: — Охохохо, Жень, давай-ка я лучше чаю тебе сделаю, на всякий случай. А то совсем мозг заплывает, раз… — Ничё у меня заплывает, — запрыгнула она мигом на диван, к сидящему с края Роману. — тем более, вот чем ты не подходящий кандидат?! — сказала, подняв изогнутую бровь, словно брала его на слабо. — Ты издеваешься что ли?! — опешил он от одной лишь мысли. — Во-первых, я артист никудышный! Во-вторых, твой милый папочка, как только узнает об этом, мигом мне грим подправит!.. А в-третьих!.. — Что в третьих?! — не унималась Женька; казалось, что его суетливый и испуганный вид всё сильнее раззадоривает её запал. — А в-третьих!.. Достаточно и первых двух пунктов!  — Нуу, а если папа не узнает?! — она подобралась ближе, обвивая его плечи своими руками.  — Жень, дело не в этом! — немного отстраняясь от неё, он увёл взгляд в сторону. — А в чём? — с интонацией капризного ребёнка спросила она. — А как ты думаешь, по какой причине я должен сказать тебе да? — посмотрел он на неё с видом родителя, объясняющего этому же самому ребёнку, почему он не может купить очередную из его хотелок. — А по какой причине нет?  Он не успел ей ни возразить, ни привести пару-тройку аргументов, он не успел даже опомниться, потому что она ураганом налетела на него с поцелуем. А он на него ответил. Потому что не мог поступить иначе. Внезапный, резкий прилив адреналина и тестостерона вызвал не просто желание, а глубокую, почти инстинктивную реакцию на внимание, исходящее от молодого, пленительного существа. Это было мощнейшим зарядом для его эго. Внутренний голос так и шептал: "Время тебя не победило, Малиновский!". Он стоял на грани. Он видел её лицо, слышал её смех, чувствовал соблазнительный запах её духов, смешанный с алкоголем.  Но на миг он представил себе лицо Палыча, и ему стало физически плохо. Мысль о друге пронзила его в такой момент, как удар токсина. Это была уже не абстрактная мораль, а вполне конкретный страх: «Жданов никогда не простит мне этого» Неожиданно для самого Малиновского, его пробило что-то похожее на отцовский инстинкт: вдруг, сквозь вуаль желания, он увидел не женщину, а ребёнка. Ту самую девочку, которую он когда-то держал на руках, пеленал ещё младенцем с соской во рту, которой дарил игрушки на день рождения в конце-то концов!  Здесь и возникло щемящее чувство вины и ответственности.  "Ей двадцать. Она пьяна. Она не отдаёт себе отчёт в том, чего хочет, а завтра утром скорее всего пожалеет". В момент, когда Женька прервала их поцелуй, глядя на него манящим и довольным взглядом, Роман сам капитулировал перед ней. Он не был сильно пьян, но достаточно, чтобы внутренние барьеры стали хрупкими. Алкоголь притупил голос страха и усилил голос желания.  В эту ночь Роман дал себе мысленную лицензию: "Мы оба не в себе... Это просто случилось... Завтра всё будет иначе". Голос разума потерпел крах и потонул в громком, отчаянном крике его уязвленного самолюбия и страшащейся старости души. Притянув её к себе, он накрыл влажные губы Женьки своими. В эту секунду он перестал видеть в ней дочь лучшего друга. Он видел красоту, молодость и доступность. Сработал старый, отлаженный механизм ловеласа: добыча – возможность – удовольствие. И барьер обрушился. Разум сдался, уступая место древнему инстинкту и экзистенциальному страху, замаскированному под страсть. Чертовка очень хорошо понимала, что это наркотик, от которого он зависел всю свою жизнь. Он развернул сидящую на нём Женьку к себе спиной, осыпая нежными поцелуями её шею, и запустил руку под короткое чёрное платье. Она медленно, почти гипнотически, скользила по её бёдрам изнутри, не сразу добираясь до цели. Малиновский медлил, потому что старался продлить каждый сладостный миг их близости, выжимая из неё все соки. Его большие пальцы с нажимом проходились по нежнейшей коже внутренней поверхности бёдер, вызывая в ней непроизвольную дрожь. Когда он погружал сначала один, потом второй палец, Женька сдавленно ахнула, прикусив губу. Она несколько раз импульсивно поворачивала голову, в попытке найти его губы, но он уклонялся, продолжая свой медленный путь. Вся её кожа горела, каждый её нерв был него для оголён. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки, и слышал, как участилось её дыхание. Продолжая одной рукой, тяжёлой и горячей, хозяйничать у неё под юбкой, он поднялся другой вверх, чтобы большим пальцем провести по её мочке уха, а затем по пульсу на шее, ощущая бешеный ритм. Расстегнув молнию с боковой стороны, он избавил её от необходимости прятать столь привлекательные формы под одеждой. Следом в рекордно-короткое время исчез и кружевной бюстгальтер телесного цвета. Роман достал из своего бокала с виски последний оставшийся кубик льда и провёл им по её ключице, наблюдая, как кожа покрывается пупырышками и розовеет. Её тело бунтовало против контраста. Она рефлекторно извивалась, пытаясь увернуться ото льда и прижаться к своему источнику тепла. Постепенно лёд таял, и холодные струйки воды скатывались по её груди. Он последовал за ними своим ртом, вылизывая и согревая кожу горячим и шершавым языком. Не в силах больше томиться после всех его манипуляций от разрывающего её изнутри желания, Женька ловкими руками развязывала его халат. Оказавшись снова лицом к лицу, она обвила его руками и прижалась к его щеке своей собственной, потираясь об неё, как домашняя кошка, ищущая ласки у своего хозяина. Помимо того, желая пробудить в нём то же огненное вожделение, она поступательно ёрзала у него на коленях, в ожидании, когда же ему надоест испытывать и её, и его собственное терпение. Избавясь абсолютно от всех предметов гардероба, они сидели в полумраке, освещённые лишь парой торшеров и нижним светом находящегося поодаль бара. В этой сумеречной атмосфере её размазанный макияж больше не выглядел неопрятным, как это было на пороге, теперь Роман находил его достаточно трагичным и сексуальным. Его же черты лица смягчились, и он казался Жене гораздо моложе и опаснее, что заводило её мотор, как у юлы. Он растягивал момент, доводя её до исступления одной лишь силой предвкушения. Это было для них обоих и пыткой, и наслаждением одновременно. Раскачивающаяся на его бёдрах Женька вновь взяла инициативу в свои руки, сверху насаживаясь на эрегированный орган. Короткая вспышка боли прокатилась по её телу вместе с пришедшим теплом. Она немного поморщила лоб, Малиновский, заметив эту реакцию, тут же вовлёк её в объятия, обхватив руками спину и бережно, словно успокаивая, целуя в плечи.  Плавно и постепенно их темп нарастал и дошёл до самого пика. Женя изгибалась в блаженном экстазе, восседая на нём, как первоклассный тореадор.  Её ноги бессознательно сжимали его талию, притягивая ближе. Её пальцы не ласкали, а цеплялись за его спину, как будто она тонет. Она кусала его шею, чтобы заглушить собственный стон, и чувствовала на языке солоноватый вкус кожи. Он чувствовал влажное тепло, исходящее от неё, и оно манило в этот момент сильнее любого взгляда. Её короткие, прерывистые, но частые сладкие стоны возбуждали его каждый раз с новой силой, что так скоро он сам и не заметил, как, глубоко вздыхая от одышки, захрипел от наслаждения им в лад. Дойдя до логического завершения, Женька замерла, мёртвой хваткой вцепившись в него, и, издавая свой последний сладострастный стон, изнурённо обрушилась, одаривая жаром тяжёлого дыхания его шею. Роман пару раз коротко поцеловал её в губы, с нежностью проводя рукой по щеке, и снял с себя, укладывая на диван.  Он накинул халат и пошёл в ванную, где ополоснул лицо и выдохнул. Приняв освежающий душ, в котором всё-таки смог и себя довести до конечной точки, он вышел, чтобы предложить Жене последовать его примеру и сделать то же самое, пока сам подготовит ей спальное место. Но, войдя в комнату, вдруг обнаружил, что она давно уже тихо и мирно сопит на диване. Малиновский перенёс её в свою спальню, а сам лёг в гостиной.