Эффект домино: игра на опережение

***

Он открыл дверь Женьке, что счищала одной рукой остатки снега с тёмно-коричневого полушубка.  — Привет! Ну что: где? Давай?.. — немного смущённо спрашивала она на выдохе. — Привет. Ты на пороге не стой. — спокойно заметил он. Женя перешагнула с руками врозь, как рядовой солдат. В молчании они смотрели друг на друга, будто бы каждый оценивал своего оппонента. — Ты хотел поговорить?.. — неожиданно для себя самой вырвалось у неё. Малиновский молчал. Не прерывая зрительного контакта, она осторожно сняла элемент верхней одежды, поместив его на вешалку. Он всё также молчал. — Я.. — Закрой дверь. — он перебил её низким голосом, лишённым какой-либо интонации. Она послушно выполнила его поручение, провернув защёлку с металлическим щелчком. Роман не говорил лишних слов.  Он прижался к ней и целовал с первого же момента, как дверь была закрыта. Этот поцелуй являлся не исследованием, не нежностью, а актом потребления, снятия мучительного напряжения.  Он прижимал её к стене в прихожей, не задавая вопросов, а утверждая. Его руки больше не ласкали, а оценивали и присваивали, с силой сжимая то её бёдра, то ягодицы, то грудь, как бы проверяя, всё ли ещё здесь, всё ли ещё его. Сейчас в нём не нашлось ни капли той отеческой нежности, что прорывалась в первую ночь. Его действия демонстрировали власть, доведённую до абсолюта. Он развернул её и вошёл сзади, одной рукой прижимая её запястье к спине, а другой обхватил тыльную сторону ладони, которой она вжалась в дверь. Его движения не порывистые, а медленные, глубокие, неумолимые, а каждый толчок в сопровождении её стона был, словно вбитый гвоздь в гроб его прежней морали. Для неё это было не просто удовольствием. Это шоком, болью, растерянностью и дикой, запретной сладостью. Его внезапно открывшаяся ей грубость стала высшей формой обладания. Сейчас она почувствовала себя не просто любовницей, а добычей, трофеем. И это, к её же ужасу, возбуждало ещё сильнее. Роман уже прошёл все стадии: от отрицания и борьбы через рационализацию до полного принятия своей порочности в отношении Женьки.  Он теперь не жертва обстоятельств (да и, признаться, никогда ею не был), а добровольный заключённый своих желаний, который сам же и выбросил ключ от клетки. В моменты наивысшего напряжения его ярость сменилась странной, почти болезненной нежностью. Он вдруг на мгновение мягко прижимал её к себе, прятал лицо в её шее, под копною волос, с жестом усталости и отчаяния, как у тонущего, который хватается за единственный плавучий обломок. Её сила заключалась в настойчивости (пусть и безмолвной) и в том, что она заставляла его хотеть быть побеждённым.  И с каждой новой их встречей эта борьба всё больше и больше перерастала в медленное, неумолимое погружение, где он всё больше понимал, что сопротивление бессмысленно, потому что он сам не хочет побеждать в этой войне.