Эффект домино: игра на опережение

В тот самый злополучный день Женька уехала, чувствуя себя уже не женщиной, совершившей смелый поступок, а ребёнком, которого отчитали и отправили в свою комнату, и тогда это ранило её гордость куда сильнее, чем измена парня. А Малиновский остался победителем, отстоявшим свою территорию, в идеальной, пустой квартире, где утреннее солнце внезапно показалось ему враждебным.  Роман не просто отвергнул её — он сам возвёл стену из морали, долга и возраста, а эта стена для неё оказалась болезненнее, чем если бы он просто сказал, что она ему не понравилась. Его отказ был последним проявлением той самой заботы, которая для неё стала самым страшным наказанием.  В надежде закрыть эту тему раз и навсегда он решил избавиться от улик, что маячили ему об этом всё утро. Это была не любовь, а протокол. И он убирал все последствия, как хороший управляющий. Так, он протёр пол от её следов, оставленных босыми ногами после душа, вымыл посуду после завтрака, закинул полотенце и свой халат в стиральную машину и даже попытался оттереть обнаруженное на диване пятно от алой матовой помады, что въелось в него намертво. Через полчаса-час удалить его до конца так и не удалось, часть ярких проплешин всё-таки оставались видны даже невооружённым взглядом. Он решил, что завтра или вскоре на днях с этим разберётся клининговая компания. Только вот как бы он не противился — дальше как будто бы всё подряд сознательно шло против него. Он избавился от гнетущего внешнего вида и запаха в квартире, но сам себя не подверг переустановке. Эйфория от вкуса победы продлилась недолго. Первая волна сомнений посетила его уже в собственном кресле, и внезапно пронзившее его тело физическое воспоминание повлекло первый неминуемый сбой. Это был даже не образ, а ощущение: тепло её кожи под его ладонью, запах её волос на подушке, который он, как показалось, уже выветрил. На работе он стал более раздражительным, оттого, что не смог найти себе места. Перекладывая бумаги с места на место, Малиновский мог начать бесцельно бродить по кабинету из стороны в сторону, а уже дома его взгляд раз за разом возвращался к светло-серому дивану с полупятном, где они сидели, к тому месту у окна, где она стояла. Пространство, которое он только что очистил, снова наполнялось её незримым присутствием.  В такие моменты он даже успел понять и осознать, почему же всегда проводил время со своими женщинами, где угодно, но не у себя дома. Днём он ещё как-то контролировал свои мысли, но вот ночью вся усердно выстроенная защита рушилась. Его сны (ещё более откровенные и смелые, чем была их реальная ночь) были отнюдь не сладкими грёзами, а яркими, беспокойными, порой даже агрессивными фантазиями. Он не просто видел её, он чувствовал во сне — упругость её тела под собой, влажность нежных, спелых, пухлых губ, вкус и аромат мягкой кожи. И просыпался Роман теперь с одышкой, с бешено стучащим сердцем и с мучительным, непроходящим в течение дня возбуждением. Пытался ли он бороться с этим желанием? О да, разумеется!  В попытке закрыть свои физиологические потребности он не пропускал ни единой юбки, но за всю неделю ни одна девушка, не смогла насытить его полностью. Даже в постели с ними, как только закрывал глаза, отдаваясь наслаждению, он слышал её голос и её стоны, что били железным молотом по ушам в самый ответственный момент.  Хотел ли он следующей их встречи? Да. Да, да и ещё раз да! Хватило бы у него сил, чтобы переступить через собственную гордость ради неё?  Сейчас может быть и нет, но позже — однозначно да. Именно поэтому первый шаг после их ссоры сделала Женька.  Поздно вечером ему пришло сообщение от неё с подобным содержанием: "Привет! Я обшарила уже весь дом, но не могу найти hqd с красным апельсином. Она не моя, а подруге нужно вернуть. Посмотри, у тебя не могла забыть" "Привет. Ты о чём?" "Просто посмотри по квартире: нет ли где-нибудь ярко-оранжевой вытянутой флешки с хИмОзНоЙ хернёй, как ты говоришь" Малиновский прошёлся по всем комнатам, но так ничего и не нашёл, и сел в гостиной, набирая на клавиатуре отрицательный ответ, но вдруг почувствовал что-то, упирающееся ему прямо в пятку. Пропажа была найдена. "Нашёл. Можешь скидывать вознаграждение на карту" Зная, как Жданова-младшая бывает неосмотрительна и крайне остра на язык, он получил аналогичный саркастичный ответ: "А мне всегда казалось, что ты всё на сберкнижке хранишь)" "Могу завтра после пар заехать забрать?" "Заезжай, в 19:00 буду ждать" "Окей" Её спокойный тон, словно бы ничего не случилось, поначалу обнадёжил Малиновского, но глубоко в подсознании он перманентно нервничал, понимая, что счёт времени до их встречи пошёл на часы. Финальным аккордом по его расшатанной психике стал сон в эту ночь. Женька сидела рядом, глядя прямо в глаза, и говорила с ним:  «Я понимаю, почему мы не можем. Но знаешь, что самое ужасное? Теперь, когда кто-то пытается меня поцеловать, я закрываю глаза и представляю, что это твои губы. Ты испортил мне всех мужчин, дядя Рома» И говорила она это так, словно не шантажировала прямо в лоб, а что-то куда более изощрённое. "Ты изменил её раз и навсегда, и она несёт это в себе. И ты, Малиновский, несёшь ответственность за эту испорченность!" Это в который раз давило на чувство вины, заставляя его задуматься, что он не может так просто бросить её в этом состоянии. Женька в его голове (сама того не осознавая) медленно, как вода, точила камень, тяжким грузом повисший на его груди. И проснулся в этот день он человеком, принявшим тяжёлое, но неизбежное решение. Внутри него было не предвкушение, а странное, горькое спокойствие обречённого. Он знал, что совершает ошибку, пускай и самую томительно-сладкую в его жизни, но шёл уже на это с открытыми глазами.