Корона и шутовская шапка

Герцог Кассиан действовал без предупреждения, как мороз, выжигающий последние цветы. Удар был точен, тих и бил прямо в незажившую рану. Из тайника в архивной стене пропал миниатюрный портрет. Не украдены были чертежи или шифры. Только акварель на слоновой кости: женщина с грустными глазами и мягкой улыбкой, в которой вся вселенная сосредоточилась для двенадцатилетнего мальчика. Хёнджин обнаружил пропажу на рассвете. Он не закричал, не рухнул на колени. Он просто замер, и тело его стало неподвижным, как камень. Воздух в каморке загустел и похолодел. Даже ворон Карлуша, дремавший на спинке стула, распушился и издал тревожное, похожее на шипение, карканье. Герцог знал. Всегда знал. И теперь не просто угрожал — он стирал память. Осквернял святыню. Весь день Хёнджин был невыносим. Его шутки сыпались, как град, острые, быстрые, безжалостные. Он довёл старую графиню до слёз смеха, а молодого пажа — до краски стыда. Но Феликс, наблюдавший с высокого места в тронном зале, видел истину. Видел, как пальцы шута, размахивающие погремушкой, слегка дрожат. Видел стеклянный блеск в его глазах — не от веселья, а от лихорадочного, яростного напряжения. Он был как туго натянутая струна, готовая лопнуть с пронзительным визгом. Феликс не ждал. Когда часы пробили полночь, по узкой служебной лестнице, ведущей под самые своды, поднялись двое стражников в безгербовых плащах. Они вошли в каморку без стука. —Его высочество требует вашего присутствия, — сказал старший, и в его тоне не было вопроса. Хёнджина привели не в кабинет, а в древнюю, полуразрушенную часовню предков, давно превращённую в склад старых гобеленов и сломанной мебели. Воздух пах пылью, воском и сыростью. Посреди хаоса горел костёр в развалившемся камине, и перед ним, на опрокинутом ящике, сидел Феликс. Он скинул парадный дублет, остался в простой белой рубашке, расстегнутой у горла, рукава закатаны до локтей. В свете пламени его черты, обычно такие отточенные и холодные, казались резче, почти дикими. — Садись, — бросил он, не глядя, кивнув на второй ящик. Хёнджин не двинулся с места. Он стоял у входа, его пёстрый наряд кричащим пятном выделялся в полумраке. —Для чего это? Новый допрос под другим соусом? Я сказал всё, что считал нужным. — Ты не сказал ничего, — Феликс повернул к нему голову, и его глаза отразили прыжок огня. — Сегодня ты был пустым местом в пёстрых лохмотьях. Кто-то это заметил и использовал. Что он взял у тебя? Хёнджин стиснул зубы, челюсть выдалась вперёд. Молчал. Гордый, яростный, разбитый. — Чёрт с тобой, — Феликс с раздражением щёлкнул языком, встал и подошёл к груде хлама. Он достал оттуда походную флягу и глиняную кружку. Наклонился, плеснул в неё что-то тёмное из фляги. Запах ударил в нос — кислый, терпкий, грубый. — Не хочешь говорить — пей. Это «стражничье пойло». Уксусное вино, настоянное на полыни. Возвращает в настоящее. Жестоко, но эффективно. Он сунул кружку Хёнджину прямо в руки. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Феликса была горячей от огня, пальцы Хёнджина — ледяными. Шут машинально поднёс кружку к губам, сделал глоток и резко закашлялся, скривившись. —Гадость редкостная. — Вот и славно, — Феликс вернулся к своему ящику, его губы тронула едва заметная, кривая ухмылка. — Значит, ты уже здесь. Со мной. А не там, в своей голове, с ним. Он ударил тебя по прошлому, да? Вытащил что-то личное. Сокровенное. Хёнджин снова замолчал, но его взгляд, прикованный к огню, выдавал внутреннюю бурю. Феликс выждал паузу, достал из кармана свёрнутый листок и бросил ему на колени. —Читай. Хёнджин развернул его. Это была выписка из архивного журнала пятнадцатилетней давности. Сухой канцелярский язык: «…по доносу о тайной переписке, лорд Хван приговорён к опале. Взамен на смягчение участи рода, второй сын, Хван Хёнджин, принимает вечный обет и сан придворного шута…» Бумага в руках Хёнджина задрожала. —Как ты… — голос сорвался. — Я провёл два дня в архивах после нашего последнего разговора, — отрезал Феликс. Его тон был деловит, но в глазах горел тот же огонь, что и в камине. — Донос был написан почерком, который через пять лет всплыл в расписках одного из фактотумов твоего милейшего дядюшки. Кассиан разрушил твою семью. И он знает, что ты это знаешь. Слова падали, как удары молота. Хёнджин сгорбился, будто под физической тяжестью. Маска треснула окончательно, обнажив измождённое, опалённое ненавистью лицо. —Он не просто знает, — прошипел он, и в его тихом голосе зазвенели осколки стекла. — Он этим дышит. Он дал мне выбор: смерть всех или мой личный ад. И сегодня… сегодня он напомнил, что ключ от этого ада всё ещё у него в кармане. — Что он взял? — Феликс наклонился вперёд, локти на коленях. Пространство между ними сжалось, насыщенное жаром от огня и напряжением. — Портрет матери, — вырвалось у Хёнджина сдавленно. — Единственное, что осталось от той жизни. От того мальчика. Феликс медленно выдохнул. Не сочувственно. Сосредоточенно. —Хорошо. Он забрал бумагу и краски. Но не забрал память. И уж точно не забрал тебя. Его сила — в твоих незаживших шрамах. Значит, нужно сделать так, чтобы они перестали быть твоей слабостью. Чтобы они стали твоим кинжалом. — Остроумно, — язвительно бросил Хёнджин, поднимая на него взгляд. В его глазах плескалась горькая насмешка и что-то ещё — вызов. — И как, о мудрый принц, это сделать? Прочесть мне лекцию о силе духа? — Нет, — Феликс откинулся, и его ухмылка стала шире, опаснее. — Давай сыграем. В «правду на двоих». Я задаю тебе вопрос. Ты отвечаешь честно. Потом ты — мне. Кто соврёт или струсит — выпивает эту дрянь до дна. Осмелишься? Это был не приказ наследника. Это был вызов одного изгоя — другому. В воздухе запахло не просто риском, а чем-то запретным, интимно-опасным. Адреналин вытеснил оцепенение. Хёнджин ощутил давно забытый вкус азарта на языке. —Начинай. Феликс не стал церемониться. Его первый удар был прицельным и беспощадным: —Почему ты до сих пор корчишься от стыда, как будто совершил преступление? Ты спас своих. Ты выстоял. Ты должен ненавидеть его, а не себя. Хёнджин вздрогнул, будто его хлестнули по голой коже. Он закрыл глаза, и в свете пламента ресницы отбросили длинные, дрожащие тени на щёки. —Потому что каждый день, — он начал тихо, с трудом выталкивая слова, — надевая этот дурацкий колпак, я отрекаюсь от них. Снова и снова. От матери, которая целовала мне лоб, когда я уходил. От отца, который не вынес позора и умер, глядя в стену. Я выжил. Но тот мальчик… тот мальчик, который рисовал этот портрет, он умер. А я ношу его кожу. Это не жертва. Это нескончаемые похороны. Похороны самого себя. Он открыл глаза. В них не было слёз. Только выжженная пустыня. Феликс молча кивнул. Принял. Поглотил его боль, как губка. Теперь его очередь. Хёнджин выпрямился. Его взгляд стал острым, пронизывающим. Он выжидал, выбирая уязвимое место. —Твои стихи, — начал он, и в его голосе зазвучали знакомые нотки издёвки, но теперь они были направлены не вовне, а внутрь. — Эта романтическая чепуха о свободе. Это что? Побег от того, что ты — принц? Или просто способ убедить себя, что у тебя есть душа, не загаженная этим двором? Удар пришёлся точно в цель. Феликс ощутил, как сжимается желудок. Он засмеялся, коротко и беззвучно. —Потому что поэзия — это единственное место, где я не наследник, не сын, не пешка, — его голос стал низким, почти исповедальным. — Где я могу быть просто… человеком, который боится темноты и хочет, чтобы его кто-то услышал. Это не побег. Это… крик в бронированный шлем. Моя единственная роскошь. И моя главная слабость. — Слабость? — Хёнджин перебил его, его глаза горели. — Это роскошь, Феликс. У меня нет такой роскоши. У меня есть только эти бубенцы. И иногда, знаешь, они звенят в такт какому-то ритму в моей голове. Такту ненависти, страха… или чему-то ещё. Но никто, кроме меня, этой музыки не слышит. Он назвал его по имени. Не «ваше высочество». Просто «Феликс». И от этого простого слова воздух в часовне заискрился, стал густым, как сироп. — Второй раунд, — прошептал Феликс, и его голос приобрёл хриплый, интимный оттенок. Он придвинул свой ящик ближе. Теперь их колени почти соприкасались. — Сегодня, когда ты довёл того старика-советника до колик смехом… ты представлял, что это он? Кассиан? — Да, — выдохнул Хёнджин, не отрывая взгляда. Его дыхание стало чуть чаще. — Каждый дурак, над которым я смеюсь, — это его лицо. Каждая пошлая шутка — это плевок в его сторону. Это единственный способ не сойти с ума. Или сойти, но сохранить хоть какую-то власть. Власть над смехом. — Мой вопрос, — Хёнджин наклонился вперёд. Огонь освещал его губы, тонкую линию скулы, блеск в глазах. Расстояние между их лицами сократилось до опасного минимума. — В этих стихах… для кого они? Есть ли там кто-то? Конкретный? Или это всё для призраков? Феликс почувствовал, как по коже пробежал электрический разряд. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что игра зайдёт так далеко. —Есть, — сказал он честно, глядя прямо в те тёмные, пожирающие его глаза. — Абстракция. Сила. Ветер. Всё, чего у меня нет. А человек… — он сделал паузу, позволив напряжению нарасти, — человекa не было. До недавнего времени. «До недавнего времени». Слова повисли в воздухе, раскалённые, как уголёк. Хёнджин замер. Он понял. Понял, что линия только что была пересечена. Игра перестала быть терапевтической. Она стала дуэлью на другом, более древнем поле. — Мой ход, — голос Феликса опустился до бархатного шёпота, обволакивающего, как дым. Он не моргал. — Если бы не было Кассиана. Не было бы этого долга, этой маски… кем бы ты был? Прямо сейчас. Здесь. Со мной. Это был уже не вопрос. Это было вторжение. Посягательство. Хёнджин почувствовал, как земля уходит из-под ног, но не от страха. От чего-то гораздо более опасного. Он мог солгать. Выпить эту мерзкую жижу. Но правда рвалась наружу, подогретая близостью, азартом и этим невыносимым, жгучим взглядом. —Я бы, наверное, — он сделал паузу, облизнул внезапно пересохшие губы, — презирал тебя. За твою свободу, которую ты так легкомысленно тратишь. За твой острый ум, который ты направляешь в сарказм, вместо того чтобы рубить им, как мечом. Мы бы спорили до хрипоты. Каждый день. — Он замолчал, собираясь с силами для последнего, самого рискованного прыжка. — И, возможно… я бы искал в тебе того самого поэта. И сказал бы ему, что его строчки… обжигают. Как хороший коньяк. Или как удар хлыста. Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Они смотрели друг на друга через узкую полоску трепещущего воздуха, в котором смешались запахи дыма, полыни и чего-то нового — острого, животного, невысказанного. Феликс видел, как пульсирует жилка на шее Хёнджина. Хёнджин видел, как расширились зрачки Феликса, поглощая зелёную радужку. Феликс первым нарушил заклинание. Он медленно, слишком медленно, откинулся назад, разрывая гипнотическую связь. —Он забрал портрет, — сказал он, и его голос снова стал собранным, но в нём дрожала не слышимая уху сталь. — Но он не сможет забрать то, что происходит сейчас. Завтра начинается наша игра. А пока… — Он встал, протянул руку. Не для помощи. Просто — протянул. Ладонь вверх. Открытый вызов. — Пойдём. Я спрятал бутылку чего-то человеческого. Ты расскажешь мне о той женщине с портрета. Как она смеялась. А я… попробую не процитировать ни строчки. Хотя после твоих слов о хлыстах это будет чертовски сложно. Хёнджин посмотрел на протянутую руку. На эти длинные, изящные пальцы, способные и держать перо, и сжимать рукоять меча. Он сделал выбор. Не шут, не страж. Хван Хёнджин. Он принял руку. Его хватка была твёрдой, шершавой от старых мозолей, оставшихся от уроков фехтования в другой жизни. И он не отпускал её сразу. — Только если ты обещаешь прочитать мне хоть одно, — сказал он, и на его губах, наконец, дрогнуло что-то настоящее. Не улыбка. Оскал. Вызов. — Мне нужно оценить врага. И союзника. *** Они вышли из часовни, оставив за спиной тлеющие угли.А внизу, в покоях герцога Кассиана, у стены, скрытой за тяжёлым гобеленом с генеалогическим древом рода, стоял на низком мраморном постаменте древний сосуд — так называемый «ухó короля». Полая бронзовая труба, искусно вплетённая в гипсовую лепнину в виде виноградной лозы, уходила в толщу стены, в систему вентиляционных каналов и дымоходов, опутывавших дворец как паутина. К другому её концу, в этой потайной нише, был приставлен серебряный слуховой рожок, а ухом к нему прильнул человек с бесстрастным лицом монаха-переписчика, но в простой темной одежде. Чувствуя жар той руки в своей, Феликс повел Хёнджина не в свои покои, а в потаенный винтовой проход за гобеленом с изображением морской битвы. Лестница была узкой, они шли почти вплотную, плечом к плечу, и каждый невольный толчок, каждый шорох ткани отзывался в тишине гулким эхом и жгучим сигналом по коже. Они вышли в крошечную круглую комнатку под самой крышей — бывшую голубятню, превращенную Феликсом в свое самое секретное убежище. Здесь не было позолоты. Простые деревянные полки, грубый стол, книги в потрепанных переплетах, неоконченные рукописи, разбросанные повсюду. И огромное окно в ночное небо, усыпанное звёздами. Феликс выпустил его руку — действие показалось неестественным, почти болезненным, — чтобы достать из ниши в стене темную бутыль и два простых металлических кубка. Он налил. На этот раз запах был густым, сладковатым, с нотками вишни и дуба. — Настоящее, — коротко сказал он, протягивая кубок. — Без полыни. Хёнджин принял, его пальцы снова коснулись пальцев Феликса. Он сделал глоток, и губы его, ещё не остывшие от горечи прошлого напитка, смягчились. —Лучше. Он подошел к окну, спиной к Феликсу, глядя на спящий город. Его пёстрый костюм в этой аскетичной обстановке выглядел чуждо и в то же время пронзительно уязвимо. —Она смеялась тихо, — начал он без предисловий, голос приглушенный стеклом. — Не как придворные дамы — звонко и на показ. Она сдерживала смех губами, а глаза её становились узкими-узкими, как щёлочки. И потом она всегда прикрывала рот рукой, будто стеснялась своей радости. Ей нравился запах мокрой земли после дождя. И книги. У нас была библиотека… до того, как всё продали. Феликс не подходил ближе. Он стоял у стола, кубок в руке, и слушал. Слушал не историю, а тембр голоса — срывающийся на низких нотах, мягкий на высоких. —А ты? На кого ты больше похож? На неё или на отца? — спросил он, когда Хёнджин замолчал. Тот обернулся. Огоньки города отражались в его глазах, заменяя отсутствующие звёзды. —У отца был стальной характер. И стальная честь. Она его и сломала. Я… — он мотнул головой, и бубенцы на брошенном на стул колпаке тихо звякнули. — Я унаследовал честь. Но вместо стали у меня оказалась… глина. Гибкая. Готовая принять любую форму, лишь бы выжить. Мать плакала, когда я уходил. Отец не смотрел мне в глаза. А я… я уже придумывал свою первую шутку для короля. Чтобы он не разглядел в моих глазах ненависти. — Не ненависти, — поправил Феликс, делая шаг вперед. Теперь их разделяло только пространство у окна. — Выживания. Это другое. — А есть разница? — Хёнджин повернулся к нему полностью, оперся спиной о прохладное стекло. — Ненависть тоже сохраняет. Как лёд. Феликс оказался перед ним. Слишком близко. Как в часовне, но теперь не было огня, который можно было винить за жар. Был только холодный лунный свет и тёплое, тяжёлое дыхание между ними. —Лёд тает, — прошептал Феликс. Его взгляд скользнул по лицу Хёнджина, по шраму у виска, по напряжённой линии губ. — Под теплом. Он поднял руку, медленно, давая тому время отшатнуться. Но Хёнджин не шевельнулся. Пальцы Феликса коснулись того самого шрама — грубого, неровного, скрытого обычно под гримом. —Это он? — Нет, — голос Хёнджина был хриплым. — Это я. В первый же месяц. Пытался сбрить с себя всё, что осталось от Хван Хёнджина. Бритва соскользнула. Палец Феликса провёл по шраму, затем опустился, едва касаясь кожи, к уголку его рта. —А это? Когда ты кусаешь губу, чтобы не сказать лишнего? Хёнджин замер. Его грудь вздымалась глубже. —Чтобы не засмеяться, — поправил он. — Иногда всё это настолько абсурдно, что хочется не рыдать, а хохотать до рвоты. — Смейся, — приказал Феликс, и его пальцы теперь лежали на линии челюсти Хёнджина, чувствуя напряжение мышц. — Смейся сейчас. Над всем этим. Над дядей. Над двором. Надо мной. И Хёнджин рассмеялся. Тихим, горловым, невесёлым звуком, который больше походил на стон. Но это был смех. И в нём слышалась капитуляция и вызов одновременно. —Ты… ты невозможный, — выдохнул он, и его дыхание смешалось с дыханием Феликса. — Ты требуешь правды, как будто это простая штука. Как будто её можно просто взять и выложить на стол. — Я ничего не требую, — Феликс наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Он видел каждую ресницу, каждую пору на бледной коже. — Я её беру. Ты уже начал. Остановиться сейчас — хуже, чем выпить то пойло. — Это игра? — прошептал Хёнджин, и его глаза метались между глазами Феликса и его губами. — Ещё один раунд? — Это не игра, — голос Феликса потерял всякую примесь насмешки. Он был чистым, низким бархатом. — Это капитуляция. Моя. Твоя. Я не знаю. Но я устал сражаться с тем, что чувствую, когда смотрю на тебя. Это бесит. Сводит с ума. И я больше не хочу это отрицать. Он закрыл последний миллиметр расстояния. Но не для поцелуя. Он прижался губами к тому месту, где только что лежал его палец — к шраму на виске. Жест был неожиданно нежным, почти благоговейным. Хёнджин вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука инстинктивно вцепилась в рукав рубашки Феликса, сминая тонкую ткань. — Ты не знаешь, что делаешь, — прошептал он, но не оттолкнул. — Знаю, — Феликс оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза. Его собственные глаза горели мрачным, всепоглощающим огнём. — Я приближаюсь к единственному человеку во всём этом королевстве, который не лжёт мне. Даже когда лжёт всем остальным. И который, чёрт возьми, может посмотреть на меня не как на принца, а как на… на того самого поэта. Со всеми его дурацкими стихами и ещё более дурацкими желаниями. Их взгляды были сцеплены в смертельной схватке, в которой не было победителей, только пленники. Воздух трещал от невысказанного. Хёнджин медленно, будто против своей воли, поднял свободную руку и провёл тыльной стороной пальцев по щеке Феликса, от скулы к подбородку. Прикосновение было шершавым, неуверенным, но от него по всему телу Феликса пробежала дрожь. — Твои желания… — начал Хёнджин, и его голос звучал чуждо, непривычно для него самого, — могут погубить нас обоих. — Мы и так в аду, — парировал Феликс, наклоняясь снова. На этот раз его губы были в сантиметре от губ Хёнджина. Он чувствовал их тепло. — Может, стоит добавить немного… греха? В этот момент снизу, из глубин дворца, донёсся протяжный, тревожный звук рога — сигнал ночной стражи, меняющей караул. Звук был как удар ледяной воды. Хёнджин отшатнулся, резко, с силой, которой Феликс от него не ожидал. Его лицо снова затянуло привычной маской — но теперь это была маска паники, сдерживаемой железной волей. —Нет. Не сейчас. Не здесь. Он отодвинулся к столу, схватил свой колпак, его движения стали резкими, угловатыми. —Он везде. Его глаза и уши повсюду. Этот момент… он не для нас. Ещё нет. Феликс стоял, опёршись о стекло, его грудь тяжело вздымалась. Разочарование и ярость клокотали в нём, но разум, холодный и расчётливый, знал, что Хёнджин прав. —Когда? — спросил он, и в голосе снова зазвучала сталь. — Когда наступит это «ещё»? — Когда мы сломаем его, — ответил Хёнджин, уже у двери. Он снова был шутом, но в его глазах горело обещание. Нежное и страшное. — Когда трон будет в безопасности. Когда ты… Когда мы сможем себе это позволить. А до тех пор… это наша другая тайна. Самая опасная из всех. Он исчез в тёмном проходе, не оглядываясь. Феликс остался один с недопитым вином, с дрожью в пальцах и с жаром на губах, оставшимся от прикосновения к шраму. Он подошёл к столу, к разбросанным стихам. И поверх старого текста твёрдой рукой вывел одну строчку, не имеющую отношения ни к ветру, ни к свободе: «И рана стала ртом, что шепчет: "Жди"». А внизу, Герцог Кассиан стоял у камина, медленно вращая в пальцах массивный перстень с тёмным сапфиром. Он не улыбался. Его лицо было подобно маске учёного, наблюдающего за любопытным, но предсказуемым. —Они были вместе. Долго. В старой голубятне. Говорили тихо. Смеялись. Потом… наступила долгая тишина. А потом он ушёл. Быстро. Герцог улыбнулся.Не торжествующе. С наслаждением гурмана, предвкушающего сложное блюдо. —Чувства. Самая ненадёжная и самая удобная мишень. Отлично. Начинаем вторую фазу. Завтра в библиотеке «случайно» будет найдена определённая книга. С определёнными пометками на полях. Пусть наш шут найдёт её первым. Мне интересно, выдержит ли его новая… «твердыня» проверку на прочность старыми призраками. *** Феликс стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна в голубятне. Дрожь в пальцах постепенно утихала, сменяясь холодной, ясной решимостью. Воздух всё ещё был насыщен электричеством неслучившегося, и это «ещё нет» висело между ним и пустотой, оставленной Хёнджином, словно ненаписанная строфа — мучительная и необходимая. Он взял кубок, допил вино — оно казалось теперь пресным после горечи их разговора и остроты его прикосновения, — и потянулся к пергаменту. Но стихи не шли. Вместо них под пером выводились чёткие, сухие строчки, больше похожие на военный приказ или план осады: *«1. Установить, кто из слуг имеет доступ к архивам и северной башне. 1. Проверить вентиляционные шахты и «слуховые трубы» в своих покоях и местах уединения. 2. Найти источник слухов об отце Хёнджина. Кто распространяет? 3. Лекарь Элрик. Допросить под предлогом заботы о здоровье короля. Он стар. Может знать о болезнях предков. 4. Хёнджин. Защитить. (Не подпускать Кассиана. Не давать повода. Найти его слабость — не Хёнджина, Кассиана.)»* Последний пункт он подчеркнул дважды, так что перо прорвало бумагу. В этот момент в дверь голубятни постучали. Три коротких, два долгих — условный знак его личного оруженосца, Эндрю. Феликс быстро накрыл записки книгой. —Войди. Эндрю, молодой, верный как пёс и невероятно неразговорчивый, вошёл и поклонился. —Ваше высочество. Герцог Кассиан просил передать, что завтрашнюю утреннюю охоту отменяет. Говорит, получил тревожные вести с восточной границы о волках-одиночках, которые стали нападать на путников. Для безопасности. «Волки-одиночки». Феликс усмехнулся. Прозрачно, дядюшка. Очень прозрачно. —Что ещё? —В библиотеке. Служанка, убирающаяся на рассвете, нашла… книгу. Странную. Положила на стол библиотекаря. Но библиотекарь болен. — Какую книгу? Где? —Трактат о травах. Старый. Лежал в нише у окна, за бюстом слепого поэта. На открытой странице. Ледяная полоса прошла по спине Феликса. Слишком быстро. Слишком… удобно. —Эта служанка. Кто она? —Новая. Из деревни у поместий герцога Кассиана. Принята две недели назад по протекции его управляющего. Всё стало на свои места. Это была не ловушка для него. Это была приманка. Для Хёнджина. Книга, «случайно» найденная в библиотеке… где Хёнджин бывал регулярно. Феликс вскочил. —Эндрю. Ты идёшь со мной. Сейчас. Библиотека в предрассветных сумерках была царством теней и страха. Феликс, не зажигая свечи, двинулся к восточному крылу. Эндрю следовал за ним, бесшумный как тень. И там, на столе у окна, в сером свете зари, лежала она. Потрёпанная, в потёртом кожаном переплёте. Феликс не стал её открывать. Он взял платок, аккуратно обернул книгу и протянул Эндрю. —Сожги. В камине моей спальни. Чтобы не осталось ни пепла, ни переплёта. Прямо сейчас. И чтобы никто не видел. Эндрю кивнул и растворился в полумраке. Феликс остался один, глядя на пустой стол. Его разум работал лихорадочно. Зачем? Что в той книге должно было зацепить Хёнджина? Что-то, связанное с его прошлым? С его отцом? С болезнью короля? Он сжал кулаки. Он не даст этому яду достичь цели. Но он опоздал. Когда Феликс вернулся в свою спальню, где в камине уже весело потрескивал огонь, пожирая древние страницы, на его столе лежал другой предмет. Не книга. Маленький, грубо сработанный из ольхи свисток. Рядом — смятый клочок пергамента с одним словом, написанным углём, узнаваемым стремительным почерком: «Спасибо». Хёнджин уже был в библиотеке. Увидел книгу. И, видимо, успел её пролистать. И понял. И… принял меры? Забрал что-то? А свисток… это был знак. Знак того, что он увидел ловушку и не попался. Или что он что-то узнал и теперь предупреждает. Феликс взял свисток. Он был лёгким, тёплым от чужого прикосновения. Он поднёс его к губам, но не засвистел. Просто почувствовал на губах шершавость дерева. Это было больше, чем сообщение. Это было доверие. Хёнджин рискнул оставить след, зная, что только Феликс поймёт. Он спрятал свисток во внутренний карман дублета, прямо у сердца. Пламя в камине догорало, озаряя его лицо жёстким, решительным светом. Первый ход был сделан. Они его парировали. Но игра только начиналась. И теперь у Феликса было два приоритета: защитить отца и раскрыть заговор. И защитить этого безумного, отважного, невыносимого шута, который одним угольным наброском и деревяшкой смог сказать больше, чем всеми своими выученными шутками. На следующее утро, когда Феликс выходил на утреннюю прогулку, он увидел Хёнджина в саду. Шут, как обычно, кормил ворон с руки, громко рассказывая Карлуше о глупости ранних птах. Их взгляды встретились на секунду. Никаких кивков, никаких улыбок. Но в глазах Хёнджина промелькнуло что-то — не благодарность, а признание. Признание равного. Союзника. И что-то ещё, глубоко спрятанное, что заставило сердце Феликса сделать лишний, тяжёлый удар. Хёнджин отвернулся первым, залпом выпалив какую-то похабную шутку проходящему мимо пажу. Феликс продолжил путь, пальцы в кармане невольно сжимая тёплый деревянный свисток. Пусть герцог строит свои козни. Пусть подбрасывает книги и шепчет слухи. У него теперь был свой шпион, свой стратег, свой… . Запертое в пёстрых лохмотьях и отточенное годами молчаливой войны. И эта мысль была и опасной, и самой утешительной за долгое время. *** А в своей потайной комнате герцог Кассиан слушал доклад того же бесстрастного человека. —Книга исчезла. Её не передали библиотекарю. Служанка говорит, что положила на стол, но утром её там не было. Принц Феликс посещал библиотеку на рассвете. Один. С ним был его оруженец. —И наш шут? —Был в архивах в своё обычное время. Вёл себя… как обычно. Герцог задумчиво постучал пальцами по ручке кресла.План «А» не сработал. Принц оказался бдительнее и быстрее, чем он ожидал. Значит, связь между ними крепче. Опаснее. —Что ж, — тихо произнёс герцог. — Переходим к плану «Б». Если нельзя посеять сомнение через прошлое… посеем раздор через настоящее. Подготовь письмо. В нём должны быть детали, которые знают только король и его шут. Детали о приступах. Пусть оно «случайно» попадёт не к тому, к кому должно. Пусть принц увидит, что его доверенный лицо ведёт тайную переписку… с неизвестным. И пусть сам додумает худшее. Он улыбнулся.Любовь и доверие были прекрасны. Но достаточно одной хорошо подброшенной тени, чтобы они начали пожирать сами себя.