Снег на плечах дракона

«В этом году я вел себя плохо. Не слушался, так себе кушал.

Дедушка, ты будешь в ужасе, как в прошлом году, даже хуже…

Говорил слова нехорошие, а те что да, все нарушил.

Ноль выводов из ошибок прошлого, только выводок новых грешков взял на душу…»

      Минуло рождество. Минул новый год. Жизнь продолжалась, но едва ли не для всех вокруг начла играть другими красками. Пока кто-то боролся за лучшее будущее, другому приходилось всё глубже окунаться в своё самосознание, чтобы хотя бы ужиться с новым, непростым и странным – Настоящим.       В католической церкви отзвучали праздничные службы. Всё стало как раньше, вот только на некоторых рядах длинных скамей до сих пор остались едва заметные капельки чужой крови, безжалостно напоминая о не так давно прошедшей «Рождественской  битве». Это мало играло роль для основной массы прихожан. Но всё же, неизменно был один единственный человек, для кого эти красные капельки на лакированном дереве, были сродни гвоздям, вбитых в запястья Христа.       Шиба Тайджу сидел отдельно от случайных людей, заглянувших будничным вечером помолиться и послушать распевы хора. Взгляд его жёлтых глаз, пустой и глубокий не выражал ни злобы, ни печали. Он цеплялся глазами то за яркие витражи за спинами вокалистов в белых мантиях, то за трепещущий огонь восковых свечей. А в голове творился сущий хаос, перемешенный с песней о благословении божий матери и собственными думами. Что-то в нём сломалось, пошатнулось, дало трещину. Его монолитная уверенность в своей силе и праве уже не казалась надежным фундаментом, а скорее стала зыбкой почвой на чужой земле. Даже былая вера пошатнулась…

«Я хотел бы найти себя утром под ёлкой сильным, хорошим и добрым.

В подарочной упаковке с локтями, лентой прижатыми к ребрам.

Красношубый Всевышний пролез бы в трубу и под ёлку ёлкой меня положил,

Классный был бы подарок, жаль его я не заслужил…»

      В ежеминутной борьбе со своими чувствами и эмоциями, что терзали душу больше обычного, Тайджу, мнивший себя сильнейшим, потерял покой. Не осталось «Черных драконов». Не осталось былого привычного хода вещей. Весь мир вокруг сдвинулся с места, и казалось, что только он остался на месте. Эту тяжесть понял бы каждый, кто хоть что-нибудь прожил, но он был один. Вне общества, вне системы, вне семьи.       На короткие пол минуты, где-то под ребрами что-то заныло, как старая рана. Хор умолк давая соло молодой девушке в центре. В теплом свете свечей кажа её была чистой и светлой, ярко контрастировала с густыми темными волосами собранными в две широкие косы. Лёгкая улыбка и нежные ноты заставляли людей вокруг улыбаться в ответ. Кто-то пустил скупую слезу и сложил ладони в мольбе. Но зеркало души, отражало в незнакомой солистке что-то настолько же непомерно тяжелое, что притаилось в сердце великана на задних рядах…       Хор покинул сцену под скудные овации не многочисленных зрителей и народ поспешил покинуть церковь. Наверняка всех их ждали дома. Тайджу же не спешил уходить. Прохладный ветер ударил в спину из-за распахнувшихся дверей. Пастор поджигал затушенные сквозняком свечи и терпеливо ждал, пока последний гость покинет чертоги храма или же решится подойти на исповедь. Шиба встал со своего места, покосился на тёмно-алое пятно у своих ног. Воспоминания о поражении мелькнули перед глазами яркими картинками и натянули нервы до предела. Хладнокровная суровость сменилась злобным оскалом, руки сдались в кулаки. Захотелось что-нибудь сломать. Вот только эти позывы не имели никакого смысла. К тому же, сломанное однажды – не сломаешь дважды.       Он вышел на улицу. Тихий вечер накрыл улицы родного города тревожной тишиной и мраком. Улицы опустели, не проезжали мимо автомобили. Только приглушенный свет фонарей наполнял пространство признаками жизни. Одинокий вытянутый силуэт, стоял по ту сторону церковной ограды. Кто-то так же как и он, не спешил в тепло родного дома.  Тайджу поправил воротник куртки, когда колкий мороз коснулся шеи. Он бы ушел не обратив внимание на случайного прохожего, но какое-то немое любопытство, пришедшее внезапно, как наваждение, все таки заставило остановиться у железных ворот церкви и посмотреть на человека в паре метров от него.       Бежевое пальто и выцветший красный шарф. Темные волосы, собранные в две косы. Девушка из хора, чей голос ненадолго заставил его вернуться в реальность, стояла прислонившись спиной к забору с крестами. Не обратив на него внимание она достала из кармана бледно зеленую картонную коробочку и неторопливо вытянула из неё тонкую сигарету. Зажала в губах и плавно присела на корточки.       Это без сомнений была та девушка. Её голос трогал сердца, а вид у неё такой такой же измотанный, как будто она держала на своих тонких плечах целый мир. Сигарета? Рядом с церковью? Противоречия сплелись в её образе так же, как сплетались в тугой узел внутри него. По какой-то неведомой причине, в незнакомке он видел отражение собственной усталости. Тайджу прячет руки в карманы и медленно подходит к ней, остановившись на почтительном расстоянии. Смотря сверху вниз, она показалась маленькой и неестественно суровой с этой сигаретой во рту. Кремень дешевой зажигалки в бледных ручках предательски не хотел выдавать искру и огонёк зажегся только в тот момент, когда она оторвала от него пристальный взгляд своих зеленых глаз и посмотрела на высокого крепкого молодого мужчину рядом.       Лицо его по прежнему выражало суровость и уже привычную призрачную злобу. Брови сошлись к переносице, а взгляд был острым, как у дикого зверя. Но она не выказала страха. Смотрела на него с такой равнодушной усталостью, словно готова была смириться с тем, что сейчас могут вцепиться в глотку и выпустить наружу всю бьющую по венам кровь. — Что? Церковные правила читать будешь? – тихо, но с упрямым вызовом выдает она. Огонек потух. И она снова переключает своё внимание на огниво в руке.       Тайджу глубоко выдыхает. Теплый пар касается лица, когда он делает шаг ему на встречу. Так же, оперившись на холодный метал, присаживается рядом и достает из недр темной куртки помятую пачку собственных сигарет. Крепких и не столь изящных. Он протягивает открытую упаковку ей, зная, что скорее всего солистка откажется. Но это единственный язык, который он понимает. Язык немного товарищества, общности через привычку и усталость. Простой, казалось бы жест, без словно говорящий: «Я здесь и я такой же. Нам не обязательно говорить.» Девушка качает головой и прикуривает свою. Лениво протягивает зажигалку в качестве ответного жества, от чего хмурый здоровяк не отказывается. — Правила, — мрачно и привычно грубо, запоздало отвечает Тайджу. Затягивается никотиновой дохой и продолжает фразу, только оторвав сигарету от зубов, — Никогда не умел их читать. Только нарушать. — Понятно, — стряхивая пепел отвечает она, — Ты из тех, кто верит, что силой можно всё решить. — Раньше был таким, — удивительно искренне для самого себя отвечает он, — Сейчас уже не уверен.       Он морщится ещё больше. Становится противно. Не от ситуации или неловкого диалога. А от собственных слов. В них слабость. В них жалость. Всё то что он призирает людях и стальной рукой искоренял в себе. И легче вовсе не становится, нутро противится этому. А душа требует. Оказывается самая сложная битва – это бой с самим собой.       Воцаряется тишина. Здесь и сейчас, под стальным темным небосводом сидели двое. Каждый, по своему раненый зверь. Незнакомые друг для друга, чужие, но равные. И в этом молчании царило нечто, что давало комфорт. Молчание было не гнетущим, а скорее дающим приют, где не нужно было ничего доказывать. Фонарь над ними моргнул от перепада энергии. А с неба, крупными хлопьями начал падать снег. Медленно опускался на землю и таял в темноте.       Девушка затянулась и выдохнула струйку дыма, тут же смешавшуюся в мерзлым паром. — Похоже, небо решило посыпать нас пеплом. Чтобы скрыть всё некрасивое, — она нарушила тишину первая. Сказала не глядя на него, наблюдая за тем, как снежинки исчезают на асфальте. — Пепел не скрывает, — его голос прозвучал глухо, но уже без привычной грубости, — Он только напоминает о том что сгорело.       Это была неожиданно глубокая мысль для него и внутри снова что-то заныло. Темноволосая девушка из хора наконец повернула голову и внимательно посмотрела на него. При тусклом свете фонаря его массивная фигура казалась менее устрашающей и более… Уставшей? Как старый потрескавшийся утес, готовый вот-вот превратиться в щебень под гнетом стихии. — Сею Макио. – коротко представилась она. — Шиба Тайджу, — все так же не опуская к ней взгляда ответил юноша. — Я видела тебя в церкви ранее. Сегодня ты не похож на человека, пришедшего на службу по привычке.       Тайджу коротко, безрадостно усмехнулся. Проницательности ей было не занимать, хватало с лихвой на двоих. — Привычка? Нет. Я надеялся найти ответы или хотя бы тишину. — И как? Нашел?       Парень покачал головой смотря на тлеющий кончик сигареты. — Тишину – да. Ответы – нет. Только ещё больше вопросов. К себе, в основном. Бог, должно быть меня ненавидит, раз уж посылает испытание за испытанием. — Бог не умеет ненавидеть и не посылает нам испытаний, с которыми мы не смогли бы справиться.       Клишированный ответ. Такой выдает каждый знающий себе цену проповедник. И чувствовалось, что этот разговор будет окончен, как только табак истлеет до самого фильтра. Прерывать же его не хотелось. Мир сузился до освещенной точки, в тени которой можно было позволить друг другу недолго побыть собой. Он помолчал, снова подбирая слова, которые ему никогда не приходилось говорить. — А ты? Приходишь сюда чтобы петь? Или чтобы спрятаться?       Рука Макио застыла в паре сантиметров от бледных губ, накрашенных неброским блеском. Кажется, её проницательность становилась заразной. А может была в нём всегда, но не было возможности воспользоваться. Она пожала плечами и снова отвернула голову. — Когда поёшь, теряешь себя в звуке. На несколько минут перестаешь быть собой и растворяешься в тексте. Становишься только голосом. Это полезно, когда быть собой становится невыносимо тяжело.       Тайджу задумчиво хмыкнул и кивнул. В этом кивке было не просто понимание – было признание. — Знакомое чувство, - признался он, — Только я теряю себя не в пении. А в драках. В крике. В чувстве, что всё под контролем, потому что ты сильнее всех, -- снова затянулся и следующий выдох был хриплым и сдавленным, — Но это ложь. Это самая большая ложь...       Признание стоило ему невероятных усилий. Тяжелее чем держать дисциплину в строю или подавлять людей страхом собственной личности. Макио смотрела на него, и впервые за вечер её отстранённость дрогнула. Перед ней уже был не незнакомец и не монстр. А человек, который как и она нес на душе камень непомерной тяжести. — А что, - тихо почти шепотом спросила она, — Что тяжелее всего нести?       Тайджу закрыл глаза и поднял голову к небу, чувствуя, как снег тает соприкасаясь с его горячей кожей. — Знать, что те, кого ты должен защищать, боятся тебя больше, чем любого другого врага.       В этих словах, густой, почти ощутимой, затаилась вся его боль. Весь недавно пережитый позор и прозрение. Хаккай и Юдзуха его ненавидели, это не было тайной. Но в тот злополучный сочельник, жгучий лед в сердце начал трещать. Он сказал это не для того, чтобы вызвать жалость. Он сказал это, потому что в её лице, в её усталости, увидел того, кто не осудит. Потому что она сама, только что, призналась в своём бегстве.

«Понявшим, принявшим, простившим и отпустившим.

В чулке у камина новая карма, Харе Рама, ом, Хари Кришна.

С чистой совесть, разумом, сердцем и лёгкими.

Без желчных речей с подоплёкою, без глума над недалекими…»

      Макио было всего 17 лет, но она уже давно перестала ощущать себя ребенком или хотя бы подростком. Ей приходилось в одиночку нести ответственность за саму себя и стараться сохранить то единственное, что  ещё осталось от прошлой жизни. Отца не стало с пол года назад. Арку всё равно на то, хороший ты человек или плохой, есть у тебя планы на будущее или нет. В глазах смерти – все мы равны. Где-то существовал номинальный опекун в лице матери, которую она не то чтобы хорошо помнила, да и не хотела лишний раз с ней пересекаться. А всё что осталось в наследство – старый спортивный зал и комнатка при нём.       Ей всё ещё надо было учиться, и надо было выживать. Спорт, кикбоксинг – единственный навык, который успела перенять у родителя. И сейчас, она вела занятия для нескольких групп детей по младше, чтобы хоть как-то прорваться. Учеба. Тренировки. Хор по вторникам и четвергам. Нужно выживать и платить деньги за содержание зала, которых и так едва хватала на хоть какую-нибудь стабильность. И вот так день за днём, крутишься как мышка в колесе, лелея мечту о том, что когда-нибудь снова наступит момент, когда не нужно будет быть сильной. Хотя бы на пару минут снова по чувствовать себя маленькой и защищенной! Что сейчас папа вернется, обнимет и скажет: «Я со всем разберусь». Но вместо этого, раз за разом упираешься в холодный надгробный гранит…       Макио смотрела на Тайджу с пониманием. Ей не нужно было знать о нем много, их случайная встреча могла никак не отразиться на будущем и уже завтра раствориться в ежедневной рутине. Однако, раз уж такой большой человек рядом с ней мог позволить себе слабость. Значит могла и она.       Её голова медленно прильнула к его крепкой руке. Уперлась лбом в мягкую ткань куртки окуная в воспоминания, когда будучи ещё девочкой, она так же прижималась к отцу. Вот только сейчас, не ждала от Тайджу привычной поддержки. А он и не мог её дать. Просто на просто не умел.       Прикосновение было легким, как падающая снежинка, но для Тайджу оно обожгло сильнее удара током. Он замер. Сигарета застыла на пол пути к губам. Никто! Никто не прикасался к нему так – без страха, без вызова, без подчинения. Это было прикосновение ищущее опору и первый инстинкт хотел оттолкнуть её. Оттолкнуть всё слабое, всё уязвимое, что можно было использовать против него. Но этот инстинкт был из старой жизни. Из жизни до рождества…       Он медленно, почти неловко выдохнул. Его могучее плечо, обычно напряженное как стальная пружина, под её лбом постепенно расслабилось. Он не обнял её. Не прикоснулся к ней в ответ. Это было бы слишком! Но он позволил ей это сделать. Принимал её вес – не физический, а эмоциональный. И в этом принятии была титаническая для него сила. Они просидели так всего минуту, превратившуюся в целую вечность, под этим тихим снегопадом у церкви. — Мой отец, — голос парня звучал непривычно тихо, грубо от сдерживаемых чувств. Говорил больше в пространство перед собой, чем с ней, — Никогда не учил меня как…       Он замолчал на полу слове, не в силах найти нужных фраз. «Как быть мягким?», «Как утешать?» — Мой – учил, — не отрываясь от его плеча ответила Макио. Слова казались тихими, приглушенными тканью куртки, — Но его больше нет. И кажется, я забыла, как это – не быть одной.       Это была самая горькая и самая исцеляющая правда, которую они могли сказать друг другу в тот вечер. Сигареты истлели, пепел смешался с снегом под ногами. И время их неожиданной встречи подходило к концу. Макио небрежно выкинула окурок куда-то в сторону, но всё ещё не решалась безжалостно поставить точку в этой случайной встрече. — У тебя какие-то проблемы с спортивным залом? – бывший лидер «Чёрных Драконов», несколько неловко отводит в сторону взгляд. Как-то странно признавать то, что он случайно знал. — Откуда ты?... – Наконец-то отслонив лоб, растерянно, но благоговейно задаёт вопрос. Смотрит ему в лицо, а в изумрудно зеленых глазах появляется неподдельно живой огонек. — Случайно услышал твой разговор с пастором на прошлой неделе. Что-то про долги и борьбу в одиночку, -- В его словах не было жалости, не было слежки. Было внимание, — Я не разбираюсь в кикбоксинге. И уж тем более в этом, — Он кивнул туда, где только что к телу прижималась её голова, — Но я разбираюсь в силе. И в том как можно её применить.       Он поворачивается к ней и тень его массивной фигуры загораживает девушке свет. Всё так же грозно хмурится, не улыбается. Она же, не видит в нем опасности, хотя, наверное, стоило бы. В пристальном взгляде ярко желтых глаз нет ни жалости, ни расчета. Только чистая, не отшлифованная решимость. — Позволь мне быть твоей силой.       Это было предложение не бандита, вымогающего дань. Что-то сродни обету. И для него, это был единственный доступный способ сделать первый шаг. Хоть как-то проявить заботу, понятие которое сам же извратил до нельзя. Впервые в жизни, он предлагал свою мощь ни как оружие, а как щит. А в её глазах он уже был не командир жестоких «Черных Драконов», а одинокий великан, который на развалинах своей старой личности пытался построить что-то новое, настоящее. — А что ты хочешь в замен? — Макио задумчиво прикусывает потрескавшиеся от холода губы. Не смотрит на него и не даёт ответ сразу. — Что бы твой голос продолжал петь. Чтобы это место наполняли твои оды во славу спасителя и богородицы, — вставая со своего места честно и прямо отвечает Тайджу, — Чтобы у меня была причина снова  приходить сюда и не потерять веру в господа.       Макио качает головой и сквозь прорезавшуюся улыбку выдает скупой смешок. Выпрямляется и протягивает руку в знак равноценной сделки. — По рукам, Шиба Тайджу. Но предупреждаю, на первом же занятии я заставлю тебя отрабатывать стойку. Ты явно не знаком с основами честного боя.       Губы Шиба растягиваются в привычной широкой улыбке, больше походящей на оскал. Тихую улочку озаряет не в меру громкий, грубый, но искрений смех. — Что, попытаешься меня сломать, тренер? Смотри, не сломайся сама!       Огромная ладонь крепко сжимает руку девушки. В этом молчаливом договоре, скрепленном снегом и общей болью, зарождалось что-то новое. Не симпатия. Не дружба, ещё нет. Но союз. Союз двух одиночек, решивших что стены между ними больше не нужны.

«Я все исправлю. Почтению и налажу.

Если снег прошлогодний на новогодние грабли не ляжет.»